UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

 Рэй БРЭДБЕРИ

   ЖЕЛАНИЕ




Шорох снега коснулся холодного окна. Огромный  пустой  дом  заскрипел
под порывом ветра.
- Что? - спросил я.
- Я ничего не говорил. - Чарли Симмонс, сидевший  передо  мной  возле
камина, встряхивал жареную кукурузу в большой металлической  миске.  -  Ни
слова.
- Черт возьми, Чарли, я же слышал...
Замерев, я смотрел, как снег засыпал  улицы  и  далекие  поля.  Самая
подходящая ночь для привидений, чтобы подкрадываться к окнам и заглядывать
внутрь.
- Тебе померещилось, - сказал Чарли.
Неужели, подумал я. Есть ли голоса  у  природы?  Существует  ли  язык
ночи, времени и снега? Что происходит, что связывает мрак  снаружи  и  мою
душу здесь?
И снег ли шуршал на улице, или это  прошлое,  накопленное  за  долгие
времена, и желания и отчаяния переговариваются на своем языке?
- Боже мой, Чарли, могу поклясться, что только  что  слышал,  как  ты
сказал...
- Что сказал?
- Ты сказал: "загадай желание".
- Я так сказал?
Его смех  не  заставил  меня  обернуться;  я  продолжал  смотреть  на
падающий снег, и я сказал то, что должен был произнести...
- Ты сказал: "Это особенная, прекрасная, странная ночь.  Так  загадай
лучшее, самое дорогое и странное желание, идущее от самого сердца.  И  оно
исполнится." Вот что я слышал, а ты сказал.
- Нет. - Я увидел, как его отражение в зеркале  покачало  головой,  -
Но, Том, ты уже  полчаса  стоишь,  загипнотизированный  снегопадом.  Огонь
гудит в камине. Желания не сбываются, Том. Но... - тут  он  замолк,  но  с
удивлением добавил, - черт возьми,  ты  ведь  с_л_ы_ш_а_л  что-то?  Ладно.
Выпей.


В миске над огнем продолжала  потрескивать  кукуруза.  Он  налил  мне
вина, к которому я не притронулся. Снег  продолжал  равномерно  падать  за
темным окном, невесомый, как дыхание.
- Почему? - спросил я. - Почему такое ж_е_л_а_н_и_е возникло  в  моей
голове? Если не ты сказал эти слова, то кто?
И в самом деле, подумал я,  кто  мы  такие?  Двое  писателей,  поздно
вечером, одни, мой  друг,  приглашенный  на  ночь,  два  старых  приятеля,
привыкшие много разговаривать и болтать о  духах,  испробовавшие  интереса
ради весь этот хлам  вроде  вертящихся  столиков  и  телепатии,  связанные
многолетней  дружбой,  но  всегда  полные  насмешек,  шуток   и   ленивого
дурачества.
Но то, что сегодня вечером происходит за окном, подумал я, прекращает
наши шутки, гасит улыбки. Снег - ты только посмотри! - хоронит наш смех...
- Почему? - спросил за моей спиной Чарли, потягивая вино и  глядя  на
красно-зелено-голубое пламя, а теперь устремив взгляд на  мой  затылок.  -
Почему ж_е_л_а_н_и_е именно в такую ночь? Ведь  это  рождественская  ночь,
верно? Через пять минут родится Христос. Он и зима будут  властвовать  всю
неделю. Эта неделя, эта ночь утверждают, что Земля не погибнет. Зима дошла
до вершины своей власти, и теперь мир движется к свету и весне. Это что-то
особенное. Это невероятно.
- Да, - пробормотал я и подумал о тех древних временах, когда  сердца
пещерных людей умирали вместе с приходом осени  и  уходом  солнца,  и  они
плакали, пока мир замирал в белом оцепенении, а потом  в  одно  прекрасное
утро солнце вставало раньше, и мир был спасен снова, еще ненадолго. - Да.
- Итак, - Чарли прочел мои мысли и отпил немного вина. - Христос  был
обещанием весны, не так ли? В середине самой длинной ночи года содрогалось
Время, а Земля вздрагивала и рождала миф. И что провозгласил этот  миф?  С
Новым годом! Боже мой, ведь первое января - не первый  день  нового  года.
Это день рождения Христа. Его  дыхание  касается  наших  ноздрей,  обещает
весну, с первой же секунды после полуночи. Вдохни поглубже, Томас!
- Заткнись!
- Почему? Ты снова слышишь голоса? Да!
Я повернулся к  окну.  Через  шестьдесят  секунд  наступит  утро  Его
рождения. Какое еще время, пронеслась у меня безумная мысль,  может  лучше
подойти для того, чтобы загадать желание?
- Том... - Чарли тронул мой локоть. Но я  уже  от  всего  отключился.
Неужели это время особое, - подумал я. Неужели святые  духи  проносятся  в
такие снежные ночи, чтобы одаривать нас в  эти  странные  минуты?  Если  я
тайно загадаю желание, то вдруг эта  ночь,  странные  сны,  старые  метели
исполнят его?
Я закрыл глаза. Мое горло сжал спазм.
- Не надо, - сказал Чарли.
Но оно уже трепетало на моих губах. Я не мог  больше  ждать.  Сейчас,
сейчас, подумал я, странная звезда горит над Вифлеемом.
- Том, - выдохнул Чарли, - ради всего святого!
Да, подумал я, ради всего святого, и произнес:
- Мое желание в том, чтобы сегодня ночью, на один час...
- Нет! - Чарли ударил меня, чтобы я замолчал.
- ...пожалуйста, пусть мой отец будет жив.
Стенные часы пробили двенадцать раз.
- О, Томас, - простонал Чарли. Его рука упала с  моего  плеча.  -  О,
Том.
Снежный заряд ударил в окно, проскрежетал и  умчался.  Входная  дверь
распахнулась настежь. На нас хлынул поток снега.
- Какое печальное желание. И... сейчас оно исполнится.
- Исполнится? - Я резко обернулся  и  уставился  на  открытую  дверь,
зияющую, как могила.
- Не ходи, Том, - сказал Чарли.
Хлопнула дверь. Я уже бежал по улице; боже мой, как я бежал!
- Том, вернись! - Голос заглох за моей спиной в крутящейся метели.  -
Н_е н_а_д_о!


Но в эту  первую  минуту  после  полуночи  я  уже  бежал,  ничего  не
соображая, задыхаясь,  приказывая  сердцу  биться,  крови  мчаться,  ногам
бежать и бежать, и я думал: "ОН! ОН! Я знаю, где он! Если желание сбылось!
Я знаю, где он!"
И во всем засыпанном  снегом  городе  начали  бить,  бить  и  звенеть
рождественские колокола. Они окружали меня  и  мчались  за  мной,  пока  я
что-то выкрикивал, спотыкался в снегу и лелеял свое безумное желание.
Дурак, думал я. Он же мертв! Вернись!
Но что, если он  будет  жив,  один  лишь  час  этой  ночью,  и  я  не
п_р_и_д_у, чтобы отыскать его?
Я был уже за городом, без пальто и  шляпы,  но  разгоряченный  бегом;
соленая маска замерзала на моем лице и хлопьями отлетала прочь при  каждом
прыжке  по  середине  пустой  дороги,  по  которой  я  бежал  под  веселые
переливающиеся звуки колоколов.
Порыв ветра остановил меня за углом, где меня ждала темная стена.
Кладбище.
Я стоял возле массивных железных ворот, глядя сквозь  них  невидящими
глазами.
Кладбище напоминало руины древнего форта, взорванного столетия назад,
с  монументами,  глубоко  похороненными  под  снегом  нового   ледникового
периода.
Внезапно я осознал, что чудеса невозможны.
Неожиданно  ночь  превратилась  лишь  в  вино,  разговоры  и   глупое
упрямство, и в мой бег без причины, если не считать  моей  веры,  глубокой
веры в то,  что что-то  с_л_у_ч_и_л_о_с_ь  здесь,  в  этом  снежно-мертвом
мире...
И я был настолько переполнен зрелищем нетронутых могил  и  снега,  на
котором не было ни единого отпечатка ноги, что с радостью утонул бы в  нем
и умер сам. Я не  мог  вернуться  в  город  и  увидеть  Чарли.  Мне  стало
казаться, что все это какая-то злая  шутка  или  же  результат  его  дикой
способности  угадывать   чужие   сокровенные   желания   и   играть   ими.
Н_е_у_ж_е_л_и он шептал у меня за спиной, давал обещания, подталкивал меня
на это? Боже!
Я прикоснулся к воротам.
Что было здесь? Лишь плоский камень с именем и  надписью  "Родился  в
1888, умер в 1957", надписью, которую было трудно разыскать даже в  летний
день, потому что она заросла густой травой и присыпана опавшими листьями.
Я отнял руку от железной калитки и повернулся. И в это  же  мгновение
судорожно вздохнул. Из горла вырвался крик.
Потому что я почувствовал что-то за оградой, возле будки привратника.
Почудилось ли мне там слабое дыхание? Сдавленный крик?
Или дувший оттуда ветер был чуть теплее?
Я судорожно ухватился за калитку и уставился в темноту перед собой.
Да, вон там! Очень слабый след, словно села птица и  пробежала  между
врытыми в землю камнями. Еще миг, и я потерял бы его навсегда!
Я завопил, побежал, подпрыгнул.
Никогда за всю свою жизнь я не прыгал так высоко. Я перемахнул  через
ограду и упал на другой стороне с криком, вырвавшимся изо рта. Помчался  к
будке привратника.
Там в тени, спрятавшись от  ветра  и  прислонившись  к  стене,  стоял
человек с закрытыми глазами и сцепленными на груди руками.
Я  посмотрел  на  него  дикими  глазами.   Рванулся   вперед,   чтобы
рассмотреть.
Я не знал этого человека.
Он был стар. Очень, очень стар.
Должно быть, от отчаяния, я застонал.
Потому что старик поднял дрожащие веки.
И его глаза, смотрящие на меня, заставили меня крикнуть:
- Отец!
Я  потащил  его  туда,  куда  падал  слабый  свет  фонаря  и  ложился
полуночный снег.
А голос Чарли, далеко в заснеженном  городе,  все  умолял:  "Нет,  не
надо, уходи, беги. Это сон, кошмар. Остановись".


Стоявший передо мной человек не знал меня.
Как птицы, застигнутые порывом ветра, его странные, но знакомые глаза
метались по мне. "Кто это?" - читалось в них.
Затем изо рта его вырвался ответ:
- ...ом! ...ом!
Он не мог выговорить "т".
Но он произнес мое имя.
Словно человек, стоящий на краю обрыва  в  страхе,  что  земля  может
снова обрушиться и поглотить его, он вздрогнул и ухватился за меня.
- ...ом!
Я крепко сжал его. Он не упадет.
Сцепившись в объятиях и неспособные сделать  ни  шагу,  мы  стояли  и
медленно раскачивались, двое, ставшие одним, среди бушующей метели.
"Том, о, Том" - снова и снова со стоном произносил он.
Отец, дорогой, думал я, и произносил вслух.
Старик напрягся, потому что за моим плечом он, должно  быть,  впервые
как следует разглядел могилы, безмолвные поля смерти.  Он  резко  вдохнул,
словно крикнув: "Где мы?"
И хотя лицо его  было  очень  старо,  в  момент,  когда  он  понял  и
вспомнил, его глаза, щеки, рот дрогнули и стали еще старше, говоря "Нет".
Он повернулся ко сне, словно ожидая ответа, какой-то охраны его прав,
защитника, который мог бы сказать "нет" вместе с ним.  Но  в  моих  глазах
была холодная правда.
Теперь мы оба посмотрели на неясную дорожку следов,  петлявшую  среди
могил от того места, где он был похоронен много лет назад.
Нет, нет, нет, нет, н_е_т!
Слова вылетали из его рта.
Но он не мог произнести "н".
И получилось извержение: "...ет ...ет ...ет ...ет!"
Отчаянный, надломленный крик.
И затем еще один вопрос отразился на его лице.
- Я знал это место. Но п_о_ч_е_м_у я здесь?

 
в начало наверх
Он сжал меня руками. Посмотрел на свою впалую грудь. Бог наградил нас жестокими дарами. Самый жестокий из них - память. Он вспомнил. И начал расслабляться. Вспомнил, как трепетало его тело, замерло его сердце, захлопнулась дверь в вечную ночь. Он стоял в моих руках очень прямо. В его глазах отражались мелькавшие в голове мысли. Должно быть, он задал себе самый страшный вопрос: - К_т_о сделал это со мной? Он поднял глаза. Его взгляд уперся в меня. - Ты? - спрашивал он. Да, подумал я. Я захотел, чтобы ты был жив сегодня ночью. "Ты!" - закричали его лицо и тело. И затем, вполголоса, последний вопрос. - Зачем? Теперь настала моя очередь замереть в раздумьи. В самом деле, зачем я это сделал? Как только могло прийти в мою голову желание этой ужасной, душераздирающей встречи? Что следовало бы мне сейчас сделать для этого человека, незнакомца, этого старого, потрясенного, напуганного ребенка? Зачем я обнадежил его лишь для того, чтобы послать его обратно в землю, в могилу, к беспробудным снам? Приходила ли мне в голову мысль о последствиях? Нет. Голый порыв вырвал меня из дома и забросил на это поле мертвецов как камень на поляну. Зачем? Зачем? Мой отец, этот старик, стоял теперь, дрожа, в снегу, и ждал моего безжалостного ответа. Снова став ребенком, я не мог выдавить из себя ни слова. Часть меня знала ту правду, которую я не мог сказать. Неразговорчивый с ним при жизни, я стал еще более нем рядом с этой проснувшейся смертью. Правда металась в моей голове, кричала каждой частицей моей души и тела, но не могла прорваться к языку и сорваться с него. Мои крики застыли внутри меня. Время шло. Этот час скоро пройдет. Я теряю возможность сказать то, что должно быть сказано, что следовало сказать тогда, когда он был теплый и ходил по земле много лет назад. Где-то на другом конце страны колокола пробили половину первого этого рождественского утра. Снег падал хлопьями на мое лицо вместе со временем и холодом, холодом и временем. "Зачем?" - спрашивали глаза моего отца, - "зачем ты привел меня сюда? " - Я... - и тут я остановился. Потому что его рука сжала мою. Его лицо нашло свою собственную причину. Это был и его шанс, е_г_о последний час, чтобы сказать то, что он хотел сказать мне, когда мне было двадцать или четырнадцать, или двадцать шесть. Неважно, если я онемел. Здесь, среди падающего снега, он мог найти покой и уйти своим путем. Его рот приоткрылся. Ему было трудно, мучительно трудно произнести старые слова. Лишь дух его внутри истлевшей плоти мог агонизировать и задыхаться. Он прошептал три слова, которые тут же унес ветер. - Что? - выдавил я. Он крепко ухватился за меня и попытался удержать свои глаза открытыми. ему хотелось спать, но сначала его рот открылся и прошептал снова и снова: - ...я... лю... яяяя! Он замолк, задрожал, напрягся и попытался крикнуть снова: - ...я... блю... тебя! - Отец! - крикнул я. - Дай мне сказать это _з_а_ т_е_б_я! Он замер и стал ждать. - Ты пытался сказать "я... люблю... тебя?" - Д-а-а-а! - крикнул он. И, наконец, у него очень ясно вырвалось: - Да! Да! - Папа, - сказал я, обезумев от счастья, боли и утраты. - Папа, милый, я люблю _т_е_б_я. Мы обнялись. И стояли. Я плакал. И увидел, как из какого-то невозможного колодца внутри его ужасной плоти выдавилось несколько слезинок, и, задрожав, заблестели на его веках. Так был задан последний вопрос и получен последний ответ. Зачем ты привел меня сюда? Зачем это желание, этот дар, эта снежная ночь? Потому что нам надо было сказать, прежде чем двери будут захлопнуты и навсегда закрыты на замок, то, что мы никак не могли сказать за всю жизнь. И теперь это было сказано, и мы стояли, держась друг за друга, в этой глуши, отец и сын, сын и отец, части одного целого, внезапно перемешанные радостью. Слеза замерзли на моих щеках. Мы долго стояли на холодном ветру, заметаемые снегом, пока не услышали, как пробило двенадцать сорок пять, а мы все стояли в снежной ночи, не сказав больше ни слова - не нужно было больше ничего говорить - пока, в конце концов, наш час не кончился. И над все белым миром пробившие в это рождественское утро колокола прозвучали в час как сигнал о том, что дар кончился и ускользнул из наших онемевших рук. Отец обнял меня. Замер одинокий удар колокола. Я почувствовал, что отец шагнул назад, на этот раз легко. Его пальцы коснулись моей щеки. Я услышал, как он ушел. Звук его шагов замер вместе с криком внутри меня. Я открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как он идет, уже метрах в ста от меня. Он повернулся и махнул рукой. Завеса снега скрыла его. Как смело, подумал я, идешь ты сейчас туда, старина, и без колебаний. Я зашагал в город. Я выпил с Чарли, сидя у огня. Он посмотрел на мое лицо и поднял молчаливый тост за то, что прочел на нем. Наверху меня ждала постель, похожая на большой белый сугроб. Снег за моим окном шел на тысячу миль к северу, пять тысяч к западу, две тысячи к востоку, сотню миль к югу. Он падал везде и на все. Падал и на две цепочки следов за городом: одна вела в город, другая терялась среди могил. Я лежал в снежной постели. Я вспомнил лицо отца в тот момент, когда он помахал мне, повернулся и ушел. Это было лицо самого молодого и счастливого человека из всех, что я видел. Тут я уснул и перестал плакать.

ВВерх