UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

    Клиффорд САЙМАК

ЗЕМЛЯ ОСЕННЯЯ




Он сидел на крыльце в  кресле-качалке,  раскачивался  вперед-назад  и
прислушивался к скрипу половых досок. Через  улицу,  во  дворе  дома,  что
стоял напротив, пожилая женщина срезала хризантемы,  цветы  продолжавшейся
без конца осени. Вдалеке  виднелись  поля  и  леса,  осененные  прозрачной
голубизной бабьего лета. В деревне было тихо,  царил  покой  сродни  тому,
который свойствен старости. Она, казалось, выстроена не для живых существ,
а для фантомов, порожденных рассудком. Другому соседу,  дряхлому  старику,
имевшему обыкновение прогуливаться с палочкой по  заросшей  травой  улице,
появляться было еще рано; что же до голосов детей, он вряд ли  услышит  их
до темноты, если услышит вообще - такое случалось отнюдь  не  всегда.  При
желании он мог бы погрузиться в чтение, однако подобного желания как-то не
возникало. Он мог  также  вновь  взяться  за  лопату  и  в  очередной  раз
перекопать огород, дабы как можно лучше подготовить почву к посадке семян.
Впрочем, какие семена в краю, где не бывает весны? Давным-давно, не зная в
ту пору о  неизбывности  осени,  он  упомянул  о  семенах  в  разговоре  с
Молочником, и тот был буквально шокирован услышанным. Он оставил за спиной
много миль, покинул  мир  горечи  и,  очутившись  здесь,  поначалу  вполне
удовлетворился жизнью в полном безделье, возможностью ничего -  или  почти
ничего - не делать и не испытывать при этом ни стыда, ни чувства вины.  Он
ступил на тихую деревенскую  улицу,  залитую  лучами  осеннего  солнца,  и
первой, кого он увидел, была та самая пожилая женщинам, что жила теперь  в
доме напротив. Она поджидала его у изгороди, как будто  догадывалась,  что
он должен прийти. "Добро пожаловать, - сказала она. - Нынче к нам приходят
немногие. Ваш дом вон тот, через улицу; надеюсь, мы станем  друзьями".  Он
поднес руку к голове, чтобы снять шляпу, совсем забыв, что  никакой  шляпы
нет и в помине. "Меня зовут Нельсон Рэнд, - проговорил он.  -  Я  инженер.
Постараюсь оправдать ваше доверие". Фигура женщины, несмотря на  известную
возрастную  полноту  и  сутулость,  отличалась   несомненным   изяществом.
"Заходите, - пригласила дама. - Я угощу вас лимонадом и печеньями. Правда,
у меня гости, но я не стану  представлять  их  вам".  Он  ожидал  услышать
объяснение, но объяснения не последовало, и потому он направился вслед  за
дамой по выложенной кирпичом дорожке, вдоль которой расположились огромные
клумбы роскошных астр и хризантем, к большому дому.
В просторной гостиной с высоким  потолком  имелся  камин,  в  котором
пылал огонь; в простенках между скрытыми затейливыми шторами окнами стояли
старинные, массивные шкафы. Дама усадила его за столик у камина, сама села
напротив, разлила лимонад и передала Рэнду блюдо с печеньем. "Не обращайте
на них внимания, - посоветовала она. - Им до смерти хочется  познакомиться
с вами, однако я не собираюсь потакать невежливости". Не обращать внимания
было легко, поскольку в комнате, кроме них  двоих,  не  присутствовало  ни
единой живой души.
- Майору  -  он  облокотился  на  каминную  полку,  по-моему,  весьма
развязная поза - не нравится мой  лимонад,  -  продолжала  хозяйка.  -  Он
предпочитает  более  крепкие  напитки.  Мистер   Рэнд,   будьте   любезны,
попробуйте мой лимонад и скажите, так  ли  он  плох.  Уверяю  вас,  вы  не
разочаруетесь, Я приготовила его собственными руками, у меня ведь  нет  ни
служанки, ни кухарки, Я живу одна, и одиночество меня ничуть  не  тяготит,
хотя мои друзья считают иначе и потому заглядывают ко  мне  гораздо  чаще,
чем следовало бы.
Он осторожно пригубил лимонад; тот оказался  поистине  замечательным,
наподобие того, какой он пил в детстве,  четвертого  июля  и  на  школьных
пикниках, - надо же, сколько минуло лет, а вкус не позабылся.
- Превосходно, - похвалил он.
- Дама в голубом, - сказала хозяйка, - которая сидит в кресле у окна,
жила здесь десятилетия назад. Мы с ней были подругами, а потом  она  ушла,
но,  как  ни  удивительно,  частенько   возвращается.   Признаться,   меня
беспокоит, что я никак не могу вспомнить ее имени. Вы не знаете  случайно,
как ее зовут?
- Боюсь, что нет.
- Ну разумеется, разумеется. Вы же новенький. Я совсем  запамятовала;
старость не радость.
Он пил лимонад и  грыз  печенье,  а  хозяйка  все  щебетала  о  своих
невидимых гостях. В конце концов он откланялся, пересек улицу,  подошел  к
дому, который, по словам женщины, принадлежал ему, и лишь  тут  сообразил,
что она так и не представилась.  С  тех  самых  пор  и  по  сей  день  она
оставалась для него просто "дамой с цветами". Когда же он пришел сюда?  Не
вспомнить, как ни старайся.  Все  дело  в  осени.  Как  можно  следить  за
временем, когда на дворе постоянно осень? Все началось в тот  день,  когда
он ехал через Айову, направляясь в Чикаго. Нет; возразил он себе,  раньше,
все началось с прорех, которые сперва не слишком  бросались  в  глаза.  Он
всего-навсего машинально отмечал их, приписывая то  причудам  воображения,
то необычному состоянию атмосферы и преломлению света. Прорехи, прорехи  -
мир словно утрачивал присущую  ему  прочность,  утончался  до  некой  едва
различимой грани между "здесь" и "там". В силу того что  правительственный
контракт так и не  был  заключен,  он  потерял  свою  работу  на  западном
побережье. Подобная участь постигла множество фирм, и  сотни  инженеров  в
мгновение ока превратились в  безработных.  Он  рассчитывал  устроиться  в
Чикаго, сознавая, впрочем, что вероятность успеха крайне мала. Он  твердил
себе, что обладает по сравнению с  товарищами  по  несчастью  целым  рядом
преимуществ: молод, не женат,  несколько  долларов  на  банковском  счету,
никаких закладных под дом, купленных в рассрочку машин или детей,  которых
надо водить в школу. Он одинок, а потому не  обязан  содержать  кого-либо,
кроме себя. Старый дядюшка, человек суровых нравов,  убежденный  холостяк,
который воспитывал Рэнда на своей ферме в гористой висконсинской местности
после того, как родители  мальчика  погибли  в  автокатастрофе,  отошел  в
прошлое,  его  образ  приобрел  размытые  очертания,  постепенно   утратил
знакомые черты. Дядюшку он не любил - не то чтобы ненавидел,  нет,  просто
не любил и потому не заплакал, узнав, что старика  забодал  рассвирепевший
бык. Итак, Рэнд был одинок, настолько, что даже с трудом припоминал, что у
него когда-то была семья.
Он потихоньку копил деньги, откладывал жалкие гроши на  черный  день,
понимая, что в случае чего вряд  ли  сразу  сумеет  подыскать  себе  новое
место: ведь вокруг полным-полно тех,  чья  квалификация  гораздо  выше,  а
послужной список - намного длиннее.
Видавший виды автомобильчик имел одно несомненное достоинство:  спать
в нем было весьма удобно. Что касается еды, тут  Рэнд  поступал  следующим
образом - останавливался время от времени в придорожном  леске  и  готовил
себе на костре что-нибудь горячее. Так он пересек  почти  весь  штат;  уже
начался извилистый подъем на холмы,  что  преграждали  путь  к  Миссисипи,
впереди на горизонте  изредка  мелькали  высотные  чикагские  здания,  над
которыми клубился дым из заводских труб.
Перевалив через холмы, Рэнд въехал  в  городок,  оседлавший  реку  по
обеим берегам. Именно здесь он ощутил и увидел, если можно так выразиться,
ту прореху, о которой и не подозревал раньше.  Она  наводила  на  мысль  о
чужеродности,  нереальности  происходящего,  окрестности  будто   затянуло
пеленой тумана,  которая  закругляла  углы  и  делала  нечеткими  контуры,
напоминая  отражение  на  зеркальной  глади  озера,  зарябившей  вдруг  от
налетевшего ветерка. Прежде, испытывая подобное чувство, он приписывал его
дорожному утомлению, открывал окно, чтобы глотнуть  свежего  воздуха,  или
тормозил, выбирался из машины и принимался расхаживать по дороге,  ожидая,
пока оно благополучно минует. Однако на сей  раз  впечатление  было  столь
ярким, что он даже испугался, испугался за себя, решив,  что  с  ним  явно
творится что-то неладное.
Он нажал на тормоз, остановил машину на обочине,  и  ему  показалось,
что обочина более неровная, чем ей следует  быть.  Он  выглянул  наружу  и
убедился, что дорога изменилась: на  ней  появились  выбоины,  тут  и  там
валялись камни,  довольно-таки  увесистые  булыжники;  некоторые  из  них,
побывавшие, очевидно, под колесами  автомобилей,  превратились  в  скопище
мелких обломков. Он оторвал взгляд от дороги и посмотрел на  город  -  тот
исчез, на его месте громоздились развалины. Рэнд сидел, вцепившись в руль,
и внезапно  услышал  в  мертвой,  неестественной  тишине  карканье  ворон.
Непонятно, с какой стати он  попытался  вспомнить,  когда  слышал  воронье
карканье в последний раз, и тут увидел птиц - черные  точки  над  вершиной
холма. Вдруг он  понял,  что  деревья  тоже  исчезли,  сгинули  в  никуда,
сохранились лишь  почерневшие  пни.  Развалины  города,  приземистые  пни,
хриплые крики воронья - зрелище заставляло трепетать и повергало в панику.
Едва  сознавая,  что  делает,  он  вылез  из  машины.   Впоследствии,
раздумывая над случившимся, он укорял себя за безрассудство:  ведь  машина
была единственным связующим звеном с пропавшей  реальностью.  Вылезая,  он
оперся рукой о сиденье и ощутил  под  ладонью  прямоугольный  предмет,  на
котором его пальцы сомкнулись словно сами собой. Рэнд  выпрямился,  поднес
руку к лицу и обнаружил, что  прихватил  фотоаппарат,  лежавший  рядом  на
сиденье.
Он  продолжал  раскачиваться  в  кресле,  под   которым   по-прежнему
поскрипывали доски, и размышлял о том, что снимки сохранились до сих  пор.
Он давно уже не рассматривал их, очень давно,  ибо,  живя  в  краю  вечной
осени, предпочитал удовлетворять лишь повседневные,  насущные  нужды,  как
будто норовил отвлечься от мыслей о прошлом, отвернуться от того, что знал
- или полагал, что знает.
Решение фотографировать не было сознательным, хотя позже он и пытался
убедить себя, что это не  так  (правда,  рассудок  все  равно  отказывался
внимать); сейчас Рэнд кисло поздравил себя с тем, что сообразил подкрепить
свидетельства памяти, на  которые  никогда  нельзя  полагаться  целиком  и
полностью, кое-чем более надежным и достоверным. Человеческое  воображение
способно  творить  чудеса,  воспроизводить  то,  чего  на  деле  вовсе  не
происходило, поэтому безоговорочно доверять  ему  не  следует  ни  в  коем
случае. Происшествие, если вдуматься, носило  некий  мистический  оттенок,
словно реальность, в которой существовал разрушенный город,  находилась  в
ином измерении и ее нельзя было ни объяснить, ни  рационализировать.  Рэнд
смутно припомнил, как навел фотоаппарат, услышал щелчок затвора и  увидел,
что с холма на него несется целая толпа. Он кинулся к машине, захлопнул за
собой дверцу и включил  зажигание,  намереваясь  сбежать  от  разгневанных
людей, которые находились не далее чем в сотне футах.  Однако  стоило  ему
съехать  с  обочины,  как  дорога  вновь  изменилась,  стала   гладкой   и
устремилась  к  городу,  который  неожиданно  обрел  прежний  облик.  Рэнд
затормозил и обмяк на сиденье; прошло несколько минут, прежде чем он нашел
в себе силы  продолжить  путь.  Теперь  он  ехал  медленно,  ибо  опасался
собственных взвинченных нервов. Он планировал пересечь реку и добраться  к
ночи до Чикаго,  но  действительность  внесла  в  эти  планы  существенные
коррективы. Во-первых, его физическое состояние оставляло желать  лучшего,
а во-вторых, надо было проявить пленку; помимо всего  прочего,  не  мешало
как следует поразмыслить. Поэтому, миновав город, он свернул с  дороги  на
лесную стоянку с местом для костра и старомодной колонкой. В  багажнике  у
него имелся небольшой запас дров. Он  развел  костер,  вытащил  коробку  с
кухонной утварью и провизией, достал из нее кофейник, поставил на  жаровню
сковородку и разбил на ней три яйца. Сворачивая на стоянку, он заметил  на
обочине человека; тот  приближался  неторопливым  шагом  и  остановился  у
колонки.
- Работает?
- Работает, - отозвался Рэнд. - Я только что набрал воды в кофейник.
- Жаркий денек, - сказал мужчина, нажимая на рукоятку. - В такую жару
много не находишь.
- Вы идете издалека?
- Да, уже шестую неделю.
Рэнд присмотрелся к  незнакомцу.  Одежда  того  было  поношенной,  но
чистой, брился он, по всей видимости, день  или  два  назад,  волосы  явно
нуждались в ножницах парикмахера.
Из крана хлынула вода.  Мужчина  наклонился  и  подставил  под  струю
сложенные чашечкой ладони.
- Хорошо, - проговорил он, отдуваясь. - Жажда замучила.
- Как у вас с едой? - спросил Рэнд.
- Плоховато, - ответил мужчина, поколебавшись.
- Загляните в багажник. Там должна  быть  тарелка  с  вилкой,  думаю,
найдется и чашка. Кофе вот-вот сварится.
- Мистер, мне бы не  хотелось,  чтобы  вы  решили,  будто  я  свернул
сюда...
- Забудем, - перебил его Рэнд. - Вы  меня  не  объедите,  тут  вполне
достаточно для двоих.
Мужчина извлек тарелку с чашкой, вилку, ложку и нож, а затем  подошел
к огню.
- Мне как-то не  по  себе,  -  признался  он.  -  Все  произошло  так
быстро... У меня всегда была работа, целых семнадцать лет.
- Держите, - Рэнд положил ему яичницы и принялся готовить порцию  для

 
в начало наверх
себя. Мужчина уселся за деревянный столик поблизости от костра. - Не ждите меня, - сказал Рэнд. - Ешьте, пока горячая. Если хотите, вот хлеб. А кофе будет чуть погодя. - Если не возражаете, я возьму кусочек попозже, - отозвался мужчина. Он назвался Джоном Стерлингом. Интересно, подумалось Рэнду, где сейчас Джон Стерлинг? Бродит по стране, ищет работу, любую - на день, на час? Каково ему без работы после того, как он оттрубил на одном месте семнадцать лет? Вспомнив про Стерлинга, он ощутил угрызения совести. Он был обязан Стерлингу, находился у того в долгу, причем тогда, во время разговора, даже и не подозревал, что подобное случится. Они сидели за столом и говорили, уплетая за разговором яичницу, вытирая хлебом тарелки и попивая горячий кофе. - Семнадцать лет, - рассказывал Стерлинг. - Я работал оператором в одной фирме, которая всегда держалась за меня, а потом выкинула на улицу, меня и сотни других. Нас было много, несколько тысяч, тех, кого взяли и сократили. Нет, фирму я не виню. Они ждали правительственного заказа, а он не поступил, и все остались без работы. А вы? Тоже в таком же положении? - Как вы догадались? - спросил Рэнд, утвердительно кивнув. - По еде. Так ведь дешевле, чем в ресторане, верно? К тому же у вас с собой спальный мешок. Вы спите в машине? - Да, - ответил Рэнд. - Мне проще, чем многим другим, у меня нет семьи. - А у меня есть, - вздохнул Стерлинг. - Жена и трое детей. Мы с женой долго спорили. Она не хотела меня отпускать, но в конце концов я ее убедил. Денег ни гроша, кругом сплошная безработица, - я превратился в обузу, а без меня ей будет легче. Знаете, такой участи не пожелаешь и врагу. Когда-нибудь я вернусь к своим, когда все наладится. Они меня ждут. По шоссе проносились автомобили. Со стоявшего неподалеку дерева соскочила белка, осторожно направилась к столу, но что-то, видно, напугало ее, и она опрометью кинулась обратно. - Не знаю, - проговорил Стерлинг, - возможно, наше общество оказалось нам не по силам. Может, мы переоценили себя. Я люблю читать, всегда любил. Так вот, я обычно размышляю над прочитанным. Похоже, мы перенапряглись. Пожалуй, наши мозги годились для доисторической эпохи. Все шло нормально, пока мы не насоздавали того, чего не в состоянии оказались постичь. Наши мозги, мне кажется, отстали от жизни. Мы выпустили на волю экономических и политических монстров, с которыми не ведаем, как справиться, а значит, не можем подчинить их себе. Может статься, вот причина, по которой мы с вами лишились работы. - Трудно сказать, - отозвался Рэнд, - я как-то не задумывался. - Человек думает, - продолжал Стерлинг, - думает и грезит. Когда идешь по дороге, заняться чем-нибудь иным чаще всего не получается. Он воображает себе всякую ерунду; вернее, ерундой она представляется на первый взгляд, но если присмотреться, начинаешь потихоньку сомневаться. С вами такое бывало? - Иногда. - Меня одолевала одна глупая мыслишка, совсем глупая. Я никак не мог от нее отвязаться, может, потому, что шел пешком. Время от времени меня подвозили, а так я шел себе и шел. Мыслишка вот какая: если идти, не останавливаясь, может, удастся уйти от всего этого? Чем дальше ты ушел, тем меньше у тебя забот. - Куда вы направляетесь? - полюбопытствовал Ренд. - В общем-то, никуда. Просто иду, и все. Через месяц-другой поверну на юг, чтобы обмануть зиму. В северных штатах зимой не слишком уютно. - Осталось два яйца, - сказал Рэнд. - Хотите? - Мистер, я не могу... - Да хватит вам, право слово. - Ну, если вы настаиваете... Только давайте разделим пополам: яйцо мне, яйцо вам. Идет? Пожилая дама кончила возиться с хризантемами и ушла в дом. Издалека доносилось постукивание палки: старый сосед Рэнда вышел на вечернюю прогулку. Заходящее солнце заливало мир багрянцем. Листва на деревьях переливалась всеми оттенками алого и золотого. Рэнд наслаждался игрой красок с того самого дня, как поселился здесь. Трава имела рыжевато-коричневый оттенок: она еще не высохла, однако мнилось, что ее смерть уже не за горами. На улице показался старик. Судя по всему, палка была ему не особенно нужна, он вполне мог бы обойтись без нее. Задержавшись у калитки Рэнда, он произнес: "Добрый вечер". "Добрый вечер, - отозвался Рэнд. - Сегодня прекрасная погода для прогулки". Старик кивнул с таким видом, будто был каким-то образом причастен к тому, что день выдался на славу. "Похоже, - проговорил он, - завтра тоже будет ясно". Затем повернулся и заковылял дальше. Этот обмен мнениями представлял собой нечто вроде ритуала, повторяющегося изо дня в день. Несмотря на чередование дня и ночи, в деревне ровным счетом ничего не менялось. Просиди он на крыльце хоть тысячу лет, сказал себе Рэнд, старик все так же будет проходить мимо и произносить те же слова, как если бы дело происходило не в действительности, а в каком-то фильме, отрывок из которого раз за разом прокручивают зрителям. Время остановило свой бег и зациклилось на осени. Рэнд не понимал этого и не пытался понять, ибо не знал, что тут понимать. Стерлинг сказал, что, возможно, человек перенапряг свой слабый, доисторический рассудок - слабый или грубый, животный? Во всяком случае здесь доискиваться смысла совершенно не стоило. Неожиданно Рэнд осознал, что прежний мир чудится ему некой мифологической конструкцией, столь же нереальной, как и настоящий. Попадет ли он когда-либо в реальность? Хочет ли он ее обрести? Отыскать реальность было очень и очень просто. Следовало всего-навсего вернуться в дом и достать из ящика прикроватной тумбочки фотографии. Они освежат память, поставят лицом к лицу с реальностью. Эти снимки куда реальнее того мира, в котором он находится сейчас, и того, в котором пребывал когда-то. На них изображено то, что не являлось до сих пор человеческому взору, было неподвластно толкованию человеческого разума. Тем не менее они относились к неоспоримым фактам. Камера добросовестно зафиксировала то, что попало в объектив; она не фантазировала, не рационализировала и не страдала провалами памяти. Рэнду вспомнился служащий фотоателье, куда он зашел, чтобы забрать снимки. - С вас три девяносто пять, - сказал тот, протягивая конверт. Рэнд извлек из кармана пятидолларовую бумажку и положил ее на стол. - Простите за любопытство, - сказал служащий, - но где вы снимали? - Это монтаж, - объяснил Рэнд. - Если так, - проговорил служащий, качая головой, - лучшего мне видеть не доводилось. - Он пробил чек и, не закрыв кассу, взял в руки конверт. - Что вам нужно? - спросил Ренд. Служащий перебрал фотографии. - Вот, - произнес он, показывая один из снимков. - Что "вот"? - холодно справился Рэнд. - Человек, который впереди всех, - это мой лучший друг, Боб Джентри. - Вы ошибаетесь, - возразил Рэнд, забрал фотографии и положил их обратно в конверт. Служащий отсчитал ему сдачу, продолжая покачивать головой - озадаченно и, пожалуй, немного испуганно. Не теряя времени, но и не гоня с сумасшедшей скоростью, Рэнд проехал через город, пересек реку и очутился на вольном просторе. Тут он прибавил газу. Взгляд его то и дело обращался на зеркало заднего вида. Служащий был в таком смятении, что с него станется позвонить в полицию. К тому же фотографии могли видеть и другие. Впрочем, полиции опасаться нечего, ведь он не нарушил никаких законов. Разве существует закон, запрещающий фотографировать? Милях в двадцати от реки он свернул с шоссе на пыльную проселочную дорогу и ехал по ней, пока не достиг моста, переброшенного через небольшую речушку. Судя по следам на обочине, место пользовалось популярностью; вероятно, сюда частенько наведывались рыбаки. Правда, сейчас поблизости никого не было. Рэнд полез в карман за конвертом и с удивлением обнаружил, что у него дрожат руки. Итак, что же он наснимал? Он поразился количеству фотографий, ему казалось, что их должно быть раза в два меньше. При взгляде на снимки память ожила и возвратилась, хотя ее образы оставались-таки размытыми и нечеткими. Он вспомнил: ему тогда померещилось, что окрестности затянуты пеленой тумана, однако фотографии представляли тот мир с безжалостной резкостью. Почерневшие развалины не оставляли сомнения в том, что город подвергся бомбардировке; на голой вершине холма виднелись скелеты деревьев, каким-то образом уцелевших среди безумия пожара. Что касается людей, спешивших по склону холма, они попали лишь на одну-единственную фотографию, и удивляться тут было нечему: заметив их, он сломя голову кинулся к машине, ему было не до снимков. Разглядывая фото, Рэнд отметил, что люди были ближе, чем ему показалось в тот момент. Должно быть, они находились там все время, просто он, в своем потрясении, не сразу заметил их. Если бы они не шумели, то без труда застали бы его врасплох. Да, как они близко, можно даже различить отдельные лица! Интересно, кто из них тот самый Боб Джентри, которого узнал служащий из ателье? Рэнд сложил фотографии в конверт и запихнул его в карман пиджака, а затем выбрался из машины и спустился к воде. Ширина речки составляла не больше десяти футов. Под мостом течение слегка замедлялось; здесь было нечто вроде заводи, по берегам которой, похоже, предпочитали устраиваться рыбаки. Рэнд уселся на землю и уставился на реку. Берег нависал над водой козырьком, под которым, на глубине, сновали, должно быть, рыбы, ожидая крючков с насаженными на них червями. Сидеть у воды, в тени раскидистого дуба, что рос за мостом, было приятно и покойно. Где-то вдалеке тарахтела сенокосилка, гладь реки сверкала на солнце, подергиваясь рябью всякий раз, как очередное плавучее насекомое попадало в рыбью пасть. Хорошо, подумал Рэнд, отличное место, чтобы отдохнуть. Он попытался освободить мозг, избавиться от воспоминаний, притвориться, будто ничего не случилось, будто тревожиться совершенно не о чем. Однако его попытки оказались тщетными. Он понял, что должен поразмыслить над словами Стерлинга. "Если идти, не останавливаясь, может, удастся уйти от всего этого?" До какой степени отчаяния нужно довести человека, чтобы он стал задаваться такими вопросами! Или дело тут не в отчаянии, а в беспокойстве, одиночестве, усталости, неспособности, наконец, предугадать будущее? Да, неспособность предугадать будущее или страх перед завтрашним днем. Это волнение сродни знанию о том, что через несколько лет (всего ничего, иначе откуда бы тот тип из ателье узнал своего приятеля на фотографии?) боевая ракета сотрет с лица земли крохотный городок в штате Айова. За что его уничтожать? Обыкновенный провинциальный городок, не Лос-Анджелес, не Нью-Йорк и не Вашингтон, отнюдь не транспортный или промышленный центр, никакое правительство в нем не располагается. Ему достанется просто так, по ошибке, из-за отклонения от программы. Впрочем, какая разница? Вполне возможно, что через те же несколько лет придет конец стране и всему миру. Так оно и будет, подумал Рэнд. Сколько усилий, сколько надежд и упований - и все, все без исключения пойдет коту под хвост. Разумеется, от подобного исхода захочется не то что уйти, а сбежать, рассчитывая найти где-нибудь по дороге забвение. Однако необходимо, чтобы было откуда уйти, ибо так, с бухты-барахты, никуда и ни от чего не уйдешь. Сидя на берегу реки, Рэнд размышлял о том, что сказал Стерлинг, и не торопился прогонять обуревавшие его мысли, которые при иных условиях, в иной обстановке счел бы нелепыми и праздными. Мысли накапливались в его мозгу, как бы порождая новые пространство и время, и вдруг он понял - внезапно и сразу, без утомительных поисков ответа, - что знает, откуда следует начинать. На мгновение ему стало страшно, он почувствовал себя дурачком, угодившим в ловушку собственных бессознательных фантазий. Здравый смысл твердил ему, что так оно на самом деле и есть. Горькие странствия отвергнутого по бесконечным дорогам, шок фотографий, странная, месмерическая притягательность тенистой заводи, словно отделенной от реального мира, - если сложить все вместе, чем не бредовая фантазия? Рэнд поднялся и повернулся лицом к машине, однако перед его мысленным взором по-прежнему маячило то место, откуда следовало начинать. В мальчишеском возрасте, лет девяти или десяти от роду, он обнаружил распадок, не то чтобы овраг, но и не лощину, выводивший от холма, на котором стояла ферма дядюшки, в речную долину. Он был в том распадке один-единственный раз, больше не получилось: работы на ферме вечно было невпроворот. Рэнд принялся вспоминать, что и как, но быстро сообразил, что память вновь подводит его. Ему вспоминался лишь один миг, мгновение истинного волшебства, некое подобие кадра из художественного фильма, картина, которая почему-то запечатлелась в памяти. Почему? Может, потому, что лучи солнца как-то по-особенному осветили тогда местность? Или потому, что у него будто открылось второе зрение? Или потому, что он на долю секунды ощутил истину, соприкоснулся с тем, что лежит за гранью повседневности? Так или иначе, он был убежден, что познал подлинное волшебство.
в начало наверх
Рэнд вернулся к машине, уселся за руль. Он глядел на мост, на реку и поля за ней, однако видел не их, а карту местности. Выехав на шоссе, он повернет не направо, а налево, в сторону города, а там, не доезжая реки, будет поворот на проселок, который, через сотню с небольшим миль, выведет к волшебному распадку. Да, Рэнд видел перед собой карту, и в нем исподволь укреплялась решимость. Однако он сказал себе: хватит глупить, какие еще волшебные долины, поворачивать нужно направо, думать же не о всякой ерунде, а о работе, которая, возможно, ждет его в Чикаго. Тем не менее на шоссе он повернул налево. Попасть сюда было легче легкого, думал он, сидя на крыльце. Никаких блужданий по дорогам, никаких остановок, чтобы узнать, туда ли он направляется. Нет, он вел машину так, словно ехал этой дорогой только вчера. Ему пришлось остановиться у горла долины, ибо проселок внезапно обрывался; он остановил автомобиль и двинулся дальше пешком. Рэнд признался себе, впервые с тех пор, как очутился в деревне, что запросто мог не попасть в нее, пускай даже исходил распадок вдоль и поперек; главное было не найти, а узнать. Ему повезло, он узнал то, что видел и запомнил мальчишкой, узнал и вновь ощутил волшебство. Он отыскал тропинку, которая возникла будто из пустоты, привела его на вершину холма и незаметно перетекла в деревенскую улицу. Он ступил на эту улицу, залитую лучами осеннего солнца, и вскоре увидел пожилую даму, что поджидала его у забора своего дома, как если бы ее заранее известили о том, что он вот-вот подойдет. Расставшись с ней, он зашагал к дому, который, по словам дамы, принадлежал ему. Едва он поднялся на крыльцо, как послышался стук: кто-то стучал в заднюю дверь. - Я Молочник, - объяснил стучавший, когда Рэнд отпер дверь. То был то ли человек, то ли призрак: его облик словно постоянно менялся; стоило на мгновение отвернуться, как создавалось впечатление, что перед вами - совсем другое лицо. - Молочник, - повторил Рэнд. - Что ж, пожалуй, молоко мне пригодится. - Вдобавок, - продолжал Молочник, - могу предложить яйца, хлеб, масло, ветчину и прочее. Вот керосин, теперь у вас есть чем заправить лампу. Дров достаточно, потом наколю еще. Спички и щепки на растопку, как войдете, слева от двери. Рэнд припомнил вдруг, что ни разу не платил Молочнику и даже не порывался заплатить. Молочник был не из тех, при ком можно было упоминать о деньгах. В заказах необходимости, как правило, не возникало: Молочник каким-то образом узнавал, кто и в чем нуждается, не заводя о том разговора. Рэнду стало стыдно при воспоминании о том, какие последствия имела его необдуманная фраза насчет семян. Он поставил в неловкое положение не только Молочника, но и самого себя, ибо, едва слова сорвались у него с языка, он понял, что нарушил некий неписаный закон, который тут обязателен для всех. На дворе постепенно сгущались сумерки. Скоро пора будет готовить ужин. А потом? Почитать? Нет, не хочется. Может, посидеть над планом разбивки сада? Опять-таки нет. Во-первых, у него все равно нет семян, а во-вторых, кто же сажает сад в краю вечной осени? В гостиной дома напротив, просторной комнате с - массивной мебелью и огромным камином, зажегся свет. Старик с палочкой что-то не возвращался, хотя ему давно уже пора было вернуться. Издалека доносились голоса играющих детей. Старость и молодость, подумал Рэнд, старость, которая ни о чем не тревожится, и молодость, которая ни о чем не думает. Однако он не стар и не молод; что же он тогда делает здесь? Рэнд встал, спустился с крыльца и вышел на улицу, пустынную, как всегда. Он медленно направился в сторону парка на окраине деревни, где часто бывал и просиживал часами на скамейке под сенью деревьев. Он был уверен, что найдет там детей, хотя не знал, на чем основывается его уверенность; до сих пор он детей не встречал, лишь слышал их голоса. Он шагал мимо притаившихся в сумраке домов и думал о том, жили ли в них когда-нибудь люди. Сколько вообще жителей в этой безымянной деревушке? Пожилая дама рассуждала о своих друзьях, которые когда-то проживали тут, но потом уехали. Однако вполне возможно, что с возрастом она приобрела привычку выдавать желаемое за действительное. Так или иначе, заметил про себя Рэнд, дома находились в довольно-таки приличном состоянии. Там не хватало черепицы, сям облупилась краска, но нигде не было видно ни выбитых окон, ни прогнившей древесины, ни покосившихся водопроводных труб. Словом, возникало впечатление, что их совсем недавно отремонтировали. Улица привела Рэнда в парк. Он по-прежнему слышал голоса детей, но теперь они звучали приглушеннее не так громко, как ранние. Рэнд прошел через парк и остановился на опушке, глядя на окрестные поля. На востоке вставала луна, полная луна, струившая столь яркий свет, что можно было рассмотреть каждую кочку, каждый куст, чуть ли не каждый листик на дереве, под которым стоял Рэнд. Он осознал вдруг, что луна была полной всегда, она поднималась в небо с заходом солнца и исчезала перед рассветом и выглядела всегда огромной желтой тыквой, этаким вечноспелым плодом, еще одной характерной особенностью края вечной осени. Осознание этого явилось для Рэнда чем-то вроде потрясения основ. Почему, ну почему он не замечал прежде? Ведь он пробыл здесь достаточно долго, чтобы заметить, достаточно долго, в конце концов, смотрел на луну, - и на тебе! А сколько он пробыл здесь - недели, месяцы, год? Он попытался посчитать, прикинуть и обнаружил, что у него ничего не выходит. Ему не от чего было оттолкнуться. Дни тут были похожи друг на друга как близнецы, время текло столь плавно, что трудно было сказать, движется оно или застыло в неподвижности. Детские голоса постепенно отдалялись. Прислушавшись к ним, Рэнд постиг, что они звучат у него в сознании. В действительности же дети давно разошлись по домам. Да, они придут снова, если не завтра, то послезавтра, придут и будут играть и шуметь, но теперь они ушли. Впрочем, какая разница? К чему убеждать себя, что они и впрямь существуют? Рэнд повернулся спиной к полям и побрел обратно. Когда он приблизился к своему дому, ему навстречу из темноты выступила какая-то фигура. Он узнал пожилую даму. Судя по всему, она дожидалась его возвращения. - Добрый вечер, мэм, - поздоровался Рэнд. - Отличная погода, не правда ли? - Он ушел, - проговорила дама. - Ушел и не вернулся, точь-в-точь как остальные. - Вы про старика? - Про нашего соседа, - ответила она. - Старика с палочкой. Я не знаю, как его зовут, никогда не знала. И ваше имя для меня тоже загадка. - Я вам представлялся, - заметил Рэнд, но она не обратила на его слова ни малейшего внимания. - Мы жили почти рядом, - продолжала она, - и понятия не имели, как кого зовут. Мы безымянный народ. По-моему, это ужасно, ужасно! - Я поищу его, - сказал Рэнд. - Он мог заблудиться. - Да, поищите, поищите, - отозвалась дама, - пожалуйста, поищите его. Вам станет легче. Вы избавитесь от чувства вины. Но вам его не найти. Рэнд медленно двинулся в том направлении, какое обычно избирал старик. У него сложилось впечатление, что тот ходил по центральной площади и обратно, но наверняка сказать было невозможно; до сих пор маршрут прогулок старика не представлялся чем-то важным, что заслуживало бы изучения. Едва ступив на площадь, Рэнд углядел на тротуаре некий предмет, оказавшийся при ближайшем рассмотрении стариковой шляпой. Хозяина шляпы нигде не было. Рэнд подобрал головной убор, расправил его и взял за поле, чтобы лишний раз не помять. Площадь нежилась в лунном свете. Посреди нее возвышался памятник неизвестно кому. Обосновавшись в деревне, Рэнд попробовал было выяснить, кого изображает статуя, но потерпел неудачу. На гранитном постаменте не было ни бронзовой таблички с именем, ни выбитой в камне пояснительной надписи. Черты лица статуи сгладились под воздействием времени, плащ, в который облачил изваяние неведомый скульптор, лишал возможности датировать ее по одежде, в позе каменного человека не было ровным счетом ничего примечательного. Статуя стояла на площади немым свидетельством людской забывчивости. Рэнд огляделся по сторонам и, в который уже раз, поразился нарочитой несовременности деревни. Лавка мясника, парикмахерская, кузница, но ни гаража, ни станции обслуживания, ни пиццерии, ни закусочной. Жилые дома рассказывали историю поселения, а площадь словно кичилась ей. Деревня была неизмеримо древней, осколком былого, уцелевшим в урагане времени, кусочком минувшего столетия. Правда, на ней лежал отпечаток нереальности, как будто ее построили специально, чтобы продемонстрировать, каким было прошлое. Рэнд покачал головой. Что с ним сегодня такое? Откуда взялись эти сомнения и подозрения, после стольких-то дней мира и покоя? Рэнд пересек площадь и почти сразу натолкнулся на палку старика. Получается, тот свернул в переулок, рядом с которым валялась его трость? Но почему он бросил палку? Сначала шляпа, потом палка. Что тут произошло? Рэнд вновь огляделся, надеясь уловить в тени какое-нибудь движение, различить на границе света и тьмы чей-то призрачный силуэт, но, как и следовало ожидать, ничего не увидел. Если кто и был на площади, он давно уже ушел отсюда. Шагая переулком, которым, вероятно, проходил старик, Рэнд настороженно всматривался во мрак. Темнота дурачила его, поминутно заставляя напрягаться, а потом, словно потешаясь, отступала, показывая, что волноваться было нечего. Несколько раз он замирал на месте, ибо ему чудилось, что кто-то крадется по улочке, прячась в тени домов, однако тревога оказывалась ложной. Наконец переулок вывел Рэнда на окраину поселения и обернулся утоптанной тропинкой. Рэнд заколебался. Старик потерял шляпу и трость; судя по тому, где он их потерял, он избрал именно этот путь. Если так, значит, он покинул деревню. Может, ему что-то угрожало? Гадать можно было сколько угодно, одна версия представлялась ничуть не хуже другой. Возможно, старик заплутал в ночи, возможно, испугался или ему стало плохо; так или иначе, он наверняка нуждается в помощи. Рэнд устремился вперед. Тропа мало-помалу становилась все менее различимой. По траве прошмыгнул кролик, вдалеке зловеще заухала сова. С запада задувал пронизывающий ветер, он навевал тоску и печаль, свойственные местности, которую населяют лишь кролики да совы. Тропа оборвалась. Рощицы и заросли приземистых кустов сошли на нет; перед Рэндом простиралась травянистая равнина, выбеленная лучами луг, безликая прерия. Рэнд откуда-то знал, что она тянется до самого горизонта. Эта равнина обладала вкусом и запахом вечности. Он вздрогнул и тут же спросил себя, отчего дрожит. Ответ был очевиден: он смотрел на траву, а трава глядела на него, знала и поджидала, манила к себе. Стоит ему войти в нее, и он сгинет навсегда, поглощенный беспредельностью и обезличенностью равнины. Рэнд развернулся и побежал. Ему было страшно, до такой степени, что он не постеснялся бы признаться в этом первому встречному. На окраине деревни он остановился и оглянулся. Трава осталась позади, ее не было видно, однако ему чудилось, что она крадется во тьме, подбирается ближе и ближе, а ветер гонит по ней серебристые волны. Рэнд побежал дальше, но уже не так быстро, вскоре очутился на площади, пересек ее, достиг своего дома. Его удивило, что в окнах дома напротив нет света, однако он не стал задерживаться и направился на ту улицу, которая когда-то привела его сюда. Что-то подсказывало ему, что приспела пора покинуть деревню, распроститься с волшебством вечной осени и всегда полной луны, с безликим морем травы и голосами невидимых детей, со стариком, который канул в небытие, бросив шляпу и трость; что следует отыскать дорогу в прежний мир, где некоторые люди работают, а другие бродят по свету в поисках работы, где происходят мелкие стычки, а фотоаппараты добросовестно фиксируют будущее. Он вышел из деревни. Сейчас, сейчас тропа вильнет вправо, вниз по обрывистому склону, к источнику волшебства, обретенному столько лет спустя. Рэнд двигался медленно и осторожно, пристально глядя себе под ноги, чтобы не прозевать поворот. Путь занял гораздо больше времени, чем он предполагал, и внезапно он понял, что, как бы ни старался, сколько бы ни искал, ему не найти обрывистого склона и тропы, что бежит вниз. Перед ним стеной встала трава. Он догадался, что угодил в западню, что ему не покинуть деревни иначе, нежели как по дороге, избранной стариком, по дороге в никуда. Он не стал приближаться к траве, памятуя о пережитом ужасе. Пускай его назовут трусом, но ужаса с него достаточно. Рэнд возвратился в деревню. На всякий случай он не сводил глаз с тропы, надеясь в глубине души, что вот-вот покажется желанный поворот. Но чуда не произошло, хотя поворот, несомненно, существовал - по крайней мере в ту пору, когда он пришел сюда. Кроны деревьев, сквозь которые пробивался лунный свет, отбрасывали на стены зданий причудливые тени. В доме напротив по-прежнему было темно; вдобавок от него почему-то исходило ощущение заброшенности. Рэнд вспомнил, что не ел с самого полудня, когда утолил голод сандвичем. Надо посмотреть в молочном ящике. Кстати, он заглядывал туда утром или нет? Рэнд направился к черному ходу, возле которого был установлен молочный ящик. Там стоял Молочник, выглядевший призрачнее обычного, что ли, размытее, расплывчатее; шляпа с широкими полями совершенно затеняла его лицо.
в начало наверх
Рэнд ошарашенно уставился на него. Облик Молочника как-то не вязался с лунным светом осенней ночи. Он принадлежал раннему утру, прочие времена суток были не для него. - Я пришел узнать, не требуется ли моя помощь, - сказал Молочник. Рэнд промолчал. Голова у него шла кругом, язык не поворачивался сказать хоть слово. - Вам не нужен пистолет? - справился Молочник. - Пистолет? Зачем он мне? - Вечер доставил вам много неприятностей. Возможно, с пистолетом в руке или на поясе вы почувствуете себя спокойнее. Рэнд заколебался. Ему показалось или в голосе Молочника и впрямь проскользнула насмешка? - Или крест. - Крест? - Распятие. Символ... - Нет, - прервал Рэнд. - Крест мне ни к чему. - Может быть, книгу по философии? - Нет! - воскликнул Рэнд. - Это все в прошлом. Мы верили во все это, полагались на него, а потом оказалось, что полагаться не стоило, и... Он умолк, потому что собирался сказать совсем не то, если собирался вообще. Он ощущал себя марионеткой: слова как будто вкладывал в его уста кто-то другой, а сам он лишь раскрывал рот. - Или вам нужны деньги? - Вы смеетесь надо мной, - вздохнул Рэнд. - Какое у вас право... - Я только перечисляю то, чему привержены люди, - отозвался Молочник. - Скажите мне, пожалуйста, без утайки: можно ли выбраться отсюда? - Вернуться туда, откуда вы пришли? - Да, именно так. - Вам не к чему возвращаться, - проговорил Молочник. - Таков удел всякого, кто приходит сюда. - Но ведь старик ушел! Помните, старик в черной фетровой шляпе, с тросточкой? Он потерял их, а я нашел. - Он не вернулся, - возразил Молочник, - он отправился дальше. Не спрашивайте куда, я все равно не знаю. - Однако вы не станете отрицать, что замешаны в этом? - Я лишь скромный слуга. У меня есть работа, которую я стараюсь выполнять по мере сил. Я забочусь о тех, кто живет здесь, не более того. Рано или поздно наступает время, когда люди уходят. Я бы назвал деревню местом отдыха на пути в неведомую даль. - Местом подготовки, - поправил Рэнд. - Что? - Так, ничего, - пробормотал Рэнд. - Просто сорвалось с языка. Во второй раз, подумалось ему, он произносит то, что вовсе не думал произносить. - Приятнее всего то, - сказал Молочник, - что тут никогда ничего не происходит, и о том не следует забывать. - Он спустился с крыльца на садовую дорожку. - Вы упоминали старика. Так вот, ушел не только он. Пожилая дама тоже. Они оба задержались куда дольше, чем принято. - Выходит, я остался один? Молочник, который направился к калитке, остановился и обернулся. - Скоро придут другие, - проговорил он. - Они приходят постоянно. Что там говорил Стерлинг о переоценке человеком собственных умственных способностей? Рэнд напряг память, но, как ни старался, так и не сумел вспомнить. Но если Стерлинг прав по сути, какая разница, какими словами он выразил свою мысль? В таком случае человеку необходимо место вроде этого, где ничего не случается, луна всегда полная и круглый год осень, да, необходимо - на известный срок. Внезапно у Рэнда возникла новая мысль, и он крикнул вслед Молочнику: - Но эти другие, станут ли они разговаривать со мной? Смогу ли я поговорить с ними? Узнаю ли, как их зовут? Молочник отворил калитку. Судя по всему, он не слышал вопросов Рэнда. Лунный свет утратил толику своей яркости, небо на востоке слегка порозовело - занимался очередной бесподобный осенний день. Рэнд обошел вокруг дома, поднялся на парадное крыльцо, уселся в кресло-качалку и принялся ждать новеньких.

ВВерх