UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

   Дин КУНЦ

    ДВЕНАДЦАТАЯ КОЙКА




Теперь вот - во тьме и молчании, когда лишь сестрички-железки  жужжат
и  снуют  повсюду,  теперь,  когда  все  ушли,  а  все  вокруг   пропитано
одиночеством, теперь, когда где-то поблизости  от  тебя  витает  Смерть  и
когда мне суждено вскоре оказаться с нею один на один, - вот теперь-то я и
решил рассказать обо всей этой истории. Есть у меня  и  цветные  мелки,  и
пастельные краски, и бумага для рисования,  что  давали  каждому  из  нас.
Может быть, эти записи найдут, и они станут как  бы  голосом  моим,  эхом,
долетевшим из прошлого и нашептывающим нелепые слова. Может быть.
Когда я закончу, мои записи  -  "исторический  документ"  -  придется
припрятать, и места лучше, чем шкафчик-хранилище,  не  найти:  в  нем  уже
полным-полно  разных  бумаг,   так   что   мои   затеряются   среди   них.
Сестрички-железки читать не умеют, зато  всегда  сжигают  все-все  бумаги,
когда ты умираешь. Хранить у себя в  столе  -  дело  пропащее.  Отчасти  и
поэтому место, куда мы попали, становится  храпящим  Адом  -  нет  никакой
возможности связаться с внешним миром. Человеку же потребно выбираться  из
скорлупы и наблюдать, как все неустанно движется, смотреть на  хорошеньких
женщин, на детей и собак - да мало  ли  что  хочет  увидеть  человек.  Его
нельзя держать в пробирке или колбе, будто он  экспонат,  или  засушивать,
как лист гербария, в заброшенной и забытой  папке.  Вот  так,  ломая  свои
хрупкие крылышки о колбу тюрьмы, я и пишу.
Сколько помню, нас всегда было одиннадцать. В  палате  на  двенадцать
коек. Мы знали, что некоторые из нас вот-вот умрут  и  появятся  свободные
места. Приятно было думать о том, что появятся новые  лица.  Из  нас  лишь
четверо прожили тут восемь лет и больше, и мы ценили новичков, ведь с ними
на какое-то время приходило  все,  что  делает  жизнь  интересной  (да-да,
конечно, цветные мелки, пастельные краски,  шашки...  но  они  переставали
увлекать уже после нескольких месяцев).
Был случай, в палату попал настоящий Англичанин - благородные  манеры
и все такое. Дважды бывал в Африке, всласть поохотился там на сафари - вот
ему-то было о чем рассказать. Не один  час  мы  слушали  его  истории  про
"кошек" - гибких, мускулистых, с блестящими, словно полированными, когтями
и желтыми клыками, - звери таились в зарослях, в  засаде,  готовые  рвать,
грызть и трепать неосмотрительную жертву. И еще истории  про  экзотических
птиц. И, конечно, рассказы про чудесные храмы, необычайные ритуалы, сказки
о туземках с гладкой и темной кожей.
Потом Англичанин умер - кровь хлестала у него изо рта и ноздрей.
Новые лица приносили с собой свежие вести и ты вспоминал,  что  жизнь
еще теплится под твоей собственной иссушенной  оболочкой  и  есть  в  этой
искорке  что-то  такое,   что   заставляет   тебя   хотеть   жить.   Либби
(по-настоящему его имя  было  Бертран  Либберхад),  Майк,  Кью  и  я  были
единственными ветеранами. Старичье первого  призыва.  Либби  обошел  меня,
пробыв пациентом одиннадцать лет, мой срок  тянулся  девять.  Кью  и  Майк
имели стаж поменьше: у них выходило по восемь лет на брата. Все  остальные
в палате оказывались временными: кто неделю, кто месяц, кто два, а потом -
с концами; их увозили на каталке и бросали в ревущий огонь Топки, где они,
сгорая, обращались в пепел. Ветеранов радовало, что многие умирали - новые
лица, знаете ли.
И вот как раз  из-за  новенького  я  оказался  теперь  один,  сижу  и
вслушиваюсь в тяжкие взмахи крыльев тьмы.
Новичка звали Гэйб Детрик. Ничего странного: у  всякого  когда-нибудь
было имя вроде Либби, Кью или Майкла. Только этот был молодой! На  вид  не
старше тридцати. Когда мы вечером  отправились  спать,  двенадцатая  койка
пустовала, а проснулись - вот он,  Гэйб,  огромный  голый  парень.  Только
безглазый миг ночи знал, как прикатили  его  и  свалили  на  койку,  будто
здоровенную тушу свежего мяса.
Тут же пошли пересуды, зачем понадобилось привозить  молодого  в  Дом
Бессемейных Престарелых.  Надо  ведь  пятьдесят  пять  лет  прожить,  пока
дождешься, когда они явятся ночью, эти неуклюжие  малиновоглазые  андроиды
без ртов и со светящимися сенсорными проволочными решетками  вместо  ушей,
когда пальнут в тебя снотворным и утащат с собой. Но этот-то, что лежал на
койке, был совсем молодой!
Когда он наконец очухался, молчание обвалилось на всю палату,  словно
затишье после того, как рухнет гигантское дерево на грудь земли и уляжется
- торжественное и мертвое.
Все глаза устремились на него, даже невидящий глаз Кью.
- Где это?.. - спросил "новобранец".
Закончить ему никто не дал, все полезли объяснять, где  он  оказался.
Когда же, наконец, усилием воли он привел потрясенные мозги  в  порядок  и
обрел способность мало-мальски соображать, то возопил почти как  безумный:
"Мне всего двадцать семь! Какого черта! Что тут творится, а?!" Соскочил  с
койки, слегка пошатываясь (ноги еще плохо держали), и заметался по палате,
отыскивая выход. Мы - те немногие, кто мог ходить, - за ним след  в  след,
словно овечки, завидевшие напуганного волка и ждущие пастуха.
В конце концов он заметил сделанную заподлицо дверь и метнулся к ней,
изрыгая все известные ему проклятия, стал колотить по  голубой  облицовке,
хотя ему и намекнули: мол, ничего хорошего из этого не выйдет. Он  колотил
и колотил, орал благим матом, ругался вовсю и опять колотил - до тех  пор,
пока его децибелов достало на то, чтобы включить  "уши"  катившегося  мимо
робота. Это безмозглое чудо на колесиках открыло дверь и поинтересовалось,
что случилось.
- Ты, черт тебя подери, как в воду  глядел  -  кое-что  случилось!  -
заорал Гэйб.
Робот злобно воззрился на него. Вообще-то никакого выражения, как  на
человеческом лице, у роботов нет, это сами пациенты  наделяли  их  лицевые
поверхности каким-нибудь выражением. Тот, что прикатил,  -  мы  звали  его
Дурдок - всегда казался злобным. Наверное, потому что его левый  глаз  был
чуточку тусклее, чем правый.
- Мое имя Гэйб Детрик. Я бухгалтер. Адрес:  Амбридж,  Мордесаи-стрит,
Нижний Уровень, номер 23234545.
Послышался знакомый  щелк,  предшествовавший  всему,  что  произносил
Дурдок, а потом:
- Вам нужна "утка" в койку?
Нам показалось, Гэйб собирается  въехать  кулачищем  прямо  в  злобно
пялившуюся металлическую морду. Кью взвизгнул, будто это уже произошло,  и
прозвучавший в его вопле ужас, казалось, заставил Гэйба одуматься.
- Обед будет подан - щелк,  щелк  -  через  два  часа,  -  проскрипел
Дурдок. - Мне надо выбраться отсюда!
- Вы умираете? - прохрустел человек-железка.
- Мне двадцать семь лет!
- Гэйб бросил это так,  будто  любой,  кто  старше  годами,  -  вроде
древнего папируса: того и гляди растрескается, разломается и рассыплется в
прах. Все мы, я полагаю, чуточку разозлились на него за подобный тон.
- Вам нужна "утка" в койку? - снова спросил робот,  явно  взбешенный.
Программа его содержала ответы на семьсот различных вопросов:  "Можно  мне
"утку"; можно мне еще бумаги; что будет на обед; мне больно". Но  ничто  в
банке памяти не давало указания, как вести себя в сложившейся ситуации.
И тогда Гэйб все-таки ударил. Развернулся  и  со  всего  плеча  резко
выбросил мощную руку. Разумеется, никакого  удара  не  получилось.  Уж  на
такой-то случай, как самозащита от буйных пациентов,  сестричка-железка  в
своей программе кое-что имела.  Моментально  вытянулась  двузубая  штанга,
похожая на вилы, и одним рывком  припечатала  человека  к  полу  -  парень
застыл холоднее вчерашнего блина. А уж, поверьте  мне,  здешние  вчерашние
блины были куда как холодны.
Мы, Либби и я, оттащили парня на койку, соорудили ему  из  изношенных
ночных рубах холодный компресс на лоб.
- Где...
Кью было принялся объяснять все сначала, но его одернули.
- Никогда не пререкайся с робосестрой. Тебе их не одолеть,  -  сказал
Либби. Он знал что говорил, на себе испытал - еще в  первые  свои  годы  в
палате.
Гэйбу с большим трудом удалось принять положение, схожее  с  сидячим.
Он нащупал шишку на голове.
- Эй, ты в порядке? - спросил Кью.
Я помалкивал. Надо сказать, я вообще не из тех, кто много говорит  по
всякому поводу и в любое  время.  Это  напомнило  мне  кое  о  чем.  Либби
частенько говорил об этом, когда я писал свои рассказики, а  потом  роботы
их методически сжигали. Соберет, бывало, гармошкой  губы,  все  в  рубцах,
широко-широко разинет морщинистый рот и скажет: "Ребята, старина Сэм слова
лишнего не выронит, но метит в наши Босуэллы [Джеймс Босуэлл (1740-1795) -
английский писатель, автор биографической книги "Жизнь Сэмюэла  Джонсона"]
выйти. У него из наших общих биографий такое получится -  куда  там  этому
стародавнему невежде!
Что ж, может быть, Либби и прав. Может быть, я и напишу хронику этого
заведения. Может быть, у меня еще хватит времени, чтобы от последней главы
вернуться назад и  написать  все  главы,  что  ей  предшествовали.  Ничего
другого мне теперь не  осталось  -  все  ушли,  и  палата  будто  вымерла.
Молчание давит, я а  не  выношу  молчания.  Ладно.  Как  бы  то  ни  было,
несколько недель Гэйб выглядел старше любого из нас - ходячий покойник, да
и только. Он все-все нам объяснил: и  про  того  старика,  который  жил  в
соседней квартире, и про то, что роботам, видимо, всучили не тот адрес.  А
мы объяснили ему,  что  Бюро  жалоб,  где  бы  работали  люди,  просто  не
существует, и человеческие лица здесь только у пациентов.  Он  колотил  по
двери, получая затрещины от  роботов,  и  в  суровых  испытаниях  постигал
истину. С этой заползавшей ему в душу  истиной,  что  не  бывать  уже  ему
свободным, он мучился до мурашек по коже; эта мысль  беспрестанно  терзала
его, сидела занозой в мозгу - и воля покинула его. Ему было хуже, чем всем
нам. Правда, виду он старался не подавать,  казалось,  будто  справился  с
бедою, и всю энергию он направил на нас, пытаясь развеселить и  подбодрить
стариков. Заботливость и сострадание не иссякали - и чем дольше он  жил  с
нами, тем больше мы черпали из этого источника.
Помню однажды:
- Черт побери, это ты их стащил!  Я  знаю,  что  стащил  их  ты!  Ты,
мамца-свин! Вор!
Хайнлайн, из новых, так побагровел, что нос его стал похож на готовый
извергнуться мощный вулкан, с губ уже сочилась белая лава.
- Брукман, ты лжец. Чего  ты  от  меня  добиваешься?  Зачем  они  мне
сдались, а? Зачем они мне, твои глупые игрушки? - сказал он.
- Я тебя на кусочки изрежу, когда принесут столовые  ножи.  Маленькие
кусочки!
Все повернулись  на  койках,  наблюдая,  как  разворачивается  драма.
Брукман  и  Хайнлайн  считались  приятелями,   это-то   и   помешало   нам
незамедлительно оценить все значение сцены.
Гэйб оказался проворней. Он перемахнул через койку -  просто  взял  и
перепрыгнул через нее,  доставив  немалое  удовольствие  и  тем,  кто  был
прикован к больничной постели, и тем, кто так долго якшался с  ковыляющими
старцами, что успел забыть о юношеской ловкости.  Перемахнул  он,  значит,
через эту чертову койку и оторвал Хайнлайна с Брукманом от пола  -  так  и
повисло у него в каждой руке по сморщенному старческому скелету.
- Эй, вы, парочка, уймитесь! Хотите, чтоб сюда пришел робот и растряс
вас обоих до смерти?
- Этот проклятый жид обозвал  меня  вором!  -  взревел  Хайнлайн.  Он
рвался на свободу, но не мог выжать из  старческого  тела  цвета  лимонной
корки никакой силы.
- Что произошло? - спросил Гэйб, пытаясь разобраться.
- Он украл мои соломинки. Этот чертов мамца-свин стащил...
- Постой, Бруки. Какие соломинки?
Лицо Брукмана приняло вдруг  странное  выражение  -  такое  бывает  у
ребенка, пойманного на запретной игре. Был боец да весь вышел - старик,  с
головы до пят старик.
- Человеку надо хоть что-нибудь... Боже, хоть что-нибудь свое!
- Что за соломинки-то? - снова спросил Гэйб, не понимая, в чем дело.
- Я припрятал бумажные соломинки, что нам давали с  молоком.  Из  них
можно много всего сделать. Например, куклу. Да, почти такую  куклу,  какую
Адель и я подарили нашей Саре, когда та была маленькой. -  В  уголках  его
темных глаз  задрожали  хрустальные  капельки.  Некоторые  из  нас  отвели
взгляд, чтобы не смотреть и не видеть,  но  слова  Бруки  все  по-прежнему
слышали. - Такую же, какая была  у  Сарочки.  Ножки  двигались,  и  всякое
такое, и прыгать могла, и плавать, и все-все... Стоит только  представить,
Боже, стоит только представить - и куколки из бумажки,  это  же  все,  что
захочешь! Или люди, с которыми можно посидеть и поговорить, или птицы, что
умеют летать, или могут стать деньгами: каждая  соломинка  -  пятерка  или
десятка, а то и бумажка в тысячу долларов. С ними можно  делать  все,  что
угодно. Они дают свободу, и снова со мною Адель, и Сара, и...

 
в начало наверх
Я не мог сдержаться и обернулся, потому что сказанное Брукманом пробудило во мне странное чувство. А он закрыл лицо старческими руками - в коричневых пятнах, с барельефами вздувшихся вен. - Ты украл у него соломинки? - сурово спросил Гэйб Хайнлайна. - Я... - Ты украл их! - Это был уже вопль - лицо Гэйба как-то ужасно перекосилось, втянутые губы разошлись, зубы оскалились. Он стал похож на неведомое, бешеное, дикое, голодное животное. - Зачем ему столько? - огрызнулся Хайнлайн. - Ты их украл? - Чертов жид, все копил и копил... Гэйб осторожно опустил Брукмана, а потом с силой стряхнул на пол Хайнлайна. Поднял его опять - и опять стряхнул. - Немедленно отдай соломинки, слышишь? - Пусть поделится... - Быстро! Не то я с тебя шкуру спущу, а кости ему на игрушки отдам! Хайнлайн вернул соломинки. Остаток недели Гэйб провел с Брукманом. Сберегал для старика все свои соломинки и играл с ним в разные игры. В конце недели Хайнлайн умер. Гэйб даже не подумал помолиться вместе с нами, - когда выкатили тело старика. Подозреваю, что и остальные не очень-то выкладывались. Так что, если кто решил, будто Гейб здесь все время пребывал в тоске да печали, то он неправ. Я сказал: Гейб был несчастен. Был, да, но была у него и одна особенность, способность или, если угодно, талант - вызывать смех у других. Всегда у него в запасе имелась шутка, трюк какой-нибудь, и никогда он не упускал случая позабавиться над роботами. Едва сестрички, лязгая и жужжа, принимались развозить завтрак, как Гэйб всегда тут как тут. Пристраивался за жужжащими нянями-железками и, когда они разворачивались, ставил какой-нибудь из них подножку. Гэйб опрокидывал железку и стрелой летел прочь - даже разряд молнии не успел бы его настичь. Немного погодя другие роботы норовисто мчались на помощь своему упавшему товарищу (или подруге - это как посмотреть), подымали его, кудахча при этом (заметьте: каждый божий раз) то, что предписывала программа кудахтать в таком случае: "Как плохо, как плохо. Бедный Брюс, бедный Брюс". Тут все мы прямо-таки стонали от хохота: опять Гэйб учудил ту же шутку! Мы так и не узнали, почему роботов звали "Брюс" - всех до единого. Может быть, просто причуда идиота конструктора с тем же именем. Как бы то ни было, мы хохотали до упаду. - Здорово, Гэйб! - Молодчина, парень! - Ты им еще покажешь, Гэйби! А он расплывался в особой своей улыбке-ухмылке, и все было нормально, и палата на чуток переставала быть палатой. Только для него палата всегда оставалась палатой. Радость никогда-никогда не охватывала его, даже если он по-клоунски забавлял нас. Мы из кожи вон лезли, стараясь хоть как-то расшевелить его, приглашали поиграть в слова или во что-нибудь еще - ничего не помогало. Гейб не был стариком, и ему тут было не место. Хуже всего, что для него не оставалось никакого выхода. И вдруг - совершенно случайно, как порождение одной долгой, ужасной и мерзкой ночи - показалось, что выход найден, что есть способ отомстить роботам. Было это так. Стояла глубокая, темная, словно, крылья летучей мыши, ночь; большинство из нас уснуло. Так бы мы и спали, если б у Либби не упала на пол подушка. В ней он глушил свои рыдания, а когда она упала, у бедняги не хватило ни сил, ни чувства равновесия дотянуться через край высокой кровати до подушки, подобрать ее с пола. Рыдания разбудили нас. Сколько помню, никогда не доводилось мне слышать звук, похожий на тот. Вот уж чтоб Либби заплакал - такого никто не ожидал. Слишком много лет он тут провел, был ветераном, так что разочарование и отчаяние выпорхнули из него давным-давно. Да и не только в том дело. Жизнь его сильно потрепала, так крепко, что плача у Либби просто не осталось. Сам он родился в Гарлеме. Белые родители в Гарлеме - верный признак крайней бедности. Либби рос, меняя один убогий квартал Нью-Йорка на другой. Еще мальчишкой он выучился бить в самые болезненные места, когда незнакомец пытался соблазнить или попросту тащил в кусты. О сексе он узнал в тринадцать лет, не из книжек или разговоров, а прямо так - под лестницей в подъезде жилого дома с женщиной тридцати пяти лет. Позже он попал на корабль, вкалывал палубным матросом, мотался по самым отчаянным рейсам и горбом нажитые деньги, по всей видимости, просаживал на какую-нибудь дамочку, либо терял в драке. Либби слишком много повидал и перечувствовал, чтобы плакать. Но в ту ночь именно Либби изливал свою душу в плаче, лежа на койке. Помнится, я тоже всплакнул - стало жалко Либби. А вот Гэйб оказался первым, кто положил ему руку на плечо. В полутьме палаты мы разглядели, как он присел на край кровати Либби, как полуобнял старика. Потом поднял руку и прошелся по волосам Либби. - Что с тобой, Либ? Либби же лишь плакал да плакал. Во тьме, под мечущимися, словно птицы, тенями мы думали, что если он не остановится, то надорвет себе горло до крови. Гейб просто сидел и пропускал меж пальцев седые волосы, массировал старику плечи и что-то приговаривал, утешая его. - Гейб, о Боже, Гэйб, - всхлипывал время от времени Либби, судорожно хватая ртом воздух. - Что с тобой, Либ? Скажи мне. - Я умираю, Гэйб. Я! Со мной этого никогда не должно было случиться! Я вздрогнул всем телом. Либби уйдет - надолго ли я отстану от него? Да и хочется ли мне отставать? Мы ведь неразлучны. Казалось, уйди он, и мне тоже следует умереть - пусть пихают нас в печь крематория рядышком, бок о бок. Господи, не бери к себе Либби одного! Прошу, прошу Тебя - не бери! - Ты здоров, как крыса, и проживешь до ста пятидесяти лет. - Нет, не доживу... - Либби задохнулся, пытаясь унять слезы, но они все катились из глаз. - Что-то болит? - Нет. Пока нет. - С чего ж ты тогда вздумал, что умираешь, Либ? - Не могу помочиться. Черт побери, Гэйб, я не могу даже... И тогда мы разглядели, как Гэйб поднял тощее, морщинистое тельце, которое мы звали Либби, Бертраном Либберхадом, и прижал его к своей молодой груди. Какое-то время он молчал в темноте, потом спросил: - И давно? - Два дня. Боже, я лопну! Старался вовсе не пить, только... Гэйб вжимал Либби в себя, будто засохший старец мог перенять силу от цветения его молодости. Потом он стал покачивать его, словно мать дитя. А Либби плакал - тихо-тихо. - У тебя была когда-нибудь девушка, Либ? Не просто так, на раз, а особенная, одна-единственная на свете? - спросил вдруг Гэйб. Мы увидели, как от молодой груди приподнялась старческая голова - на дюйм, не больше. - Что? - Девушка. Особенная девушка. Такая, чтоб когда идет или говорит, то словно запах клубники чувствуешь? - А как же, - в голосе Либби теперь слышалось не так уж много слез. - Конечно, была у меня такая девушка. В Бостоне. Итальянка. Черные волосы и глаза, как шлифованный уголь. Хотела за меня выйти, было дело. - Любила? - Ага! И дурак же я был. Любил ее, да слишком глуп был, чтобы это понять. - У меня тоже девушка была. Бернадетт. Звучит странновато, но это точно ее имя было. А глаза, знаешь, зеленые. - Красивая, Гэйб? - Еще бы! Будто первый день весны, когда знаешь, что стаял снег и малиновка, может, скоро совьет гнездо над твоим окном. Вот какая красавица! - Гэйб, я тебя понимаю. - Либ, а ты напивался когда-нибудь так, чтоб к чертям собачьим, чтоб в стельку, а? - Ну-у! - В голосе Либби снова проступили слезы: - Еще как и еще сколько! Как-то в Нью-Йорке три дня гудели. В облаках, как воздушный змей, летал, уже и понять не мог, где я и что я. - И со мной такое было, - сказал Гэйб. - Тоже в Нью-Йорке. Можно было брать меня и сажать прямо посреди обезумевшего стада, и вряд ли я оказался бы сообразительней скотины. Мне показалось, что у Либби вырвался смешок. Забавный такой легонький смешочек, что обещал унять слезы, но еще не возвещал покоя. - Либ, ты ж еще и моряк и, наверное, повидал мир? - Токио, Лондон, в Австралии две недели... Я побывал в пятидесяти шести странах. - Я видел куда меньше. И тогда из-под мягких крыльев палатной тьмы выпорхнуло, будто мокрота запузырилась в старом горле: - Зато я, Гэйб, сейчас даже помочиться не могу... - Ты любил и тебя любили, Либ. Немного сыщется людей, кто скажет о себе такое. Ты чуть ли не во всех уголках мира побывал и многое повидал. И напивался ты до радостной одури. Не забывай про все это. Тогда-то я и уразумел, что Гэйб вовсе не пытался отвратить старика от мыслей о смерти. Вместо этого он старался убедить его, что и в смерти есть достоинство, что надобно встретить последний час, высоко держа свою облысевшую голову, зная, что жизнь не была ни пустым бочонком, ни высохшим руслом реки. Либби кое-что из этого тоже понял. Он сказал: - Гэйб, но я ведь не хочу умирать. - А кто когда-нибудь хотел, Либ? Я не хочу, и Сэм тоже. - От этого ведь больно! - Ты же говорил, что у тебя не болит? - Я соврал, Гэйб. - Ты здорово старался помочиться? - Последний раз, кажется, даже кровь немного выступила. О, Гэйб, кровь! Я старик, я годами здесь гнил заживо и в глаза не видел ни неба, ни девушек, ни единой газеты, а теперь с конца у меня кровь сочится, а пузо мое вот-вот от напора разнесет в клочья! Гэйб вытащил из койки "утку", поставил ее на пол. - Попробуй еще разок, Либ. - Не хочу. Опять может кровь пойти. - Ну, для меня, Либ. Сделай это. Может, получится. Гэйб помог старику сесть и дал ему "утку". - Попробуй, Либ. - О, Матерь Божья, Гэйб, больно! - Попробуй. Не спеши. Спокойно. Темень нависла ужасающая. - Гэйб, я... не могу я! - Либби плакал и задыхался. Мы слышали, как "утка" упала на пол. А Гэйб уже тихо напевал, прижимая старика к себе: - Либ, Либ, Либ... А Либби только стонал. - Все с тобой будет в порядке. - Я посплю, ладно? Это будет: вроде ты просто заснул - и все. - Точно. Только и всего: просто поспать, просто заснуть. Либби вздрогнул, легкие его - старые, шелестящие, как бумага, - надсадно захрипели. - И роботы ночью спят, Гэйб. Только они всегда просыпаются. В голосе Гэйба сразу что-то изменилось: - Ты это о чем, Либ? - Ну, спят. Подзаряжаются, сами себя к сети подключают. Разве не чертовщина, а, Гэйб? Роботы - а тоже спят. Гэйб положил старика на койку и долго шарил по стене, отыскивая ближайшую розетку. - Черт возьми, Либби, ты не умрешь! Обещаю тебе. Выход есть. Если пережечь предохранители, прихватить всю эту железную публику подключенной к обесточенным розеткам... У некоторых из нас сразу перехватило дыхание. - Либ, ты слышишь меня? - Гэйб уже сам плакал. - Либ? Либби не отвечал и ответить не мог. Он был мертв и лежал вытянувшись на сбившейся в ком старой посеревшей простыне, покрывавшей его провисший матрас. Казалось, это только придало Гэйбу решимости. - Есть у кого-нибудь кусок железки? Что угодно металлическое?
в начало наверх
Все мы были тут крохоборами. У Кью нашлась вилка, он ее припрятал, когда ему однажды по ошибке принесли две. Сам я годами сберегал кусок медной проволоки, когда-то она крепила бирку к сетке моей койки. Много лет назад я обнаружил ее, ползая под койкой и пытаясь дознаться, нельзя ли как-то поправить провал в матрасе. Гэйба чуть не убило током, и все же ему удалось сжечь предохранители: весь заряд из сети всосала старая койка, которой никто не пользовался - никто из живущих, во всяком случае, - койка, соединенная проволочкой со столовой вилкой, которую он воткнул в розетку. Ночное освещение, моргнув, погасло, когда полетели предохранители. Дверь мы вышибали общими усилиями. Здоровые упирались в нее спинами, а инвалиды их подбадривали. Мы и думать не думали о роботах-заменах, что несли дежурную службу, пока основная команда стояла на подзарядке. Где-то в самой-самой глубине сознания, может, мы и предполагали такое. Но перед нами был Либби на койке и Гэйб, за которым мы шли. И нам уже на все было наплевать. Гэйб умер быстро. Во всяком случае, так мне хочется думать. Он рухнул в пламени, вылетевшем из робота-пистолета, - обуглившийся, дымящийся. Остальные сражались, как сумасшедшие. Мне сломали ногу, так что я рано выпал из битвы. А теперь одиннадцать коек пустуют, я лежу на двенадцатой. Тьма окружила плотно, говорить не о чем, да и нет никого, кому можно было бы хоть что-то сказать. Все мои мысли сейчас только о том, о чем пишу. Думаю о Гэйбе, валившем для забавы неуклюжих роботов; думаю о Либби - как Гэйб баюкал его на койке, словно мать своего младенца. И пишу. Гэйб как-то сказал мне, что в моем возрасте быстрее всего забывают то, что случилось совсем-совсем недавно. Я не смею забыть.

ВВерх