UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

Марина ДЯЧЕНКО
Сергей ДЯЧЕНКО

   ВИРЛЕНА




...И вот костер понемногу пригас, а  вместе  с  ним  затихла  обычная
охотничья похвальба. Все трое сидели теперь молча и смотрели  в  умирающее
пламя, а над ними разлеглась ночь, и ночь  была  на  много  верст  вокруг,
теплая, бархатная, пронизанная вздохами  и  шорохами,  исколотая  иголками
звезд.
- Пора и на покой, - сказал наконец первый, седоусый,  но  сильный  и
кряжистый, всеми уважаемый охотник.
Второй, совсем еще юноша, обиженно сдвинул брови:
- Разве ты ничего не расскажешь? Разве сегодня не будет Истории?
Третий, в чьих зубах дымила  массивная  трубка,  почему-то  загадочно
улыбнулся.
Седоусый хмыкнул - конечно же, его История  ждала  своего  часа,  но,
признанный рассказчик, он ждал просьб и увещеваний.
- Расскажи! - юноша ерзал от нетерпения, взглядом умоляя о  поддержке
обладателя трубки - но тот молчал, по-прежнему улыбаясь.
-  Поздно,  -  произнес  седоусый  неуверенно,  и  юноша  готов   был
обидеться, когда молчавший дотоле охотник  вытащил  изо  рта  мундштук  и,
дохнув дымом, попросил тоже:
- Расскажи.
На минуту стало тихо, только покрикивала вдалеке ночная птица.
- Что ж, - промолвил со вздохом седоусый, - что ж... Расскажу.
И  все  трое  завозились,  устраиваясь  поудобнее.  Двое   готовились
слушать, один - говорить.
И вот, умостившись как следует, седоусый выдержал  паузу  и  начал  с
подобающей торжественностью:
- Помните ли вы осину, что росла у южной околицы?
- Трехглавую? - радостно осведомился юноша. - Да ее  ведь  спилили  в
прошлом году...
Седоусый покивал:
- Совсем старая была, сухая... Сто лет стояла, пока не засохла.  Тень
в жару давала, да только никто  в  ее  тени  не  прохлаждался  -  стороной
обходили, заклятой звали... Почему?
- Почему? - эхом откликнулся юноша.
Седоусый вздохнул и начал свою Историю.


...Давно это случилось.
Ей было семнадцать лет, и звалась она Вирленой, и ни одна девушка  во
всей широкой округе не могла сравниться  с  нею  красотой.  Грудь  Вирлены
вздымалась, как речная волна, косы  Вирлены  отливали  золотом  и  покорно
падали к самым ее ступням,  маленьким  и  розовым,  ничуть  не  огрубевшим
оттого, что все лето красавица бегала босиком;  глаза  Вирлены,  раскосые,
зеленые, могли свести с ума одним только  робким  взглядом.  Даже  дряхлые
старики, даже сопливые мальчишки выворачивали шею, встретив ее на улице, а
что уж говорить о юношах и зрелых мужчинах!  И,  конечно,  порог  ее  дома
постоянно оббивали  сваты,  засланные  достойными  и  богатыми  семьями  -
оббивали, да только возвращались ни с чем, потому что  Вирлена  давно  уже
выбрала себе пару.
По соседству жил в большой семье Кирияшик  -  ясноглазый,  улыбчивый,
круглолицый друг ее детства. Он был моложе Вирлены  почти  на  год,  но  с
младенчества росли вместе. Беззаботная дружба обернулась нежной любовью, и
Кирияшик, сам не ведая как, без  борьбы  получил  право  на  сокровище,  о
котором мечтало столько достойных мужчин; родители  влюбленных  давно  уже
сговорились о свадьбе.
И вот, счастливые,  оба  с  трепетом  ждали  заветного  дня  -  когда
случилось несчастье.
Грянул рекрутский набор; как ни вертели, как ни  откупались  родители
Кирияшика - а выпало ему идти в солдаты на двадцать лет, считай, навеки.
Солнечный румянец сошел с пухлых щек Вирлены, и стали они бледны, как
мел.
Ранним  утром  по  главной  улице   села   змеей   тянулась   колонна
новобранцев. Она видела, как мелькала в толпе  голова  Кирияшика,  детская
беззащитная голова с шапкой пшеничных, как и у нее, волос. Она видела, как
растерянные глаза его ищут среди крика и плача невесту - и гаснут,  так  и
не разыскав ее в толчее.
Колонна потянулась за село - страшные усатые  люди  в  нелепой  форме
выкрикивали команды, и Вирлена  сжималась  от  выкриков,  как  от  ударов.
Вскоре она потеряла Кирияшика из  виду;  вереница  рекрутов  тянулась  все
дальше и дальше, и редела  толпа  провожающих  -  матерей  и  невест.  Вот
Вирлена осталась одна, она шла и шла за колонной,  как  привязанная,  хоть
босые ноги ее давно сбились в кровь; страшный офицер прикрикнул на  нее  -
и, обомлев  от  этого  крика,  она  так  и  осталась  стоять,  а  колонна,
отдаляясь, обернулась пятнышком на длинной-длинной дороге, и вот там, куда
ушел Кирияшик, осталось только облачко пыли...
Только в сумерках Вирлена вернулась в село, и девичья  подушка  в  ту
ночь приняла на себя всю ее горечь и отчаяние.
А утром, еще затемно, когда все спали, Вирлена выскользнула из дому и
по чуть приметной тропинке отправилась к колдуну, что жил за озером.
Она шла, стиснув зубы, безжалостно  накрутив  на  кулак  великолепную
косу, и страх ее поник перед силой ее заветного желания.
Колдун был дома; сидя у огня, он набивал чучело летучей мыши. Похоже,
он удивился - не так часто девушки из села наносили  ему  визиты.  В  селе
боялись этого мрачного, морщинистого, хотя не старого человека  -  он,  по
слухам, мог за одну ночь сжить со свету целую семью, мог наслать град  или
засуху, мог устроить так, что  вчера  еще  здоровый  и  мощный  хозяин  за
несколько дней превращался в иссохшего, нищего, полубезумного пьяницу... И
к этому-то человеку пришла Вирлена.
- Добро пожаловать! - каркнул колдун и засмеялся. Лучше бы  он  этого
не делал - искаженное смехом, темное лицо его с крючковатым носом было еще
страшнее.
Но Вирлена, одержимая отчаянием, не испугалась.
- Зачем ты пришла ко мне? - отсмеявшись, спросил колдун. - Ты мне  не
нужна - стало быть, я тебе нужен?
- Я пришла к  вам  с  просьбой,  -  сказала  Вирлена,  справившись  с
голосом. - Моего жениха, Кирияша, вчера забрали в войско. Я люблю  маму  и
отца, но Кирияшика я люблю больше.  Зачем  подсолнуху  гнить  без  солнца?
Зачем мне жить без Кирияшика? Никто не в силах повернуть время вспять,  но
я отдам вам все, что имею  -  деньги,  сундук  с  приданным  и  гребень  с
самоцветами, сделайте так, чтобы он вернулся! Неужели и вы не в силах?!
Колдун снова усмехнулся:
- Ты сказала - я не в силах? Глупая... Я действительно  могу  сделать
это, но зачем мне твой сундук с приданым? И гребень с самоцветами?
- Я отдам все, что попросите! - воскликнула Вирлена, и зеленые  глаза
ее вспыхнули, и на щеки вернулся румянец.
- Это правда? - засмеялся колдун. - Ты действительно так его любишь?
Вирлена закивала, и золотые косы ее упали на высокую грудь.
- Что ж, - сказал тогда колдун, - я согласен...  Я  сделаю  так,  что
твой жених вернется; ты же придешь ко мне сегодня на закате  и  уйдешь  на
рассвете!
Как воск сделалось лицо Вирлены, и  зашаталась  она.  Колдун  тряхнул
черными патлами:
- Разве не ты только что клялась, что отдашь все?
- Нет, - сказала  Вирлена  чуть  слышно,  -  такую  цену  я  не  могу
заплатить.
- Что ж, - сказал колдун разочарованно, - тогда ты увидишь его  через
двадцать лет!
И он вернулся к своей работе.
Тихо-тихо, очень  осторожно  ступая,  Вирлена  отправилась  домой,  и
всюду, куда ни падал ее рассеянный  взгляд,  мерещилось  ей  веселое  лицо
Кирияшика. Так добрела она до околицы; там стояло у дороги странное дерево
- осина с тройным стволом, с тремя мощными расходящимися  ветками  -  люди
прозвали ее трехголовой осиной. День  был  в  самом  разгаре,  и  радостно
светило солнце, и пели птицы в ветвистой кроне;  здесь,  средь  бела  дня,
Вирлена повесилась на собственных косах.


История закончилась, но трое еще долго сидели  в  тишине,  нарушаемой
лишь звуками ночи.
- С  тех  пор  это  дерево  считают  проклятым,  -  сказал,  наконец,
седоусый.
- Как жаль, - в глазах юноши отражались пляшущие  огоньки  костра,  -
какая грустная История... Но разрешите рассказать вам другую! Ее много раз
повторял мой дед... Пусть вам не кажется, что наши  повести  похожи  -  на
самом деле это совсем, совсем другая История.
Обладатель трубки улыбнулся еще загадочнее, чем обычно.
Заручившись молчаливым согласием слушателей, юноша начал рассказывать
взволнованным, прерывающимся голосом.


...Деве было семнадцать лет, и она звалась Вирленой.  Никто  во  всей
округе не мог сравниться с ней красотой, и  скромностью,  и  благонравием;
всеобщее  внимание  никак  не  испортило  ее  характер.  Она  никогда   не
высмеивала неудачливых кавалеров, как это свойственно кокеткам; а  все  ее
кавалеры были  неудачниками,  потому  что  любила  она  одного  Кирияшика,
соседа, друга своего детства.
Это была славная пара - любо-дорого  было  посмотреть,  как  жених  с
невестой идут по улице - не касаясь друг друга, потому что обычай не велит
- но будто связанные одной ниточкой; на Вирлене белая вышитая рубаха, юбка
с нарядным передничком и красный шелковый поясок с  кисточками;  Кирияшик,
любимый мамин сын, небрежно поправляет тонкий шейный платок. Оба румяные и
золотоволосые, оба веселые и совершенно невинные, и о  свадьбе  давно  уже
сговорено...
Грянула беда - рекрутский набор, и вот  Вирлена  одна  стоит  посреди
дороги, и ноги сбиты в кровь, и только облачко пыли  вдалеке  осталось  от
Кирияшика...
Всю ночь она не сомкнула глаз, но не плакала -  слезы  все  вышли.  А
утром отправилась за озеро, туда,  где  на  опушке  леса  в  неприветливом
домике жил колдун.
Страшный это был человек,  и  недобрая  о  нем  ходила  слава.  Злые,
бессовестные  люди  обращались  иногда  к  нему  за  помощью   -   извести
кого-нибудь, сжить со света, наслать хворь - это он мог, и потому  матери,
отпуская детей за грибами, строго-настрого, под страхом  розги,  запрещали
им даже близко подходить к жилищу чародея... Говорили про него, что  он  и
исцелить может - да только боялись его от этого не меньше.
И к этому-то человеку пришла Вирлена.
В доме колдуна пахло травами; сам хозяин сидел у очага, где, несмотря
на жаркое лето, вовсю горел огонь. На коленях у него дремала, свернувшись,
толстая змея.
- Нечасто встречаю таких гостей! - сказал колдун с усмешкой. - Ты мне
не нужна - стало быть, я тебе нужен? Говори, зачем пришла!
И, когда девушка рассказала о своем горе, покачал головой:
- Неужели ты так его любишь?
- Ах, - сказала Вирлена, - я готова все, все отдать,  чтобы  Кирияшик
вернулся домой!
- Все? - и колдун рассмеялся, и  стал  еще  отвратительнее,  и  мороз
пробрал Вирлену до костей.
- Я выполню твою просьбу, - сказал колдун, - но  с  тебя  потребуется
плата. Ты придешь ко мне сегодня на закате, а уйдешь на рассвете!
Земля закачалась у Вирлены под ногами, и черная пелена закрыла от нее
мир.
- Нет, - прошептала она, дрожа, - эта плата мне не под силу!
Вновь рассмеялся колдун:
- А коли так - жди своего дружка двадцать лет!
Змея, напуганная его смехом, соскользнула с колен  его  и,  сплетаясь
кольцами, скрылась под лавкой.
И Вирлена, шатаясь, пошла домой.
Но не отошла она и десяти шагов от колдунова порога, как в сплетениях
веток, в буйстве трав, в ряби, набегающей на поверхность озера, привиделся
ей Кирияшик - веселый, нежный, добрый друг ее, оторванный от родного дома,
навек лишенный счастья...
Вирлена оглянулась - колдун стоял на пороге, привалившись к косяку  -
страшный,  отвратительный,  со  спутанными  черными  патлами,  с  огромным

 
в начало наверх
крючковатым носом, с горящими, как уголья, глазами... Он смотрел на нее, и взгляд этот пронизывал Вирлену насквозь. Тогда она разрыдалась: - Сжальтесь надо мной! Попросите чего-нибудь другого... Но ответствовал колдун: - Ничего другого ты мне дать не можешь. Или плати мою цену - или забудь о дружке! И сказала Вирлена, вцепившись в золотые косы: - Будьте прокляты! Я приду. Весь день она дрожала, как в лихорадке; весь день она мечтала, чтобы мать, догадавшись обо всем, заперла ее на ночь. Но у матери хватало своих забот и своего горя; вечером, на закате, Вирлена соврала ей что-то и отправилась в дом за озером. Ноги ее не желали идти - тряслись и подгибались. Шепча имя Кирияшика, вспоминая его лицо, она видела перед собой только безобразную ухмылку колдуна; несколько раз она поворачивала назад - и снова, овладев собой, продолжала свой тягостный, мучительный путь. Роскошные волосы растрепались и спутались, нежные губы вспухли, терзаемые белыми зубами, и в страхе дрожала высокая грудь... Но вот и дом ее мучителя, и сам он стоит на крыльце - черный, морщинистый, с лицом хищной птицы: - Пришла-таки? Будет тебе Кирияшик... Ни жива ни мертва, переступила она порог, и дверь сама собой закрылась за ее спиной, и колдун, усмехаясь, медленно потянул за шелковую кисточку ее красного пояска. ...На рассвете она шла обратно, и не видела, куда идет. Кирияшик, - шептал ей в ухо чей-то вкрадчивый голос, - Кирияшик... Но больно и мучительно ей было это имя - потому что не знала она, как сможет смотреть любимому в глаза. Вот и околица; вот и трехглавая осина у дороги. Вирлена сама не знала, зачем остановилась; бездумно глядела она прямо перед собой, и где-то на краю ее сознания колыхались тяжелые ветки... Потом она подошла к осине и повесилась на собственных косах. Юноша замолк, и снова стало тихо. Прерывисто вздохнул седоусый и стал укладываться, и вслед за ним хотел ложиться юноша - тогда тот, что все время молчал, выпустил наконец изо рта свою погасшую трубку: - Скоро рассвет... Но и я не могу не рассказать вам своей Истории. - Ты - расскажешь? - юноша, кажется, удивился сверх меры. - Я-то думал, что ты рта не раскроешь лишний раз! Седоусый тоже не мог скрыть удивления: - Разве ты умеешь рассказывать Истории? Обладатель трубки усмехнулся, покусывая мундштук: - Может быть, вы устали и вам неинтересно слушать? - Нет, нет! - воскликнул юноша, по-видимому, заинтригованный. - Говори! - Говори, - со вздохом поддержал его седоусый. И обладатель трубки неторопливо начал свой рассказ. В одном селе жила девушка по имени Вирлена, невиданной красы. Был у нее жених, шестнадцатилетний юноша по имени Кирияш. Нареченные нежно любили друг друга, и не за горами была их свадьба, но до той поры оба пребывали в почти детской невинности. Но свадьба сорвалась - объявили рекрутский набор, и Кирияшик, четвертый сын в небогатой семье, никак не мог избежать призыва. Оба семейства страшно горевали; свет померк для Вирлены, и в самый ясный день она не видела солнца. Вот новобранцы ушли, ведомые жестокими офицерами с хлыстами у пояса; вот стихли топот и лошадиное ржание, и пыль осела на дороге, и село вернулось к своим делам - но Вирлена не могла смириться с потерей. Ранним утром отправилась она за озеро, где на опушке жил могучий и страшный колдун. Имени его никто не знал - боялись и поминать, чтоб лиха не накликать. Прислуживали ему нетопыри да хищные птицы, а еще поговаривали, что в полнолуние он доит молоко из воткнутого в стену ножа, и этим молоком поит огромную, в два человеческих роста гадюку... Он знался с мертвецами на кладбище, поднимался в небо на одном совином перышке, знал все заговоры и заклинания, и много, ох как много темных, недобрых дел приписывала ему молва... И к этому-то человеку и пришла Вирлена. Дом стоял на отшибе, дороги к нему поросли крапивой; Вирлена изжалила босые ноги, пробираясь к калитке. Колдун оказался дома - на столе перед ним лежали книга и человеческий череп. Мороз продрал по коже девушки, но она не испугалась и твердо ответила на вопрос, зачем пришла. - А, - засмеялся колдун, - любовь... Что ж, коли любишь, готова ли заплатить? - Готова! - воскликнула Вирлена, в душе которой проснулась надежда. Еще громче засмеялся колдун: - Хорошо... Получишь своего Кирияшика хоть завтра, только на закате придешь ко мне... а уйдешь на рассвете! Ужас охватил Вирлену. Хотела она бежать... но не смогла, потому что вспомнился ей Кирияшик. - Будьте прокляты, - прошептала она сквозь слезы, - приду... И она пришла. Путь ее был долог и тягостен; мучимая стыдом и страхом, она совсем уж решила возвращаться назад - но привиделся ей Кирияшик, умирающий на поле боя, и стиснула она зубы, и снова продолжала свой путь. Колдун уже ждал ее: - Пришла-таки? Ну, будет все по-твоему... И дверь, тяжелая дверь затворилась за ее спиной - сама, без шороха, без звука. В полутемной комнате стояли друг против друга двое - заплаканная, дрожащая девушка и отвратительный, безжалостный колдун. Вирлена горбилась, обхватив себя, будто пытаясь защититься; огромная, горячая рука тяжело опустилась ей на плечо. По телу девушки пробежала судорога; вторая рука накрыла другое плечо. Медленным, исполненным власти движением колдун провел ладонями по трепещущим рукавам вышитой сорочки - и руки девушки безвольно упали вдоль тела. - Будет тебе Кирияшик, - сказал колдун негромко, и Вирлена зажмурилась, чтоб не видеть в полутьме над собой страшного лица. Она зажмурилась - и почувствовала вдруг, как от ее мучителя остро пахнет горькими, терпкими травами. - Ничего, - сказал колдун странно глубоким, потусторонним голосом, - потерпи... - и жесткие пальцы его взялись за кисточку шелкового пояска. Вирлена дрожала все сильнее; плечи ее сотрясались, и зуб на зуб не попадал. - Я разожгу огонь, - прошептал колдун, и в очаге тут же вспыхнуло пламя, - тебе не будет холодно... Пойдем... И он увлек ее за собой в глубину своего жилища, и тонкий красный поясок, соскользнув, так и остался лежать на пороге. Вирлене хотелось умереть, ничего не видеть и не слышать; чужая рука коснулась ее горячей шеи, медленно, будто изучая, провела вниз, по вороту рубашки, задержалась, опустилась ниже, коснулась груди... Будто множество горячих игл пронизали девушку насквозь - она еле сдержала крик. - Ничего, - тихо, мягко прошептал колдун. - Потерпи... И рука его двинулась ниже, ощупывая талию, оглаживая живот, и девушка замерла в надежде, что самого страшного и стыдного места рука не достигнет - и в ту же секунду жесткие пальцы нашли его, нашли сквозь рубаху, юбку и передник... - Пожалуйста... - простонала Вирлена, - не надо... - Не бойся, - прошептал колдун отрешенно. - Не бойся... Две его горячих ладони легли девушке на бедра; провели раз, скользнули ей за спину, погладили там... И снова и снова повторялись неторопливые, мягкие прикосновения, пока у Вирлены не зазвенело в ушах, и незнакомое, горячее, почти мучительное чувство не поднялось из самого ее нутра - и немного ослабило дрожь. Что-то негромко треснуло - и она сразу почувствовала, как ослаб пояс юбки и завязка передничка. - Ой... - она схватила ускользающий подол руками - но запястья ее были тут же крепко схвачены: - Нет. Юбка и передник соскользнули на пол - Вирлена осталась в вышитой рубахе до щиколоток. Горячие ладони колдуна снова легли ей на бедра, теперь она чувствовала их так ясно, будто не тонкой ткани, а собственной ее кожи они касались. Когда-то жесткие пальцы теперь ласкали ее - ласкали так нежно, так бережно, так ласково, что она согрелась наконец, и, справившись с дыханием, смогла длинно, прерывисто вздохнуть. - Хорошо, - шептал колдун в самое ее ухо, и шепот этот тихонько щекотал ее, - хорошо... Руки его скользнули по рубашке вверх, провели по спине, по тяжелым косам, по плечам, по голове... Ей уже не были противны эти прикосновения - она дивилась себе, она даже немного расслабилась, будто не с ней, а с кем-то другим происходило это странное действо; дрогнули завязки на вороте рубахи - и сам ворот ослаб, и рубаха медленно поползла, не держась на плечах... Она вцепилась в ткань мертвой хваткой; запястья ее снова были пленены, и тихий, твердый голос снова велел: - Нет. И столько силы, столько скрытой власти было в этом голосе, что Вирлена не решилась сопротивляться, хоть как ни мучительно стыдно ей было, когда рубаха упала на пол и она осталась стоять, совершенно нагая. Горячие ладони коснулись обнаженного тела. Вирлена вскрикнула и сжалась, ожидая неминуемого и ужасного; но ужасного не случилось. Горел огонь в очаге, облизывая ее тело волнами приятного тепла; сильные и нежные мужские руки успокаивали, осторожно подбадривали, путешествуя по бедрам, и вдоль спины, и по плечам, и по тонкой шее: - Ты красавица... Пугливый звереныш с атласной шкуркой. Не бойся меня... Ты видишь, я сам дрожу перед тобой... И он тихонько привлек ее к себе, и она почувствовала, как в груди его под черной хламидой неистово колотится сердце: - Нет тебе равных... Королева не сравнится с тобой... Не бойся же... Руки его чуть сильнее сжали ее грудь - и, застонав, Вирлена выгнулась дугой, сотрясаемая новой, невиданной дрожью - то была дрожь страха и стыда, смешанная с дрожью неизъяснимого, неясного желания. Сама не зная как, она очутилась лежащей на теплой, мохнатой звериной шкуре; пальцы колдуна бегали по ее телу, как пальцы дудошника бегают по дырочкам флейты. Она металась, пытаясь прикрыться руками, потом почему-то заплакала, потом перестала. - Хорошо, - колдун отвел ее ладони, защищающие вздрагивающую грудь, - хорошо... И губы его коснулись сначала белого холма, а потом розовой вершины его; она, сама не зная зачем, обхватила вдруг его шею - не то оттолкнуть хотела, не то, наоборот, притянуть поближе... - Хорошо, - шептал он успокаивающе, - вот как хорошо... Разве тебе плохо? Разве тебе страшно? И рука его оказалась там, где Вирлена боялась ее больше всего. Где-то горел очаг, и багровые отсветы падали на потолок; и тогда она внезапно, вдруг осознала, что она сейчас - его, что принадлежит ему без остатка, и ей радостно было бы снять перед ним не только одежду - саму кожу... Потом было больно и горячо. Она снова дрожала, и снова всхлипывала; осторожно оглаживая ее грудь, он успокаивал: - Все, все... Не бойся. Не надо бояться. Уже все. Потом она долго лежала в кромешной темноте, обессилевшая, безвольная, разомлевшая... В дымаре дышал ветер, и тихо поскуливал дом, и снова пахло терпкими, горькими травами - и в их запахе она ощущала едва уловимый дурманящий аромат, и ласковая рука лежала на ее голове; потом ее заботливо накрыли шкурой - точно такой же, как та, что была под ней. Она хотела думать - но мыслей не было, только теплая пустота... Утром, пошатываясь, она шла домой. Вставало солнце; подставляя ему лицо, Вирлена поняла вдруг, что сегодня увидит Кирияшика, что они поженятся, что каждый день их будет праздником, а каждая ночь... И тело ее сладко застонало, предчувствуя, как же сладко любить - любимого... ...В тот же день в село вернулся - радостный, напуганный, растерянный, но целый и невредимый - Кирияшик. Какой-то там вышел новый указ, и четвертый сын в семье, да еще неполных семнадцати лет, никак не подлежал уже набору; родичи счастливчика чуть не рехнулись от радости, а матери других парней, уведенных вместе с Кирияшем, зачастили на дорогу -
в начало наверх
высматривать сыновей. Надежда их скоро сменилась отчаянием - больше никто не вернулся домой. Никто. И вот сыграли свадьбу - пышную и веселую, и всем хватило хмельного вина, но молодые были пьяны и так - от счастья... В какое-то мгновение Вирлена готова была признаться мужу в своем грехе ради его спасения - но будто что-то удержало ее, и она не призналась. И пришла первая брачная ночь, и душа Вирлены пела в предвкушении счастья, и даже страх, что Кирияшик разоблачит ее, не мешал этому сладостному предвкушению; и вот молодые остались одни. Тонкими простынями устлана была широкая постель, и ровно горела свеча, но Кирияшик, смущенный, поспешил задуть ее. В полной темноте Вирлена обвила руками его шею - и услышала, как неровно, испуганно бьется в груди его сердце. И она излила на него свою нежность - всю огромную, накопившуюся любовь и нежность, и он, кажется, даже испугался. Влажные губы его неловко тыкались ей в лицо, ладони взмокли, и пальцы никак не могли справиться с застежкой собственных штанов: - Вирлена... - шептал он приглушенно, - я люблю тебя... Я... ты знаешь, я люблю тебя... Она молча улыбалась в темноте и обнимала его все крепче... Утром она увидела его лицо - Кирияшик спал на боку, подложив сложенные ладони под пухлую со сна, розовую щеку. Долго, очень долго Вирлена боялась шелохнуться, чтобы не разбудить его; по всей деревне кричали петухи и хлопали калитки - люди брались за дневную работу. Вирлена лежала и думала, что вот она и стала женой любимого, что Кирияшик такой юный, такой нежный и такой целомудренный, и что, по счастью, он так ничего и не понял; она лежала и мечтала о детях, о долгой счастливой жизни - и вместе с тем в глубине души у нее зрело чувство потери. Но что за тень набежала на это ясное, первое утро? Что потеряла Вирлена, обретя наконец любимого? Но Кирияшик вдруг заворочался - и, отогнав беспокойство прочь, она ласково поцеловала его в розовую щеку... ...И дни пошли за днями, и двое любили друг друга, и работали, не покладая рук, и почти готов был для них дом, где заведут они свое хозяйство и будут жить долго и счастливо. Каждую ночь Кирияшик заключал жену в объятья, и восторженные, поспешные ласки его вызывали в ней материнскую нежность - и только. Каждое утро Вирлена улыбалась мужу - а чувство потери росло, как яма под лопатой землекопа, и было это чувство холодно, как могильная земля, и безнадежно, как осенний ливень. А Кирияшик ничего не замечал - слишком наивен, слишком беззаботен был муж, слишком слепо любил он свою молодую жену... Свекровь ее сушила травы на зиму; однажды, помогая ей вязать и развешивать по углам травяные пучки, Вирлена почувствовала вдруг знакомый, терпкий и горький запах. "Что с тобой?" - спросила свекровь. Вирлена молчала, прислонившись к стене и белая, как стена - только сейчас поняла она, что за тоска грызет ее душу. Долго-долго думала она, и много бессонных ночей провела рядом с посапывающим Кирияшиком; уж и родичи встревожились - щеки ее ввалились, плечи опустились, вся она исхудала, как щепка - уж не больна ли? И, когда упал первый глубокий снег, Вирлена осознала, что в душе ее совсем не осталось радости - одна огромная потеря, одна тянущая боль и тоска по безвозвратно ушедшему. И вот мутным, снежным зимним утром Вирлена тихонько встала и отправилась... за озеро, туда, где на опушке леса жил колдун. Полгода не виделись они; полгода Вирлена старалась все забыть. Теперь нехоженая тропинка завалена была сугробами, и Вирлена увязала в них по колено, и ветер хлестал ей в лицо. Колдун был дома - отворачивал лопатой снег от крыльца. - Ого, - сказал он, обернувшись, - редкие гости... Но ты мне не нужна - стало быть, я тебе нужен? Вирлена остановилась перед ним, ни жива ни мертва. Снегом присыпаны были его черные спутанные волосы, и так же выдавался на лице крючковатый нос, и так же горели угли-глаза. Вирлене показалось, что в морозном воздухе чуть слышно повеяло травами. - Я пришла, - сказала Вирлена, - потому что не могу больше жить без вас. Возьмите меня или убейте. Печально усмехнулся колдун: - Но разве ты не получила свое счастье? Разве твой муж, которого я вызволил, не любит тебя больше жизни? Разве ты сама не готова была умереть, лишь бы вернуть его? - Да, - сказала Вирлена, - все так. Но горько и тоскливо мне жить на свете, и серо, и пусто, и больше не будет лета - только зима да осень. Плачу я, думая о бедном Кирияшике - но люблю его, как мать, а а не как жена. Не быть нам счастливыми; умоляю, возьмите меня к себе. Снова усмехнулся колдун, и еще печальнее: - Разве ты не видишь, что я страшен и уродлив, а твой муж - молод и красив? - Да, - сказала Вирлена, - но он не может быть таким сильным... и таким нежным, таким ласковым... и таким безжалостным! Молчал колдун, и глубоко запали его горящие глаза. Снег валил и валил, и все глубже утопала в нем Вирлена. - Что ж, - сказал наконец колдун. - Твое прозрение запоздало. Ты ушла от меня на рассвете, а я ведь не гнал тебя... Я вернул тебе Кирияшика, как ты хотела. Сейчас ты хочешь наоборот; кто знает, что тебе вздумается завтра? Нет, уходи, ты не нужна мне! И он вернулся к своей работе. И Вирлена пошла назад. Улегся снег, и вышло солнце, и ярким-ярким был новый день. Вот и околица; треглавая осина стояла голая и чуть поскрипывала на морозе ветвями. ...На своих же косах. Светало. На месте костра осталась только груда угольев. - Вот так штука, - пробормотал юноша, - ты будто сам был там и все видел... Обладатель трубки усмехнулся, по своему обыкновению. Седоусый крякнул, в замешательстве потирая затекшую спину: - Да... Вот это да уж... Стоял тот самый предрассветный час, когда ночь уже сбежала, а утро еще не вступило в свои права. - Вот так штука... - снова протянул юноша, - но какая же из этих историй... Я хотел спросить, как оно было на самом деле?

ВВерх