UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

   Роберт МАК-КАММОН

ЧИКО




- Все - дерьмо, - объявил Маркус Саломон после  очередного  изрядного
глотка эликсира мудрости.  Он  допил  пиво  и  поставил  глухо  звякнувшую
бутылку на ободранный  стол  возле  своего  кресла.  Шум  выпугнул  из-под
выступающего края переполненной пепельницы прятавшегося  там  таракана,  и
тот бежал в поисках более надежного укрытия. -  Матерь  Божья!  -  возопил
Саломон, поскольку таракан - блестящий, черный экземпляр добрых два  дюйма
длиной - перепрыгнул  на  ручку  кресла  и  заскользил  по  ней,  неистово
перебирая лапками. Саломон ахнул по таракану  пивной  бутылкой,  промазал,
таракан пробежал по креслу вниз, очутился на полу и пулей метнулся к одной
из трещин, которые во множестве тянулись вдоль плинтуса. У  Саломона  было
выпирающее "пивное" брюхо и целый каскад подбородков, однако проворства он
все еще не утратил; во всяком случае,  он  оказался  шустрее,  чем  ожидал
таракан. Выскользнув из кресла,  Саломон  грузно  протопал  по  комнате  и
придавил таракана ногой, прежде чем насекомое сумело втиснуться в щелку.
- Гаденыш! - негодующе кипел  он.  -  Ну,  сволочь  маленькая!  -  Он
перенес на ногу всю  свою  тяжесть,  и  раздавшееся  хруп  превратило  его
презрительную ухмылку в довольную усмешку. - Что, взял я тебя за жопу,  а?
- Он растер таракана по полу, точно это был окурок, и  задрал  ногу,  чтоб
полюбоваться итогом кровавой расправы. Таракана разорвало  почти  пополам,
брюшко вдавилось в половицы. Единственная лапка слабо подергивалась. - Вот
тебе, паразит! - сказал Саломон... но не успел он договорить, как еще один
черный таракан, выскочив  из  щели  под  плинтусом,  побежал  мимо  своего
мертвого товарища в противоположном  направлении.  Яростно  взревев  (крик
этот сотряс тонкие стены и грязное стекло в открытом окошке, выходящем  на
пожарную лестницу), Саломон погнался за ним, тяжело бухая  ногами  в  пол.
Второй таракан оказался проворнее и хитрее первого и  попытался  забраться
под вытертый коричневый коврик, лежавший за  порогом  гостиной,  там,  где
начинался ведший в глубь квартиры узкий  коридорчик.  Однако  Саломон  был
опытным  убийцей;  дважды  он  промахивался,  но  на  третий  раз  оглушил
таракана, и тот  сбился  с  курса.  Четвертый  удар  башмака  о  пол  смял
насекомое; от пятого таракан лопнул. Саломон опустил на таракана все  свои
двести тридцать семь фунтов, растирая его по доскам. В пол снизу застучали
- вероятно, шваброй, - и чей-то голос прокричал: "Эй, там, наверху! Хватит
шуметь! Весь дом развалите, будь он неладен!"
- Я тебе жопу развалю, рыло обезьянское! - заорал Саломон,  адресуясь
к миссис Кардинса, старухе, которая жила этажом ниже.  Сразу  же  раздался
тонкий, взвинченный до бабьего визга голос  мистера  Кардинсы,  в  котором
звучало плохо скрываемое  бешенство:  "Нечего  так  разговаривать  с  моей
женой! Да я к тебе легавых вызову, сволочь!"
- Давай-давай, вызывай! - прокричал Саломон и притопнул еще разок.  -
Может, им захочется потолковать с твоим племянничком про то, кто же это  в
нашем доме всю наркоту продает! Давай, звони! - Это  утихомирило  супругов
Кардинса, а Саломон обеими ногами нарочито громко затопал по  полу  у  них
над головой. Под его тяжестью половицы  пронзительно  заскрипели.  Но  тут
завелся сосед-пьянчуга Бриджер: "Да  заткнитесь  вы  там!  Дайте  человеку
поспать, чтоб вас черти побрали!"
Саломон подкрался  к  стене  и  заколотил  по  ней.  Стояла  середина
августа, было душно, парило, и воздух в квартире словно бы  загустел;  лоб
Саломона блестел от пота, а футболка была в мокрых пятнах.
- Сам туда катись! Кого это ты посылаешь к черту? Вот  приду,  намылю
жопу твою тощую, ты... - Его  внимание  привлекло  какое-то  движение:  по
полу, точно надменный черный лимузин,  мчался  таракан.  -  Сукин  сын!  -
взвизгнул Саломон, в два прыжка догнал насекомое и обрушил на него башмак.
Для таракана настал Судный День. Скрипя зубами, Саломон безжалостно давил.
С подбородков капал пот. Хруп - и Саломон размазал внутренности насекомого
по полу.
Уловив уголком глаза еще какое-то движение, он обернулся  -  сплошная
стена живота - и посмотрел на того, кого считал тараканом другой породы.
- А тебе какого черта надо?
Разумеется, Чико не ответил. Он на четвереньках  вполз  в  комнату  и
теперь сидел на корточках, слегка склонив набок непомерно большую голову.
- Эй! - сказал Саломон. - Хочешь  поглядеть  что-то  занятное?  -  Он
ухмыльнулся, показав гнилые зубы.
Чико тоже осклабился. С мясистого смуглого лица глядели разные глаза;
один был глубоко посаженный, темный, а другой - совершенно белый:  мертвый
слепой камушек.
-  Взаправду  занятное!  Хочешь  поглядеть?  -   Саломон,   продолжая
ухмыляться, утвердительно качнул  головой,  и,  подражая  ему,  Чико  тоже
ухмыльнулся и кивнул. - Тогда иди сюда. Сюда, сюда. - Он  показал  пальцем
на желтые, поблескивающие тараканьи внутренности, лежавшие на полу.
Ничего  не  подозревающий  Чико  энергично  пополз  к  Саломону.  Тот
отступил.
- Вот туточки, - сказал он  и  притронулся  к  влажно  поблескивающей
кашице носком ботинка. - А  на  вкус-то  чисто  конфета!  Ням-ням!  Ну-ка,
давай, лизни!
Чико уже  был  над  желтым  мазком.  Он  посмотрел  на  пятно,  потом
единственным темным глазом снизу вверх вопросительно взглянул на Саломона.
- Ням-ням! - повторил Саломон и погладил себя по животу.
Чико нагнул голову и высунул язык.
- Чико!
Высокий, нервный женский голос остановил Чико, прежде чем он добрался
до пятна. Чико поднял голову и сел, глядя на мать. Шея под тяжестью головы
незамедлительно  начала  напрягаться,  отчего  череп  склонился  несколько
набок.
- Не делай этого, - сказала женщина Чико и помотала головой. - Нет.
Чико заморгал здоровым глазом. Он поджал  губы,  беззвучно  выговорил
нет и отполз от дохлого таракана.
София вся дрожала. Она сердито сверкала глазами на  Саломона,  тонкие
руки висели вдоль тела, пальцы были сжаты в кулаки.
- Как ты мог... такое?
Он пожал  плечами;  ухмылка  стала  чуть  менее  широкой,  точно  рот
Саломона был раной, оставленной очень острым ножом.
- Я просто шутил с ним, вот и все. Я не позволил бы ему сделать это.
- Иди сюда, Чико, - позвала София, и двенадцатилетний мальчик  быстро
подполз  к  матери.  Он  притулился  головой  к  ее  ноге,  как  могла  бы
притулиться собака, и София коснулась курчавых черных волос.
- Больно уж серьезно ты все воспринимаешь, - сказал Саломон и  пинком
отправил  раздавленного  таракана  в  угол.  Ему  нравилось  их   убивать;
подбирать трупы было делом Софии.  -  Заткнись!  -  проревел  он  в  стену
Бриджеру - тот все еще кричал, что в этом гнойнике, в этой чертовой  дыре,
ни дна ей, ни покрышки, человеку никогда нельзя выспаться. Бриджер  умолк,
зная, когда не следует лезть на рожон и искушать судьбу. В квартире этажом
ниже чета Кардинса тоже хранила молчание, не желая, чтобы  потолок  рухнул
им на голову. Но в комнате роились иные звуки, долетавшие и  из  открытого
окна, и из нутра убогого дома: неотступный, сводящий с  ума  рев  уличного
движения  на  Ист-Ривер-драйв;  два  голоса,  мужской  и  женский,  громко
переругивающиеся на замусоренном бетонном квадрате, который район именовал
"парком"; рев пущенного на  полную  громкость  стереомагнитофона;  громкое
хлюпанье и урчание  перегруженного  водопровода  и  стрекот  вентиляторов,
которые в жаре и  духоте  были  абсолютно  бесполезны.  Саломон  уселся  в
любимое кресло с продавленным сиденьем, из-под которого свисали пружины. -
Принеси-ка пивка, - велел он.
- Возьми сам.
- Я сказал... принеси пива. - Он повернул голову и уставился на Софию
глазами, грозившими уничтожить.
София выдержала его взгляд. Миниатюрная, темноволосая, с безжизненным
лицом, она сжала губы и не двинулась с  места;  она  походила  на  крепкий
тростник, гнущийся под напором надвигающейся бури.
Большие костяшки пальцев Саломона задвигались.
- Если мне придется встать с этого кресла, - спокойно сказал он, - ты
крупно пожалеешь.
Жалеть Софии  уже  приходилось.  Однажды  Саломон  отвесил  ей  такую
пощечину, что голова у нее три дня  гудела,  как  колокол  Санта-Марии.  В
другой раз он отшвырнул ее к  стене  и  переломал  бы  ей  все  ребра,  не
пригрози Бриджер сходить за полицией. Правда, хуже всего было в  тот  раз,
когда Саломон пнул Чико и синяк с плеча мальчика не сходил целую неделю. В
нынешний переплет они угодили из-за нее, не  из-за  Чико,  и  всякий  раз,
когда страдал сын, сердце Софии разрывалось на части.
Саломон положил руки на подлокотники, готовясь подняться с кресла.
София повернулась и сделала те четыре шага, что отделяли  комнату  от
каморки, служившей кухней. Она открыла тарахтящий холодильник,  содержимое
которого представляло собой сборную солянку:  разнообразнейшие  остатки  и
объедки, коробки со всякой съедобной всячиной и  бутылки  с  пивом,  самым
дешевым, какое нашел Саломон. Саломон вновь устроился в кресле,  полностью
игнорируя  Чико,  бездумно  ползавшего  по  полу  туда-назад.   Тараканище
никчемный, думал Саломон. Следовало бы раздавить это отродье. Избавить  от
жалкого существования, от страданий. Черт, да  разве  лучше  быть  глухим,
немым и полу-слепым? Все равно, рассуждал Саломон, башка у пацана  пустая.
Ни капли мозгов. Даже ходить этот кретин и то не может. Только ползает  на
карачках, путается под ногами, идиот придурошный. Вот кабы он мог выйти из
дома да подсуетиться где-нибудь насчет  деньжат,  может,  было  бы  другое
дело, но, насколько понимал Саломон, Чико лишь занимал место, жрал и срал.
"Ты, ноль без палочки", - сказал он и посмотрел на мальчика. Чико, отыскав
свой обычный угол, сидел там и ухмылялся.
- И чего это тебе все кажется таким смешным, едрена мать!  -  фыркнул
Саломон. - Поработал бы в доках на разгрузке, как я каждый вечер вкалываю,
- небось, поменьше бы лыбился, дебил чертов!
София принесла пиво.  Он  вырвал  бутылку  у  нее  из  рук,  отвинтил
крышечку, отшвырнул и большими, жадными глотками выхлебал содержимое.
- Скажи ему, чтоб перестал, - велел он Софии.
- Что перестал?
- Ухмыляться. Скажи, чтоб перестал лыбиться и  еще  -  чтоб  перестал
глазеть на меня.
- Чико тебе ничего плохого не делает.
- С души воротит смотреть на его чертову уродскую  рожу!  -  закричал
Саломон. Он увидел, как мелькнуло что-то  темное:  мимо  ноги  Чико  вдоль
треснувшего  плинтуса  пробежал  таракан.  По  носу  Саломона   покатилась
бисеринка пота, но он утерся раньше, чем капля  добралась  до  кончика.  -
Печет, - сказал он. -  Не  выношу  жарынь.  Голова  от  нее  трещит.  -  В
последнее время голова у Маркуса Саломона болела чрезвычайно часто. А  все
этот дом, подумал он. Грязные стены и окошко на пожарную лестницу.  Черные
волосы Софии, в тридцать  два  года  уже  пронизанные  седыми  прядями,  и
отчужденная усмешка Чико. Нужна какая-то перемена, смена обстановки, не то
он сойдет с ума. Вообще, какого черта  он  связался  с  этой  бабой  и  ее
дебильным чадом? Ответ был достаточно  ясен:  чтоб  было,  кому  приносить
пиво, стирать шмотки и раздвигать ноги, когда Саломон того  хотел.  Больше
на  нее  никто  бы  не  позарился,  а  тем,   кто   занимался   социальным
обеспечением, довольно было бы  поставить  примерно  одну  подпись,  чтобы
упечь Чико в приют к другим таким же кретинам. Саломон погладил прохладной
бутылкой  лоб.  Поглядев  в  угол,  на  Чико,  он  увидел,  что  мальчишка
по-прежнему улыбается. Так Чико мог сидеть часами. Эта ухмылка; в ней было
что-то такое, что действовало Саломону на  нервы.  Позади  Чико  вверх  по
стене вдруг пробежал здоровенный  черный  таракан,  и  Саломон  взорвался,
словно выдернули чеку. - К чертям собачьим!  -  заорал  он  и  запустил  в
таракана полупустой пивной бутылкой.
София завизжала. Бутылка угодила в стену прямо под тараканом,  шестью
или семью дюймами выше вздутого  черепа  Чико  (но  не  разбилась,  только
расплескала повсюду пиво), упала и покатилась по полу, а таракан  метнулся
вверх по стене и  юркнул  в  щель.  Чико  сидел  совершенно  неподвижно  и
ухмылялся.
- Сдурел! - закричала София. - Псих ненормальный! - Она опустилась на
колени, прижала сына к себе, и Чико обнял ее худыми смуглыми руками.
- Пусть перестанет пялить на  меня  зенки!  Заставь  его!  -  Саломон
вскочил; толстое брюхо и подбородки тряслись от бешеной злобы -  на  Чико,
на черных блестящих тараканов, которых, кажется, приходилось убивать снова
и снова, на простеганные трещинами стены и ревущий шум Ист-Ривер-драйв.  -
Я ему всю харю набок сверну, мама родная не узнает, вот те крест!
София ухватила Чико за подбородок. Тяжелая голова сопротивлялась,  но
Софии все-таки удалось  отвернуть  лицо  Чико  от  Саломона.  Привалившись
головой к плечу матери, мальчик испустил тихий бессильный вздох.
- Пойду прогуляюсь, - объявил Саломон. Ему было досадно - не  потому,
что он бросил в Чико бутылкой; потому, что пиво пропало  зря.  Он  покинул
комнату, вышел за дверь и двинулся в конец коридора, к общей уборной.

 
в начало наверх
София покачивала сына в своих объятиях. "Хватит верещать!" - крикнул кто-то в коридоре. Где-то играло радио, от стены к стене гулял громовой рэп. Откуда-то наплывал горьковато-сладкий запах: в одной из нежилых, заброшенных квартир, служивших теперь прибежищем наркоманам и торговцам наркотиками, химичили с кокаином. Далекий вой полицейской сирены породил за дверью напротив панический быстрый топот, но сирена мало-помалу затихла, и топот смолк. Как она дошла до жизни такой, София не знала. Нет-нет, решила она, неправда. Она отлично знала - как. Обычная история: нищета, оскорбления и жестокие побои от отца - по крайней мере, мать Софии называла того человека ее отцом. По ходу сюжета София в четырнадцать лет становилась дешевой проституткой, промышлявшей в испанском Гарлеме; игла, кокаин, обчищенные карманы туристов на Сорок второй улице. История из тех, что, единожды начав разматывать, обратно уже не смотаешь. Софии случалось оказываться и на распутье, когда требовалось принять решение... но она неизменно выбирала улицу, погруженную во мрак. Тогда она была молода, ее тянуло к острым ощущениям. Кто был отцом Чико, она, честно говоря, не знала: возможно, торговец, который сказал, что он из Олбани и жена к нему охладела, возможно, толкач с Тридцать восьмой улицы, тот, что носил в носу булавки, а может быть, один из множества безликих клиентов, тенями проходивших сквозь одурманенное сознание. Но София знала, что ее грех так раздул голову младенца еще в утробе и превратил малыша в бессловесного страдальца. Грех, а еще то, что как-то раз ее спустили с лестницы с ребенком на руках. Такова жизнь. София боялась Саломона, но боялась и лишиться Чико. Кроме сына, у нее ничего не было и ничего уже не предвиделось. Пусть Саломон жестокий, бесчувственный и грубый, зато он не выкинет их на улицу и не изобьет слишком сильно; уж больно ему нравится ее пособие по безработице плюс те деньги, которые она получает на содержание ребенка с задержкой в развитии. София любила Чико; он нуждался в ней и она не желала отдавать его в холодные, равнодушные руки государственного учреждения. София прислонилась головой к голове Чико и прикрыла глаза. Совсем молоденькой девочкой она часто мечтала о ребенке... и в мечтах дитя представало безупречным, счастливым, здоровым мальчуганом, полным любви, благодати и... да, и чудес. Она пригладила Чико волосы и почувствовала на щеке пальцы сына. София открыла глаза и посмотрела на него, на единственный темный глаз и на мертвый, белый. Пальцы Чико легкими касаниями путешествовали по ее лицу; София схватила руку сына и ласково придержала. Пальцы у него были длинные, тонкие. Руки врача, подумала она. Целителя. Если бы только... если бы только... София посмотрела в окно. В знойных серых тучах над Ист-Ривер виднелся осколок синевы. "Все еще переменится, - зашептала она на ухо Чико. - Не всегда будет так, как сейчас. Придет Иисус, и все изменится. В одно мгновенье, когда ты меньше всего ожидаешь. Придет Он в белых одеждах, Чико, и возложит на тебя руки свои. Он возложит руки свои на нас обоих, и тогда, о, тогда мы взлетим над этим миром - высоко, так высоко... Ты веришь мне?" Чико не сводил с нее здорового глаза, а его ухмылка то появлялась, то исчезала. - Ибо обещано, - прошептала она. - Будет сотворено все новое. Всяк будет здрав телом и всяк обретет свободу. И мы с тобой, Чико. И мы с тобой. Открылась и с глухим хлопком закрылась входная дверь. Саломон спросил: - О чем шепчемся? Обо мне? - Нет, - сказала она. - Не о тебе. - Оно бы лучше. А то как бы я кой-кому не надраил жопу. - Пустая угроза, оба это знали. Саломон рыгнул - отрыжка походила на дробь басового барабана - и двинулся через комнату. Перед ним по полу прошмыгнул еще один таракан. - Едрена мать! Откуда они лезут, сволочи? - Понятное дело, в стенах этих тварей, должно быть, обреталось видимо-невидимо, но, сколько Саломон ни убивал, дом кишел ими. Из-под кресла выскочил второй таракан, крупнее первого. Саломон взревел, вынес ногу вперед и притопнул. Таракан с перебитой спиной завертелся на месте. Ботинок Саломона опустился вторично, а когда поднялся, таракан остался лежать, превращенный в нечто желтое, слизистое, кашицеобразное. - Свихнешься с этими тварями! - пожаловался Саломон. - Куда ни глянешь, сидит новый! - Потому что жарко, - объяснила София. - Когда жарко, они всегда вылазят. - Ага. - Он утер потную шею и коротко глянул на Чико. Опять эта ухмылка. - Что смешного? Ну, придурок! Что, черт побери, смешного? - Не разговаривай с ним так! Он понимает твой тон. - Черта с два он понимает! - хмыкнул Саломон. - Там, где положено быть мозгам, у него большая дырка! София встала. Желудок у нее сводила судорога, зато лицо оживилось, глаза блестели. Бывая рядом с Чико - касаясь его - она неизменно чувствовала себя такой сильной, такой... полной надежд. - Чико - мой сын, - в ее голосе звучала спокойная сила. - Если ты хочешь, чтобы мы ушли, мы уйдем. Только скажи, и мы уберемся отсюда. - Да уж. Рассказывай! - Нам уже приходилось жить на улице. - Сердце Софии тяжело колотилось, но слова, вскипая, переливались через край. - Можно и еще пожить. - Ага, готов поспорить, что люди из соцобеспечения будут в восторге! - Утрясется, - сказала София, и сердце у нее в груди подпрыгнуло; впервые за очень долгое время она действительно поверила в это. - Вот увидишь. Все утрясется. - Угу. Покажи мне еще одно чудо, и я сделаю тебя святой. - Он гулко захохотал, но смех звучал принужденно. София не пятилась от него. Она стояла, вскинув подбородок и распрямив спину. Иногда она становилась такой, но ненадолго. По полу, чуть ли не под ногой у Саломона, пробежал еще один таракан. Саломон притопнул, но проворства таракану было не занимать. - Я не шучу, - сказала София. - Мой сын - человек. Я хочу, чтобы ты начал обращаться с ним по-человечески. - Да-да-да. - Саломон отмахнулся. Он не любил говорить с Софией, когда в ее голосе чувствовалась сила; он тогда невольно казался себе слабым. И вообще, для скандала было слишком жарко. - Мне надо собираться на работу, - сказал он и, начиная стаскивать волглую футболку, двинулся в коридор. Мысленно он уже переключился на бесконечные ряды ящиков, сходящих с ленты конвейера, и на грохочущие грузовики, подъезжающие, чтобы увезти их. Саломон знал, что будет заниматься этим до конца своих дней. Все дерьмо, сказал он себе. Даже сама жизнь. София стояла в комнате, Чико скорчился в своем углу. Ее сердце по-прежнему сильно билось. Она ожидала удара и приготовилась принять его. Возможно, это еще впереди... или нет? Она посмотрела на Чико; лицо мальчика дышало покоем, голову он склонил набок, точно слышал музыку, которую Софии никогда не услышать. Она поглядела в окно, на тучи над рекой. Немного же в небе синевы. Но, может быть, завтра... Саломон уходил на работу. Ему понадобится обед. София вышла в кухню соорудить ему из лежащих в холодильнике остатков сэндвич. Чико еще немного посидел в углу. Потом уставился на что-то на полу и пополз туда. Голова все время норовила клюнуть носом пол, и Чико пережил трудный момент, когда ее тяжесть грозила опрокинуть его. - Горчицу класть? - крикнула София. Чико подобрал дохлого таракана, которого недавно раздавил Саломон. Он подержал его на ладони, внимательно рассматривая здоровым глазом. Потом сжал пальцы и ухмыльнулся. - Что? - переспросил Саломон. Рука Чико подрагивала - совсем чуть-чуть. Он раскрыл ладонь, и таракан, быстро перебирая лапками, пробежал по его пальцам, упал на пол и метнулся в щель под плинтусом. - Горчицу! - повторила София. - На сэндвич! Чико подполз к следующему дохлому таракану. Взял его, зажал в ладони. Ухмыльнулся, блестя глазами. Таракан протиснулся у него между пальцев, стрелой метнулся прочь. Исчез в стене. - Да, - решил Саломон. Он подавленно вздохнул. - Все равно. Сквозь выходящее на пожарную лестницу окошко с Ист-Ривер-драйв несся неумолчный шум уличного движения. Во всю мочь орал стереомагнитофон. В трубах хлюпало и стонало, стрекотали бесполезные в такую жару вентиляторы, и тараканы возвращались в свои щели.

ВВерх