UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

  П.АМНУЭЛЬ

  НЕВИНОВЕН




Одно могу сказать твердо: я невиновен!
Невиновен в том, что в Антарктиде холодно, а на  экваторе  жарко.  Не
виноват, что рыба дохнет в реках. Не  моя  вина,  что  инквизиторы  сожгли
Джордано Бруно. И атомное оружие - тоже не моих рук дело.
Газеты печатают карикатуры. На одной из них я лечу куда-то в ступе, а
за моей спиной чего только не творится: взрывы  звезд,  ураганы,  войны...
Полотно, достойное Босха. Впрочем, газетчики ничего не понимают в науке. А
коллеги-ученые? Ведь каждый из них за  хорошую  идею  готов  продать  душу
дьяволу.  Остроумный  эксперимент,  опровергающий  второстепенную   деталь
старого закона, расценивается в докторскую степень.  А  меня,  ответившего
сразу на множество загадок природы, - под суд...
Я стал козлом отпущения, потому что удивительно вовремя  провел  свой
опыт. Удивительно вовремя. Лет на триста раньше, чем люди доросли  до  его
понимания.
Во мне нет ничего демонического. В Гарварде, где я учился,  говорили,
что я "везунчик". Теоретическая физика входила в меня, как  шило  в  вату.
Лишь немногие знали, чего мне это стоило.  Я  не  спал.  Точнее,  половина
моего сознания бодрствовала круглые  сутки,  а  вторая  половина  дремала,
она-то и занималась научными изысканиями. Лучшие идеи приходят  во  сне  -
это я усвоил еще в колледже. Твердо уверовав в силу интуиции,  я  придумал
себе особый режим тренировок и через пару лет научил половину своего мозга
постоянно находиться в сонном состоянии.  Нормальный  ученый  спит  восемь
часов, а то и меньше. Лучшая половина моего  "я"  спала  круглые  сутки  -
стоит ли удивляться, что нетривиальные идеи посещали меня втрое чаще,  чем
моих коллег?
Я стал хронодинамиком. Это была совсем молодая наука, самая  странная
и неразработанная. Никто  ее  толком  не  понимал,  включая  создателей  -
Рагозина и  Леннера.  Машины  времени  находились  под  строгим  контролем
правительств,  которые,  впрочем,  тоже  не  представляли,  зачем  изучать
прошлое,  если   его   нельзя   изменить?   "Прошлое   может   влиять   на
экспериментатора,  но  не  наоборот"  -  так  гласит   знаменитый   запрет
Рагозина-Леннера. Поэтому я и занялся теорией проникновения - если бы  мои
исследования удались, стало бы возможным не только увидеть прошлое,  но  и
воздействовать на него.
Теперь, сидя под домашним  арестом,  я  начал  догадываться,  что  не
только пиетет перед именами корифеев  мешал  моим  коллегам  работать  над
теорией проникновения. Страх - вот что многих удерживало. Страх, что, если
все удастся, найдется маньяк, который станет  лихо  перекраивать  историю.
Это при существующих проверках  и  контроле!  Даже  сейчас,  когда  машины
времени больше напоминают телекамеры, водитель обвешан  датчиками  больше,
чем космонавт. Контролируются все движения. Да  он  и  мизинцем  не  может
пошевелить вне программы...
В общем, я был доволен: делал,  что  нравилось,  и  никто  не  мешал.
Правда, никто моих работ и не знал - публиковался я редко.  Понимала  меня
лишь моя жена Инее.
Не знаю, стоит ли говорить об этом  на  суде  в  моем  заключительном
слове, но если бы не Инее...  Она  испанка,  горячая  кровь.  На  нас  все
оборачивались, когда мы шли по  университетскому  городку.  "Везунчик",  -
слышал я. Со стороны могло показаться, что мы воркуем, как два голубка. На
самом деле я говорил о теории проникновения, только это  и  занимало  меня
(ту половину моего мозга, которая спала).
Что она  во  мне  нашла?  Характер  у  меня,  можно  сказать,  рыбий.
Темперамента у Инее хватило на двоих - именно она добилась, чтобы мне дали
лабораторию. Ей недоставало мировой славы - так я это сейчас понимаю.
У меня было сорок сотрудников  и  одна  теория.  Да  еще  возможность
доступа к машинам времени, в плане экспериментов я  был  обязан  проверять
собственные выкладки. Час работы на  машинах  времени  стоил  уйму  денег,
особенно если забираться глубоко  в  прошлое.  А  от  моих  работ  скорого
результата не ждали, так что давали только полчаса в  неделю.  Этого  было
достаточно до тех пор, пока я не набрел на метод прыжка.
Вот что удивительно. Когда я рассказал о  своей  идее  Инее,  она  не
отреагировала, будто речь шла о завтрашнем обеде. А ведь  чутье  на  дела,
сулящие в будущем  известность,  было  у  нее  отменным.  Я  доложил  свой
результат на семинаре, а потом на совете  директоров  и,  наконец,  самому
президенту ассоциации хронодинамиков. Никакого эффекта! То есть  никто  не
сказал ни слова против, но и энтузиазма я не встретил. Новая идея? Хорошо.
Вам нужны средства? Пожалуйста, бюджет института  велик,  хронодинамика  в
почете, работайте! Идея была ясной до полной  прозрачности.  Все  смотрели
сквозь нее и не видели, что внутри. Вероятно, так. Вот кого нужно судить -
всех, начиная с моей жены и кончая президентом ассоциации.  Им  ничего  не
стоило удержать меня, я ведь никогда не был склонен к эксперименту.
Метод прыжка известен сейчас каждому  ребенку.  Стоит  ли  повторять?
Разве что вкратце.
Суть такова. Около  двадцати  миллиардов  лет  назад  наша  Вселенная
являла собой кокон из элементарных частиц и излучения. Материя была  сжата
настолько, что не действовали известные нам законы природы.  После  взрыва
этого кокона Вселенная начала расширяться. Образовались галактики, звезды,
планеты, жизнь, разум...
О коконе Вселенной и задумалась однажды та часть моего мозга, которая
всегда спала. Самая протяженная  трасса  в  прошлое  составляла  восемьсот
миллионов  лет.  Иными  словами,  наши  хронодинамики   даже   близко   не
подобрались к самому странному и интересному моменту  в  жизни  Вселенной.
Особых причин не было, просто никому и в голову  не  приходило  забираться
так глубоко. Обычная разобщенность  науки:  историки,  палеонтологи,  даже
геологи осаждали институт просьбами заглянуть в нужный им  отрезок  земной
истории, а  космологи  глядели  только  в  небо.  Радиотелескопы  были  им
привычнее, чем машины времени. А ведь очевидно - вместо двадцати  забросов
на восемьсот миллионов лет можно совершить один на шестнадцать миллиардов.
Преимущества своей идеи я оценил  мгновенно.  Поскольку  в  состоянии
кокона не действуют известные законы природы, то исчезает и самое  понятие
времени. Нельзя сказать, существовала Вселенная в состоянии кокона миг или
вечность. Это все равно что спросить: какую длину имеет фотон?  Время  как
последовательность событий возникло, когда кокон распался. Иными  словами,
было время, когда не было времени. Если так, то не действовал и знаменитый
запрет Рагозина-Леннера - бич хронодинамиков!
В космологии я мало что смыслю и  потому,  естественно,  обратился  к
специалистам. К Дэйву  Миллеру  -  я  отыскал  его  фамилию  на  страницах
"Астрофизического журнала", а телефонная  книга  подсказала  мне,  что  он
живет в нашем университетском городке. Миллер в свою очередь почти не знал
хронодинамики.
- Вы не забыли, - спросил он,  -  что  в  то  время,  когда  не  было
времени. Вселенная была так мала, что ни один атом  не  мог  выжить?  Ваша
машина  времени   окажется   сжата   чудовищным   давлением,   расплющена,
расщеплена, спрессована, раздавлена,  уничтожена  -  вам  известны  другие
синонимы слова "угробить"?
Та часть моего мозга, которая обязана выдавать идеи, не сплоховала, и
я, не успев осознать, что говорю, выпалил:
- Но если исчезает время, то нет и пространства, верно? И раз так, то
не может быть понятия скорости и, значит, понятия давления. Следовательно,
ни  о  каком  уничтожении  говорить  не  приходится.  Атомы  материи  были
раздавлены до наступления состояния кокона,  я  же  проскочу  эту  опасную
стадию на машине времени и тем самым избегну общей участи Вселенной!
Миллер закусил губу - до него наконец дошло все своеобразие ситуации.
Дорого бы он дал, чтобы самому отправиться в кокон  Вселенной,  о  котором
размышлял всю жизнь! Мог ли я тогда думать, что Миллер будет  первым,  кто
станет травить меня? Ответственность ученого  за  реализацию  своих  идей.
Наверно, это пришло ему в голову, когда он понял, что не он первый  увидит
своими глазами начало мира.
Я был окрылен тем, что идея не провалилась сразу. Она не  провалилась
и потом. Вышла из печати моя статья о методе прыжка, и  совет  попечителей
без  проволочек  выделил  мне  средства  для  экспериментов.   Тема   была
утверждена, да и могло ли быть иначе?
Когда Миллер сказан мне  однажды,  что  эксперимент  может  оказаться
опасным, я пожал плечами.
- Я не о вас говорю, - сказал Миллер с какой-то странной  интонацией,
смысл которой я понял лишь впоследствии.  -  Я  говорю  о  людях...  Когда
ученые в Лос-Аламосе экспериментировали с критической  массой  урана,  это
было опасно для них, но гораздо опаснее  для  всего  человечества,  вы  не
находите?
- Сама идея прыжка... - начал я.
- Вы окажетесь в кузнице  законов  природы,  -  продолжал  Миллер.  -
Законы природы... Они ведь стали такими, каким мы  их  знаем,  лишь  после
взрыва кокона. Вы же, находясь в  коконе,  можете  своими  действиями  или
одним  своим  присутствием  повлиять  на  их  формирование.  Может   быть,
достаточно вам моргнуть, и ускорение в нашем мире окажется пропорционально
работе, а не силе?
- Если законы природы зависят от случая, - сказал  я  необдуманно,  -
почему бы этому случаю не помочь?
Миллер встал и ушел, не попрощавшись, а слова  мои  представил  потом
суду  как   доказательство   моей   полной   научной   беспринципности   и
безответственности.
Ответственность ученого... Сейчас у меня много времени думать о  ней,
потому что я ничего не  делаю,  только  жду.  Когда  ученый  работает  над
интересной проблемой, будь то генетический код или водородная бомба, когда
он не спит ночами и почти не ест, он думает не  об  ответственности,  а  о
том,  что  мешает  ему  завершить  исследования.  Мне,  например,   мешали
технические  трудности.  Легко  сказать  -  давайте  вместо  двадцати  или
тридцати забросов на восемьсот миллионов лет совершим один на  шестнадцать
или двадцать четыре миллиарда. А техника подводит. Пришлось просить  фонды
на технические доводки, на это ушло время, но  даром  я  его  не  потерял.
Завершил цикл  теоретических  исследований  метода  прыжка,  хронодинамики
оценили его по достоинству.  На  мои  работы  ссылались,  и  хоть  бы  кто
заикнулся о том, на что намекал Миллер. Интерес к истине - вот что  движет
ученым. В конце концов, что важнее: ответственность перед людьми или перед
истиной?
Три года я готовил опыт, который продолжался три минуты.  Меня  могли
перегнать  в  Московском  институте  времени  и  даже   в   Калифорнийском
технологическом   -   экспериментальная   база   там   лучше   нашей.   Но
Профессиональная этика не позволила коллегам обойти меня.  Я  был  автором
идеи, я должен был ее осуществить.
Работа была адова. Сорок человек - совсем немного.  Теперь  я  и  сам
хотел бы иметь не лабораторию, а институт.  Но  получить  кадры  оказалось
сложнее, чем аппаратуру. Пришлось обходиться  своими  силами.  Изредка  та
половина моего мозга, что  всегда  бодрствует,  замечала  признаки  грозы:
Миллер выступал в печати с публицистическими статьями, нашел сторонников в
Пагуошском комитете. Работать мне пока не  мешали.  Инее  обладала  чутьем
получше моего и уверяла, что долго так продолжаться не  может:  не  бывает
так, чтобы никто не мешал работать. Нужно  скорее  провести  опыт.  И  для
пользы дела лучше, чтобы я сам... Есть, конечно, разница - отправляться  в
гости к динозаврам, которые видны лишь на экране, или  туда,  где  нет  ни
времени, ни пространства, ни Рагозина-Леннера с  их  запретом...  Но  Инее
меня убедила. И когда совет попечителей обсуждал кандидатуру  водителя,  я
довольно твердым голосом сказал, что  пойду  сам.  Имею  все  основания  и
права. На здоровье не жалуюсь. И так далее. Никто не возразил.
Вот,  собственно,  и  все.  Об  эксперименте   рассказывать   нечего.
Облепленный датчиками, я не мог и  пошевелиться,  все  делала  автоматика.
Заброс прошел без замечаний. Я услышал двойной хлопок - старт и финиш -  и
сразу понял, что нахожусь в коконе. Ни один прибор, вынесенный за борт, не
работал. Точнее, все стрелки стояли на нулях.  Было  абсолютно  темно.  Не
потому что за бортом была пустота, но там не было времени  и  пространства
и, следовательно, не существовало самого понятия "за  бортом".  Материя  в
какой-то  непознанной  пока  форме.  Я  подумал  тогда,  что  после  моего
возвращения эта форма перестанет быть непознанной.
Через три минуты автоматика сработала, и я вернулся. Вернулся,  чтобы
угодить в руки комиссара полиции, предъявившего мне обвинение в преступной
безответственности.
Впервые в жизни я был взбешен. И не  в  том  дело,  что  вернулся  я,
оказывается, не через три минуты, а через четыре года, и не  в  том  дело,
что за это время Пагуошский комитет добился-таки своего и  все  работы  по
моей теме закрыли, сотрудников разогнали, а  меня  ославили  как  опасного
маньяка, играющего судьбами мира. Дело в том, что Инее ушла к  Миллеру,  к
этому ничтожеству! Все-таки личное несчастье переносится гораздо  тяжелее,
чем все беды человечества, которые происходят  за  горизонтом...  Вам  это

 
в начало наверх
неинтересно, вас волнуют судьбы мира? Уверяю, что они вас не волнуют. То есть волнуют постольку поскольку, если изменится мир, то что-то случится и с вами, а этого вам не хочется. Так что не нужно изображать меня монстром. Я такой, как все. Я ученый. Был им и останусь. Ужасно, что мне даже не позволили ознакомиться с результатами, которые я вывез из кокона. На все наложили табу комиссия и международный суд. Впервые в истории судят ученого за его идеи. Ни в одном законодательстве не нашлось соответствующей статьи, и меня передали международной коллегии присяжных. Меня называют Геростратом. Но я не хотел славы! Этого хотела моя жена, но и она не успела прославиться, бросив меня, пока я прозябал в коконе Вселенной. Какой из меня Герострат? Я не желал гибели никому. Всю жизнь я убивал лишь мух и Муравьев. Не могу видеть слез ребенка. У меня нет расовых или иных предрассудков. Я считаю, что превыше всего наука и истица. Разве за это судят? Мое путешествие в кокон Вселенной не изменило ничего в нашем мире. Я смотрю в окно и вижу на веранде охранников-полицейских. Как и прежде, у них три ноги и рог на макушке. Все, как у людей. Как и прежде, по розовому небу плывет жаркий голубой диск Солнца. И как всегда бродят в саду сороконогие добряки-онгуры, объедая сочную траву, шепчущую им свои Негромкие песни... Завтра в полдень присяжные вынесут вердикт. Конечно, они скажут "невиновен". ЎҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐ“ ’Этот текст сделан Harry Fantasyst SF&F OCR Laboratory ’ ’ в рамках некоммерческого проекта "Сам-себе Гутенберг-2" ’ џњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњЋ ’ Если вы обнаружите ошибку в тексте, пришлите его фрагмент ’ ’ (указав номер строки) netmail'ом: Fido 2:463/2.5 Igor Zagumennov ’  ҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐ”

ВВерх