UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru
   А.Н. Житинский

   АРСИК
   Седьмое измерение
   Подданный Бризании
   СНЮСЬ
   ХЕОПС И НЕФЕРТИТИ
   Старичок с Большой Пушкарской
   ХРАНИТЕЛЬ ПЛАНЕТЫ
   ЛЕСТНИЦА
   Визит вежливости
   Я И МОЙ ТЕЛЕВИЗОР
   БРАТ МОЙ МЕНЬШИЙ...


   АРСИК

   У меня все в порядке. Я прочно стою на ногах. Мои дела  идут  превос-
ходно.
   Я кандидат физико-математических наук. Мне еще нет тридцати. Это все-
ляет надежды.
   Я люблю свою работу. Я не люблю нытиков. Кто-то сказал,  что  у  меня
комплекс полноценности. Это так и есть. Не вижу в этом ничего предосуди-
тельного.
   У меня маленькая лаборатория. Она отпочковалась от лаборатории  моего
шефа профессора Галилеева. Шеф понял, что нам будет тесно под одной кры-
шей. Заодно он постарался избавиться от балласта. Ко мне перешли две ла-
борантки, Игнатий семенови и Арсик.
   Главный балласт - это Арсик.
   По-настоящему его зовут Арсений Николаевич Томашевич. Все в  институ-
те, начиная от уборщиц и кончая директором, зовут его Арсиком и на "ты".
Он мило и застенчиво улыбается. Это обстоятельство мешает от него  изба-
виться.
   Арсик не бездарен, но бесполезен. К сожалению, мы учились с ним в од-
ной группе и вместе пришли сюда по распределению. Я говорю -  к  сожале-
нию, потому что теперь мне это не нужно. Меня зовут Геннадий Васильевич.
Я предпочитаю, чтобы меня называли Геннадием Васильевичем. Это не мелочь
и не чванство. Мне необходимы нормальные условия для работы. Я  не  могу
терпеть, когда отношения в лаборатории напоминают приятельскую  вечерин-
ку.
   Арсик зовет меня Гешей.
   Игнатий Семенович, который вдвое старше меня, обращается  ко  мне  по
имени и отчеству. О лаборантках я не говорю. Но Арсик этого не понимает.

   Когда вышел приказ о моем назначении, я  собрал  свою  лабораторию  и
рассказал, чем мы будем заниматься.
   - Вам, Арсений Николаевич, - подчеркнуто сухо сказал  я,  -  придется
сменить тему. Она не вписывается в мои планы.
   Арсик посмотрел на меня наивно, как дитя. Он долго соображал,  что  к
чему, а потом лениво спросил:
   - Геша, а правда, что глаза - зеркало души? Вот я все время  думаю  -
какое зеркало? Вогнутое, выпуклое или, может быть, плоское?
   Игнатий Семенович вздрогнул. Он не был близко знаком с Арсиком, пото-
му что до образования моей ллаборатории работал в другой комнате.  Лабо-
рантки Шурочка и Катя уткнулись в стол, и  уши  у  них  покраснели.  Они
сдерживали смех. Они полагали, что в словах Арсика  есть  скрытый  смысл
или подтекст.
   Они тоже плохо его знали. В речах Арсика никогда не  было  подтекста.
Если он спрашивал о зеркалах, значит, именно они его в настоящий  момент
интересовали.
   Я не мог сразу поставить его на место. Я знал, что он просто не  пой-
мет, чего от него хотят.
   - Полупроницаемое, - сказал я, стараясь улыбаться. Я имел в виду зер-
кало души.
   - Угу, - сказал Арсик, выпятив нижнюю губу. - Это само собой.
   - А тему ты все-таки сменишь, - сказал я.
   Он пожал плечами. Кроме зеркал, его сейчас ничего не интересовало.
   Мы все занимаемся физической оптикой. Это древний раздел физики. Сей-
час он бурно развивается, благодаря лазерам, световодам и прочим  вещам.
Меня интересует волоконная оптика. Вернее, ее стык с цифровой  техникой.
Мне видятся оптические цифровые машины с огромным быстродействием и  ка-
налы связи с гигантским объемом пропускаемой информации.  Это  стратеги-
ческое направление моих исследований.
   Я убежден, что жизненная стратегия необходима каждому. Она  позволяет
отличить главное от второстепенного. Выбрать правильную жизненную  стра-
тегию удается не всем. Я считаю, что мне это удалось. Теперь мне  предс-
тояло включить подчиненных в эту житзненную стратегию. Я чувствовал, что
с Арсиком придется помучиться.
   У него никогда не было четких планов относительно себя. Он  занимался
физикой на задворках, рыл боковые туннели, украшал науку ненужными  поб-
рякушками. Последняя его тема звучала так: ~Исследование влияния  цвето-
вых спектров на всхожесть и произрастание растений". Шеф сказал, что она
имеет прикладное значение для сельского хозяйства. Арсик  выращивал  лук
на подоконнике, облучая его разными спектрами. Весной, в период авитами-
ноза, мы этот лук ели.
   Кто-то назвал Арсика поэтом от физики. Ненавижу красивые  слова!  Это
все равно что физик от поэзии.
   Шеф не вмешивался в деятельность Арсика. По-моему, он махнул на  него
рукой. Уволить Арсика не было возможности, заставить его заниматься нас-
тоящим делом тоже. Когда представился случай, шеф спихнул его мне. Но  у
меня на учете каждый человек. Лаборантки не в  счет,  Игнатий  Семенович
тоже, потому что ждет пенсии и все время читает реферативные журналы. Он
думает, что науку движет образованность. Образованности у него  навалом,
а головы нет. Науку движут головы.
   У Арсика голова есть. Это самое печальное.
   Я не против окольных путей и поэтических вольностей. Иногда  открытия
делаются на задворках. Но когда в лаборатории всего две головы, это  не-
позволительная роскошь.
   Поэтому первым делом я сменил Арсику тему и убрал лук с  подоконника.
Арсик отнесся к этому безучастно. Как я потом понял, его уже интересова-
ли другие вещи.
   Я предложил Арсику заняться оптическими каналами связи. Себе я  оста-
вил оптические цифровые элементы.
   - Что с чем будем связывать? - спросил Арсик.
   - Не прикидывайся дурачком, - сказал я. - Сам прекрасно знаешь.
   - Геша, я тебя люблю, - заявил Арсик. - Ты сейчас такой узенький.
   Лаборантки снова прыснули, понимая сказанное фигурально. Но я  насто-
рожился. Я уже привык понимать Арсика буквально. Почему он  назвал  меня
узеньким?
   Через несколько дней мы с дочкой гуляли в парке. Было воскресенье.  В
этом парке есть карусель, качели и загородка  с  кривыми  зеркалами.  Мы
пошли в кривые зеркала. Там развлекались несколько человек с  детьми.  В
загородке я увидел Арсика. Он неподвижно стоял у вогнутого  цилиндричес-
кого зеркала. При этом он не смотрел в зеркало, а смотрел куда-то поверх
него, пребывая в задумчивости. Я подошел сзади и взглянул на наши  отра-
жения. Мы с Арсиком были узенькими, острыми и длинными, как копья.  Лицо
Арсика было печальным. Может быть, благодаря вытянутости. Он тряхнул го-
ловой, повернулся и быстро вышел из павильона. Меня он не заметил.
   Кто-то рядом надрывался от хохота. Я обошел зеркала,  держа  дочь  за
руку. Ничего смешного я там не нашел. У меня из головы не выходил  Арсик
перед цилиндрическим зеркалом.
   Между тем Арсик окунулся в работу по новой теме. Он достал  световоды
и принялся плести из них какую-то паутину. Одновременно он  занялся  ко-
лекционированием репродукций. Он увешивал стены лаборатории репродукция-
ми картин. Художественные симпатии Арсика были разнообразны: старые мас-
тера, импрессионисты, абстракционисты. Некоторые  репродукции  он  вешал
вверх ногами, некоторые боком. Лаборантки  потом  их  перевешивали  пра-
вильно. Арсика это не занимало.
   Против картинок я не возражал.
   Арсик смастерил доску густо усеянную оптическими датчиками. С  другой
стороны от доски отходили световоды. Их было огромное количество.  Арсик
сплел из них толстый канат, а концы вывел на свою установку.  Теперь  он
целыми днями сидел за установкой, а доску с датчиками подвешивал к  сте-
не, закрывая ею какую-нибудь репродукцию.
   Он занимался этим месяц. Наконец я не выдержал.
   - Как твои успехи? - спросил я.
   - Что такое успехи? - рассеянно спросил он.
   - Результаты, выводы, данные, - терпеливо разъяснил я.
   - Данные есть, - улыбнувшись, сказал Арсик. - Но  довольно  безуспеш-
ные.
   Я напомнил ему, что его дело заниматься каналами связи. Изучать  про-
пускную способность и так далее.
   Арсик посмотрел на меня, как бы припоминая  что-то,  а  потом  поднял
указательный палец и помахал, подзывая к себе. Он поманил своего  непос-
редственного начальника.
   В лаборатории стало тихо. Даже Игнатий Семенович оторвался от рефера-
тивного журнала и с интересом наблюдал, что будет дальше. Я поднялся  со
своего места и неторопливо подошел к Арсику. Я старался делать вид,  что
ничего особенного не происходит. Хотявнутри меня колотило от злости.
   - Посмотри сюда, - сказал Арсик, придвигая ко мне окуляры своей уста-
новки.
   Я взглянул в окуляры и увидел красивую картинку. Над зеленой лужайкой
висела наклоненная фигурка мальчика. Мальчик был обнаженным.  Краски  на
картине были поразительной чистоты. На заднем плане возвышался  готичес-
кий замок.
   - Ну и что? - спросил я, отрываясь от окуляров.
   - Красиво, правда? - мечтательно сказал Арсик. - особенно эти яблоки.

   Я не заметил на картине яблок, но проверять не стал.  Я  вернулся  на
свое место и попытался продолжить расчет  элемента.  Но  выходка  Арсика
сбила ход моей мысли. Я поднял голову и увидел, что Арсик все еще  любу-
ется картинкой, а канат световодов тянется через всю комнату к  доске  с
датчиками. Доска висела на стене, прикрывая одну из репродукций.
   "Когда все ушли на обед, я подошел к стене и приподнял доску. Под нею
была абстрактная картинка. Плавные линии, точки, запятые, нечто  похожее
на амебу, и тому подобное. Надпись под картинкой гласила: "Пауль  Клее".
Она была сделана от руки.
   Я снова приник к окулярам, но ничего не увидел. Арсик выключил  уста-
новку, уходя на обед.
   Несколько дней я размышлял над картинкой, увиденной в  окулярах.  Она
не выходила из головы. Летающий мальчик на  фоне  готического  замка.  В
воскресенье я почувствовал настоятельное желание сходить  в  Эрмитаж.  Я
вспомнил, что не был там лет семь.
   Мне не хотелось говорить жене, куда я иду. Это вызвало бы удивление и
распросы. Я сказал, что мне нужно пройтись, чтобы обдумать одну идею.  К
таким моим прогулкам жена привыкла.
   У входа в Эрмитаж стоял Арсик. Он переминался с ноги на ногу и погля-
дывал на часы. Над Невой дул ветер. У Арсика был озябший вид. Мне  пока-
залось, что он стоит здесь уже давно.
   - А, привет! - сказал Арсик. - Я тебя давненько поджидаю.
   У него была такая манера шутить. Этим он прикрывал свое смущение. Ви-
димо, он назначил здесь свидание и пытался это скрыть. Личная жизнь  Ар-
сика всегда была покрыта мраком.
   - Ну, тогда пойдем, - сказал я.
   - Нет, прости, я не только тебя жду, - помявшись, сознался он.
   Я пожал плечами и пошел к дверям. Открывая дверь, я оглянулся и  уви-
дел, что Арсик не спеша удаляется по набережной, засунув руки в  карманы
плаща.
   Я походил по залам, посмотрел  Рембрандта,  итальянцев,  поднялся  на
третий этаж. Там я неожиданно встретил своих лаборанток Катю и  Шурочку.
Они стояли перед картиной Гогена. Я быстро прошел за их спинами в следу-
ющий зал и наткнулся на Игнатия Семеновича. Старик смущенно потупился  и
пустился в длинные объяснения, почему он здесь. Как будто это  требовало
оправданий.
   - Я тоже люблю иногда сюда приходить, - сказал я.
   Мы разошлись. Картины больше не интересовали меня.  Я  размышлял  над
этим совпадением. Я хорошо знаю теорию вероятности. Она допускает  такие
вещи, но редко. Потом я придумал логическое объяснение. Репродукции  Ар-
сика сделали свое дело. Своим молчаливым присутствием на стенах они про-
будили в нас интерес к живописи. Оставалась маленькая загвоздка.  Почему
мы все пришли в Эрмитаж одновременно? Но в конце  концов,  почему  бы  и

 
в начало наверх
нет! Выходной день, на неделе мы заняты, так что все понятно. На следующий день репродукции исчезли со стен. Арсик снял их все до единой и сложил в шкаф. Потом он долго возился с доской, прилаживая к ней источники света и разные фильтры, с помощью которых он облучал лук. Шурочка и Катя трудились над моей установкой, водя пальцами по схеме. При этом они успевали что-то обсуждать. Мелькали мужские имена и местои- мение "он". Игнатий Семенович читал журналы и делал выписки. Время от времени он жаловался, что пухнет голова. Меня это особенно раздражало. - Между прочим, красный цвет не имеет никакого отношения к любви, - сказал вдруг Арсик. Лаборантки тут же прекратили работу и уставились на Арсика. Тема люб- ви была для них животрепещущей. - Арсик, поясни свою мысль, - сказала Катя. - Любовь - это нечто желто-зеленое, - продолжил Арсик. - В основном три спектральные линии. - Желто-зеленое! - возмутилась Шурочка. - Ты, Арсик, ничего в любви не понимаешь! - Совершенно верно, - сказал Арсик. - Но длины волн, соответствующие любви... - Арсений, - сказал я. - Не отвлекай народ по пустякам. Теперь уже лаборантки с возмущением уставились на меня. Они, конечно, полагали, что любовь важнее измерительного устройства, над которым они корпели. И вообще важнее всего на свете. Эта мысль старательно насажда- ется искусством, литературой и средствами массовой информации. По радио только и слышно, как поют "Любовь нечаянно нагрянет...", "Любовь - кольцо, а у кольца начала нет и нет конца..." и прочую галиматью. Любовь между тем встречается так же редко, как талант. Никакие песенки не помо- гут стать талантливым в этом вопросе. То, что так занимает моих лаборан- ток, имеет отношение только к продолжению человеческого рода. Я глубоко уверен, что он будет продолжаться и впредь без сомнительных украшений естества дешевыми мотивчиками и ссылками на любовь при каждом удобном случае. - Очень странно, Геннадий Васильевич, - заметила Шурочка. - В вашем возрасте встречаются мужчины, которые еще способны любить. - Зато в вашем возрасте, Шурочка, редко встретишь человека, способно- го думать и рассуждать. К сожалению, - сказал я. - Подумаешь! - обиделась Шурочка. - И носитесь со своим умом, никому он не нужен. - Диспут окончен! - объявил я. - Все обсуждения переносятся на после- рабочее время. В лаборатории стало тихо. Шурочка и Катя демонстративно работали. Ар- сик припал к окулярам установки, крутя пальцами какие-то ручки. Глаза его были закрыты окулярами, но рот расплывался в блаженной улыбке. Потом губы сложились трубочкой, и Арсик издал звук, похожий на поцелуй. - Я вас любил, любовь еще, быть может... - сказал он. - Арсений! - негромко, но внушительно сказал я. Арсик оторвался от окуляров. В глазах его была безмятежная мечта- тельность. Она совершенно не соответствовала моим представлениям о рабо- те, физике, деловой атмосфере и научном прогрессе. Она не соответствова- ла также моему настроению. Уже два месяца мы топтались на месте. Мы транжирили время. У меня даже появилась мысль, что все мы ждем пенсии, как Игнатий Семенович. Не все ли равно, сколько ждать: два года или тридцать лет? Все эти соображения действовали мне на нервы и выводили из себя. - Будь любезен через три дня представить мне письменный отчет о про- деланной работе, - сказал я Арсику. Самое интересное, что больше всех испугался Игнатий Семенович. Он сделал сосредоточенное лицо, стал рыться в столде, достал кучу толстых тетрадей с закладками, всем своим видом изображая деятельность. Арсик же, не меняя позы, протянул руку вниз и вынул оттуда листок бумаги. Он черкнул на нем несколько строк, изобразил какую-то схему и, подойдя ко мне положил листок на мой стол. - Вот, - сказал он. - У меня готово. Там было написано.: "Отчет о проделанной работе. Появилась одна идея. Оптическое запоминающее устройство". Дальше шла схема и несколько фор- мул. Первым делом я подумал, что Арсик издевается. Но потом, взглянув на формулы, я убедился, что идея заслуживает внимания. Арсик предложил за- поминающий элемент, представлявший собою систему трех зеркал сложной формы. В одну из точек системы вводится объект. Его изображение удержи- вается в системе бесконечно долго, благодаря форме и расположению зер- кал. Оно как бы циркулирует в системе в виде отражений, даже когда само- го объекта уже нет. Арсик нашел способ удерживать отражение в зеркалах после снятия оригинала! В системе существовали две особые точки: точка ввода оригинала и точка вывода изображения. Конечно, Арсик предложил только принцип, требовалось рассчитать детально форму зеркал, их распо- ложение и координаты особых точек. Но идея была великолепная. - К каналам связи это не имеет отношения, - извиняющимся тоном сказал Арсик. - Все равно здорово! - сказал я. - Рассчитай только все до конца. - Ой, Геша, не хочется! - взмолился Арсик. - Там же все понятно. Рас- чет не требует квалификации, - шепотом добавил он и показал глазами на Игнатия Семеновича. - Черт с тобой! - буркнул я и подозвал к столу старика. Игнатий Семенович долго и недоверчиво изучал схему Арсика. По-моему, он прикидывал в уме, потянет ли расчет. - У американцев ничего похожего я не встречал, - сказал он наконец. - Может быть, посмотреть у японцев? Нужно заказать переводы. - Нет этого у японцев, - сказал я. - Вы же видите. Если бы такой эле- мент был, все бы о нем знали... - Да, это, пожалуй, открытие, - с достоинством признал Игнатий Семе- нович. - Но как быть с авторством? Если я выполню основополагающие рас- четы... - Впишем всех, - сказал Арсик. - Гешу, вас и меня. - Я согласен, - сказал Игнатий Семенович. - Когда будем патентовать, решим этот вопрос, - сказал я. - Во всяком случае, я этим заниматься не намерен, следовательно, никакого моего ав- торства в работе не будет. Игнатий Семенович пожал плечами и вернулся на свое место с листком Арсика. Я был вне себя от злости. Только сейчас я понял, как удружил мне профессор Галилеев, подсунув старика. Игнатий Семенович был рекомендован как автор сорока статей и обладатель семи авторских свидетельств. Все эти работы были коллективными. Между прочим, фамилия Игнатия Семеновиа была Арнаутов. Это обстоятельство позволяло ему, как правило, стоять первым в списке авторов. Тоже немаловажно, поскольку при ссылках на статьи обычно пишут: "В работе Арнаутова и др. с убедительностью показа- но..." И так далее. Следовательно, Арсик со своей красивой и остроумной идеей попадпл в рразряд "др.". "Ну нет! - подумал я. - Арсик будет стоять первым, чего бы мне это ни стоило". Таким образом, Арсик откупился от меня идеей, и я позволил ему зани- маться, чем он хочет. Бог с нми! Если он хотя бы раз в полгода будет вы- давать нечто подобное, его присутствие в лаборатории себя оправдает. Лишь бы он не очень мешал своими разговорами о любви и непонятными шут- ками. Они расхолаживают коллектив. Вскоре я уехал в командировку. Все были при деле. Игнатий Семенович раздобыл настольную вычислительную машину и рассчитывал элемент Арсика, сам Арсик возился с установкой, а лаборантки заканчивали мою схему. В лаборатории царил приятный моему сердцу порядок. Я уехал с легкой душой, выступил на конференции и вернулся через три дня. Войдя по приезде в лабораторию, я сразу почувствовал что-то неладное. Было какое-то напряжение в воздухе. Все сидели на тех же местах, будто я и не уезжал, также тыкал в клавиши машины Игнатий Семенович, но что-то уже произошло. Катя поздоровалась со мной не так, как обычно. Она взмах- нула своими ресницами, опустила глаза и пробормотала: "Здравствуйте, Геннадий Васильевич..." А Шурочка тревожно на нее взглянула. Обычно Катя здоровалась сухо, одним кивком. Арсик приветственно помахал мне рукой. Другая его рука, левая, лежала на установке и была обтянута у запястья тонкой ленточкой фольги, от которой тянулся провод к коммутирующему уст- ройству. Помахав правой рукой, Арсик впился в окуляры и отключился от внешней жизни. - Как дела? - спросил я. - Мы все сделали, - сказала Шурочка. Катя сидела, отвернувшись. - Молодцы, - похвалил я и подошел к своей установке. Катя вдруг вскочила и выбежала из лаборатории, пряча лицо. Я успел заметить, что глаза у нее полны слез и тушь с ресниц ползет грязноватыми струйками по щекам. - Что случилось? - спросил я Шурочку. - Ничего! - вызывающе сказала она. - Это вас не касается. - Все, что происходит в лаборатории в рабочее время, касается меня, - сказал я. - Если я могу чем-нибудь помочь или требуется мое вмеша- тельство... - Ваше вмешательство безусловно требуется, - произнес Игнатий Семено- вич. Арсик оторвался от окуляров и сказал: - Игнатий Семенович, не желаете ли взглянуть? Старик испуганно вздрогнул, замахал руками и закричал: - Не желаю! Не испытываю ни малейшего желания! Занимайтесь этими глу- постями сами! Растлевайте молодежь! - Ну-ну, уж и растлевайте! - добродушно сказал Арсик. - Может быть, мне объяснят, что происходит? - сказал я, тихо свире- пея. - Геша, все тип-топ, - сказал Арсик. Шурочка ушла искать и успокаивать Катю, а я принялся проверять соб- ранную схему. Это отвлекло мое внимание и позволило забыть о случившем- ся. Но ненадолго. Через полчаса вернулась Катя с умытым лицом. Под гла- зами были красные пятна. Проходя мимо Арсика, она прошептала: - Я тебе, Арсик, этого не прощу! - Катенька, не надо! - взмолился Арсик. - Это пройдет. - Я не хочу, чтобы это проходило, - твердо сказала Катя. Я сделал вид, что ничего не слышу, хотя в уме уже строил разные до- гадки. Потом подчеркнуто холодным тоном я дал лаборанткам следующее за- дание и углубился в работу. Вскоре пришла ученый секретарь института Татьяна Павловна Сизова, стала требовать очередные планы, списки статей, заговорила о перспекти- вах и прочее. Между этим прочим она спросила, когда защитится Арсик. - Никогда! - сказал Арсик. - Когда напишет работу, - пожал плечами я. - Идея у него уже есть, осталось оформить. - А это в науке самое главное, - наставительно заметил Игнатий Семе- нович, вписывая в журнал цифры. - Да-да! Не головокружительные идеи, а черновая будничная работа. И он сурово поджал губы. - Что вы можете знать о моей работе? - медленно начал Арсик, повора- чиваясь на стуле к Игнатию Семеновичу. - Разве вы когда-нибудь удивля- лись? Разве плакали вы хоть раз от несовершенства мира и своего собственного несовершенства? Музыка внутри нас и свет. Пытались ли вы освободить их? Я испугался, что Арсик опять разыгрывает дурачка. Но он говорил тихо и серьезно. Татьяна Павловна словно окаменела, смотря Арсику в рот. Ста- рик напрягся и побелел, но возражать не пытался. А Арсик продолжал свою речь, точно читал текст проповеди: - Мы заботимся о прогрессе. Мы увеличиваем поголовье машин и произво- дим исписанную бумагу. А музыка внутри нас все глуше, и свет наш мерк- нет. Мы обмениваемся информацией, покупаем ее, продаем, кладем в сбере- гательные кассы вычислительных машин, а до сердца достучаться не можем. Зачем мне занть все на свете, если я не знаю главного - души своей и не умею быть свободным? Если я забыл совесть, а совесть забыла меня? Одна должа быть наука - наука счастья. Других не нужно... - Я не совсем понимаю, - сказал Игнатий Семенович. - Ну, я пошла, - пролепетала Татьяна Павловна и удалилась на цыпоч- ках. - Извините меня, - сказал Арсик и тоже вышел. Шурочка, стоявшая у дверей и слушавшая Арсика прикрыв глаза, с экста- тическим, я бы сказал, вниманием, выскользнула за ним. Катя закусила гу- бу и ушла из лаборатории, держась неестественно прямо. Остались только мы с Игнатием Семеновичем. - Он совсем распустился, - сказал старик. - Демонстрирует девушкам свои картинки. Сам смотрит на них целыми днями... Это же бред какой-то,
в начало наверх
что он говорил! Я подошел к установке Арсика. На коммутационной панели был расположен переключатель. На его указателе были деления. Возле каждого деления сто- яли нарисованные шариковой ручкой значки: сердечко, пронзенное стрелой, скрипичный ключ, вытянутая капля воды с заостренным хвостиком, черный котенок, обхвативший лапами другое сердечко, уже без стрелы, и кружок с расходящимися лучами - по-видимому, солнышко. - Только ради Бога не смотрите в окуляры, - предупредил Игнатий Семе- нович. - А вы смотрели? - Упаси боже! - сказал старик. - Я один раз посмотрел, когда там жи- вопись была. Потом неделю рубенсовские женщины снились. - Все равно она выключена, - сказал я и отошел к своему столу. Указатель переключателя сомтрел на черного котенка, обнимающего сер- дечко. "Надо поговорить с Арсением", - решил я про себя. Вскоре я пошел обедать. Столовой в нашем институте нет, мы ходим обе- дать в соседнее кафе. Я вышел из институтского подъезда и в скверике на скамейке увидел Арсения и Шурочку. Они сидели и курили. Рука Арсика об- нимала плечи Шурочки. Сидели они совершенно неподвижно, и на лицах обоих было глупейшее выражение, какое бывает у влюбленных. "Только того не хватало в нашей лаборатории! - подумал я. - Теперь начнутся сплетни, на- меки на моральный облик и тому подобное. Арсик ведь не мальчишка! Ему следовало бы вести себя осторожнее". Не могу сказать, чтобы я обрадовался этому открытию как руководитель коллектива. Но на этом приключения дня не кончились. Когда я пришел из кафе, Ар- сика и Шурочки на скамейке не было. Не было их и в лаборатории. За уста- новкой Арсика сидела Катя, впившись в окуляры. Ленточка фольги обхваты- вала ее запястье. Переключатель был в положении "сердечко, пронзенное стрелой". Игнатий Семенович нервно тыкал в клавиши и причитал: - Ну зачем вам это, Катя? Я не понимаю! Это же безнравственно в конце концов... Вы молодая, красивая девушка... - А вы божий одуванец. Отстаньте от меня, - нежнейшим голосом провор- ковала Катя, не отрываясь от окуляров. - Это же наркомания какая-то! - скричал Игнатий Семенович. - Вы не отдаете себе отчета. - Не отдаю, - согласилась Катя. - Только отстаньте. - Кто включил установку? - спросил я. Катя отвела глаза от окуляров и посмотрела на меня. И тут я испугал- ся. Я никогда не видел у женщин такого выражения лица. Даже в кино. Нет, вру... Видел, видел я такое выражение. Но это было так давно и я так прочно запретил себе вспоминать о нем, что сейчас испугался и мысли мои смешались. В глазах Кати был зов, призыв - что за черт, не знаю как выразиться! Губы дрожали - влажные, нежные, зрачки были расширены, от Кати исходило притяжение. Я его ощущщал и схватился за край стола, чтобы не сделать ей шаг навстречу. - Что с вами?! - закричал я. - Кто разрешил включать установку? Катя отстегнула алюминиевую ленточку с запястья и взяла со стола из- мерительный циркуль из готовальни Арсика. Затем она тщательно вонзила обе иголочки в тыльную сторону своей ладони. На ее лицо стало возвра- щаться нормальное выражение. Но довольно медленно. Потыкав себя еще циркулем для верности, Катя встала со стула и прошла мимо меня на свое рабочее место. На мгновенье у меня, как говорят, пому- тилось в голове. - Я заявлю в местком, - сказал Игнатий Семенович. Вскоре пришел Арсик, сумрачный недовольный. Шурочка так и не появи- лась. Арсик не работал, а сидел, смотря в окно и тихонько насвистывая одну из модных песенок. Естественно, о любви. Катя сомнамбулически перебирала инструменты на своем столике. Я с трудом дождался конца рабочего дня. Ровно в пять пятнадцать Игна- тий Семенович выключил машину, сложил исписанные листки на край стола и удалился, сдержанно попрощавшись. Арсик не шевелился. Катя схватила су- мочкуу и пробежала мимо меня к двери. Мы наконец остались одни с Арси- ком. - Слушай, что происходит? - спросил я. - Я сам не понимаю, - с тоской сказал Арсик. - Но жутко интересно. Хотя тяжело. - Пожалуйста, популярнее, - предложил я. - Иди сюда. Посмотри сам, - сказал он. С некоторой опаской я подошел к его установке и дал Арсику обмотать свое запястье ленточкой. Арсик настроил установку и повернул окуляры в мою сторону. - Садись и смотри, - сказал он. 2 Сначало было желтое - желтее не придумаешь! - пространство перед мои- ми глазами. Именно пространство, потому что в нем был объем, из которого через несколько секунд стали появляться хвостатые зеленые звезды, похо- жие формой на рыбок-вуалехвосток. Они словно искали себе место, переме- щаясь в желтом объеме. И объем этот тоже менялся, постепенно густея, на- ливаясь спелостью, напряженно дрожа и подгоняя маленьких рыбок к их счастливым точкам. Почему я подумал о точках - счастливые? Да потому лишь, что следил за зелеными звездочками с непонятным мне и страстным желанием счастливого, праздничного исхода их движений. Я чувствовал, что должен быть в желтом мире, открывшемся передо мной, веселый союз хвостатых рыбок - единственно возможное сочетание точек, образующее мою гармонию; и я направлял их туда своими мыслями, а когда они все, взмахнув зеленоватыми вуалями, заняли в объеме истинное положе- ние, я услышал музыку. Это был вальс на скрипке, как я понял много позд- нее, фантазия Венявского на темы "Фауста" Гуно - тогда я не знал этой музыки. И звездочки мои рассыпались искрами и расплылись, потому что я с удивлением ощутил на своих глазах слезы. Да что же это такое? Меня больше не было, я оказался растворенным в этом объеме, и только тихий стук пульса о ленточку фольги доносился из прежнего мира. А затем образовались три линии - изумрудная, густая с тонкими мрамор- ными прожилками, нежно-зеленая, прозрачная и бледная, похожая на столб света. И они тоже перемещались, скрещивались, образуя в местах скрещения немыслимые сочетания цветов, пока не нашли единственного положения, и тогда сменилась музыка, а в об[cedilla]еме вырисовалось то забытое мною лицо, которое я не позволял себе вспоминать уже десять лет, - глаза прикрыты, выражение боли и счастья, и Моцарт, скрипичный концерт номер три, вторая часть. Моцарт тоже позднее, гораздо позднее вошел в мою жизнь. А я уже гнал сквозь пространство новые картины, подстегивая их нерв- ным ритмом пульса, и чувствовал, как от моего сердца отделается тонкая и твердая пленка, - это было больно. Самое главное, что время перестало существовать. Секунды падали в од- ну точку, как капли, и эта точка была внутри меня, поему-то за языком, в гортани. Ком в горле, десять лет жизни. Что-то щелкнуло, и меня не стало. "Медленно я сообразил, что я жив, что я сижу на стуле в своей лабора- тории, что у меня затекла нога от неудобной позы, что я оторвался от окуляров и вижу лицо Арсика, что за окнами темно. Арсик виновато улыбался. - Сразу много нельзя, - сказал он. - Тебе будет тяжело. - Хочу еще, - сказал я, как ребенок, у которого отняли игрушку. Арсик наклонился ко мне, взял за плечи и сильно тряхнул. Это помогло. Я глубоко вздохнул и заметил еще ряд вещей в лаборатории. Пыльные неп- рибранные полки с приборами, железную раму в углу и аккуратный стол Иг- натия Семеновича. - Как ты это делаешь? - спросил я. "- Не знаю, - сказал Арсик. - Каждый делает это сам. Плохо, что они научились самостоятельно пользоваться установкой. - Кто? - Шурочка и Катя... Они очень влюбились. - В кого? - тупо спросил я. - Катя в тебя, - сказал Арсик. Два часа назад подобное сообщение вызвало бы во мне ярость или нас- мешку. Или то и другое вместе. Теперь я почувствовал ужас. - Что же теперь будет? - спросил я растерянно. - Пиво холодное, - сказал Арсик. - Иди домой. Что будет, то и будет. Ночью мне снились желто-зеленые поля с синими бабочками над ними. И еще лицо Кати, про которую я знал, что это не Катя, а та далекая девочка моей юности, с которой... Нет, это слишком долго и сложно рассказывать. Проснулся я рано и, лежа в постели, принялся уговаривать себя, что ничего особенного не произошло. Нервы расшатались. Неудивительно - все идет не так, как мне бы хотелось: результатов нет, время проходит, а тут еще незапланированная любовь. Я боялся идти на работу. Боялся встречи с Катей. Катя на десять лет младше меня. Ей девятнадцать. Я это поколение не понимаю. Неизвестно, что может ей взбрести в голову. Влюблялась бы себе на здоровье в кого-нибудь другого. Я здесь совершенно ни при чем, ника- кого повода я не давал. Более того, своим поведением я решительно, как мне кажется, не допускал возможности в себя влюбиться. Собственно, поче- му я должен думать об этом? У меня своих забот хватает. "Размышляя таким образом, я настроил себя воинственно, еще раз недоб- рым словом помянул так называемую любовь, вскочил с кровати, умылся, по- чистил зубы и отправился в лабораторию. Слава Богу, Катя не пришла. Она позвонила и сказала Шурочке, что у нее поднялась температура. Арсика это сообщение взволновало, он даже пе- ременился в лице, взъерошил волосы и принялся выхаживать по комнате. Иг- натий Семенович сделал ему замечание. Он сказал, что Арсик мешает тече- нию его мыслей. Арсик клацнул зубами, как Щелкунчик, и прошипел: - Мыссс-лей! Потом он уставился в окуляры и стал трещать переключателем. Он расс- матривал свои картинки часа два. Когда он оторвался от них, его лицо выглядело усталым, печальним и больным. Было видно, что Арсик плакал, но слезы успели высохнуть. - Надо что-то делать, - пробормотал он. Шурочка подбежала к нему и, обняв, стала гладить по голове. Арсик си- дел, опустив руки. Старик не выдержал этой картины, выскочил из-за стола и выбежал из лаборатории. Я тоже почувствовал настоятельное желание уда- литься. - Арсик, миленький, хороший мой... - шептала Шурочка. - Не надо, не смотри больше, тебе нельзя. Давай я буду смотреть дальше. Хорошо? Да? Прикрикнуть, наорать, взорваться - вот что мне нужно было сделать. Только это могло помочь. Но я сидел как пришитый к стулу. Я сомтрел на них, а в душе у меня все переворачивалось. Голова кружилась, а мысли прыгали в ней, как шарики в барабане "Спортлото". Неизвестно, какой ша- рик выкатится. Арсик примотал руку Шурочки к установке и усадил ее перед окулярами. Сам он вышел курить в коридор, невесело усмехнувшись мне. В этот момент позвонили из месткома. - Зайдите ко мне, - сказал наш председатель. Я поплелся, предчувствуя нежелательные и нехорошие разговоры. Перед председателем лежало заявление, написанное рукою Игнатия Семеновича. Са- мого старика в месткоме уже не было. - Что там у вас происходит? - спросил председатель и прочитал: - "Низкий моральный облик и вызывающее поведение товарища Томашевича А. Н. отрицательно сказываются на молодых сотрудницах. Вместо работы по теме Томашевич А. Н. занимается сомнительными психологическими опытами, гра- ничащими со спиритизмом и черной магией..." - Ничерта он не смыслит в спиритизме, - сказал я. Я имел в виду Игна- тия Семеновича. Председдатель подумал, что это я об Арсике. - Значит таких фактов не было? - спросил он. - Черной магии не было, - твердо сказал я. - А что было? Аморальное поведение было? - Что такое аморальное поведение? - тихо спросил я. - Ну, знаете! - воскликнул председатель. - Да они у вас целуются в рабочее время в рабочих помещениях!.. Какой гадостью он их пичкает? - Кто? Кого? - спросил я, чтобы оттянуть время. - Да этот Арсик ваш знаменитый! Я вяло возразил. Сказал, что Арсик проводит уникальный эксперимент и ему требуются ассистенты. Мои оправдания разозлили меня, потому что я до сих пор не знал сути экспериментов Арсика. - Идите и разберитесь, - сказал председатель. - Чтобы таких сигналов больше не было. Я вернулся как раз вовремя. В тот момент, когда нужно было кричать "брек", как судье на ринге. Шурочка и Игнатий Семенович стояли друг пе-
в начало наверх
ред другом в сильнейшем возбуждении и выкрикивали слова, не слушая воз- ражений. - Ваша мораль! Шито-крыто! Гадости только делать исподтишка умеете! - кричала Шурочка. - Не позволю! Я сорок лет!.. Поживите с мое - увидим! - кричал Игна- тий Семенович. Арсик стоял у окна, обхватив голову руками, и медленно раскачивался. Он постанывал, как от зубной боли. На лице у него была гримаса страда- ния. - Стоп! - крикнул я. Старик и Шурочка замолкли, дрожа от негодования. Арсик шагнул ко мне и принялся говорить чуть ли не с мольбой, как будто убеждая в том, о ем я понятия не имел. "- Нет, нельзя так, нельзя! Он же не виноват, что вырос таким. Жил таким и состарился. Я не имею права перечеркивать всю его жизнь, правда, Геша? Каждый человек должен иметь уверенность, что живет достойно. Но он должен и сомневаться в этом, испытывать себя... Тогда унего совесть обостряется. Она как бритва - ее с обеих сторон нужно точить. Решишь про себя: правильно я живу, молодец я, лучше всех все понимаю - и затупишь. Махнешь на себя рукой, позволишь себе - пропади, мол, все пропадом, один раз живем - и сломаешь... Верно я говорю? - Постой, - сказал я. - Сядь. Все сядьте. Поговорим. Все сели. Я сделал паузу, чтобы коллеги отдышались, и начал говорить. - Давайте разберемся, - сказал я. - Чем мы здесь занимаемся?.. Мы хо- тим заниматься наукой. Наукой, а не коммунальными разговорами, спасением души, любовными интригами, моральными и аморальными поступками, со- вестью, честью, долгом и всеобщей нравственностью. Это вне компетенции науки. - Геша, ты заблуждаешься, - сказал Арсик. - Не перебивай. Скажешь потом... Я не вижу причин упрекать друг дру- га. Каждый делает свое делол так, как может. Игнатий Семенович по-свое- му, Арсик по-другому... Важен результат. Игнатий Семенович поднялся, подошел ко мне и протянул папку с тесем- ками. На папке ббыло написано: "И. С. Арнаутов, А. Н. Томашевич. Опти- ческое запоминающее устройство. Принцип действия и расчет элементов". - Именно результат, - сказал Игнатий Семенович. Я взял авторучку и поставил на обложке корректорский знак перемены мест. Такую загогулину, которая сверху охватывала фамилию Игнатия Семе- новича, а снизу - фамилию Арсика. Видимо, нашему старику этот знак был хорошо знаком, потому что он возмущенно вскинул брови и посмотрел на ме- ня с негодованием. - В интересах справедливости, - пояснил я. - Вы тут все сговорились меня травить! - взвизгнул Игнатий Семенович и начал картинно хвататься за грудь и нашаривать валидол в кармане. - Игнатий Семенович, сядьте, - спокойно сказал я. - Продолжаем разго- вор о моральном климате в лаборатории. Слово Арсику. Мне бы хотелось знать, почему у нас все пошло кувырком? Мне просто интересно. - Завидую я тебе и твоему юмору, - сказал Арсик. - Грустно мне, Геша. Ничего я говорить не буду. - Хорошо. Давайте работать дальше, - сказал я. - В таких условиях я работать отказываюсь, - заявил Игнатий Семено- вич. И тут Арсик подошел к старику, упал перед ним на колени и ткнулся лбом в его руку. Ей-богу, от так все и проделал. В любой другой момент я бы расхохотался. - Простите меня, Игнатий Семенович. Простите, - сказал Арсик. Игнатий Семенови вскочил со стула, снова сел, попытался отдернуть ру- ку и вдруг беспомощно, по-стариковски задрожал всем телом и отвернулся. Нижняя губа у него дергалась. - Хорошо, хорошо... - с трудом проговорил он. Остаток дня прошел в полной тишине. Мы боялись смотреть друг другу в глаза. Не знаю почему. В пять пятнадцать старик не ушел домой. Это слу- чилось впервые. Он сидел за столом и делал всегдашние выписки. Вскоре ушли Арсик с Шурочкой. Они покинули лабораторию, как палату тяжело- больного. Старик продолжал сидеть. Тогда я взял свой портфель, попрощал- ся и тоже ушел. Я вышел на улицу и пошел пешком по направлению к дому. Домой не тяну- ло. Я свернул в скверик и сел на скамейку. Захотелось курить. Я бросил курить несколько лет назад с намерением продлить себе жизнь. Я сделал это сознательно. Сейчас мне захотелось курить неосознанно. Борясь со стыдом, я попросил сигаретку у прохожего и закурил. Что-то сломалось или начало ломаться в стройной системе вещей. Докурив до конца сигарету, я почувствовал, что мне необходимо взгля- нуть в окуляры Арсиковой установки. "И правда, это похоже на наркома- нию!" - с досадой подумал я, но пошел обратно в институт. Вахтерша удив- ленно посмотрела на меня, я пробормотал что-то насчет забытой статьи и поднялся в лабораторию. Черные шторы, которыми мы пользуемся иногда при оптических опытах, были опущены. В лаборатории было темно. Только от установки Арсика исхо- дило сияние. Светился толстый канат световодов, и сквозь фильтры проби- вались разноцветные огни. Гамма цветов была от розоватого до багрового. В этом тревожном зареве я различил фигуру Игнатия Семеновича, прильнув- шего к окулярам установки. Старик сидел не шевелясь. Я сел рядом. Игнатий Семенович не заметил моего появления. Мне пока- залось, что его не отвлек бы даже пушечный выстрел. Я подождал десять минут, потом еще пятнадцать. Мне было никак не решиться оторвать старика от его занятия. Странное было что-то в моем молчаливом ожидании при све- те багровых огней. Точно в фотолаборатории, когда ждешь проявления сним- ка, и вот он начинает проступать бледными серыми контурами на листке фо- тобумаги в ванночке. - Ну, нет! - прошептал вдруг Игнатий Семенович и отдернул левую руку от установки. Ленточка фольги, блеснув, слетела с его запястья. Старик откинулся на спинку стула, закрыв глаза и тяжело дыша. - Игнатий Семенович... - осторожно позвал я. Старик открыл глаза и повернул голову ко мне. - А... Это вы... - проговорил он, а затем протянул руку к шнуру пита- ния и выдернул его из розетки. Мы остались в абсолютной темноте. Некоторое время мы сидели молча. - Спасибо, что вы пришли... Очень тяжело, очень! - донесся из темноты глухой голос старика. - Проводите меня домой, Гена, милый... Сам я, бо- юсь, не дойду. Мы поднялись со стульев и на ощупь нашли друг друга. Я взял старика под локоть. Рука послушно согнулась. Я чувствовал, что Игнатия Семенови- ча покачивает. Он был легкий и податливый, как бумажный человечек. На улице был вечер. Мы пошли через парк пешком. От ходдьбы Игнатий Семенович немного окреп, а потом и заговорил. Он стал рассказывать мне свою жизнь. Когда-то вмолодости он очень испугался жизни, спрятался в себя и за- мер. Тогда он и стал стариком. Он боялся рискнуть даже в мыслях, а потом это превратилось в привычку, и он решил, что так жить - правильно и единственно возможно. Он воевал и имел награды. Воевал он, как он выра- зился, "исправно", то есть делал то, что прикажут, и не делал того, чего нельзя. - Вы знаете, Гена, в каком-то смысле мне было легко в армии, - сказал он. - Детерминированнее. После войны он стал физиком. С ним вместе учились несколлько нынешних академиков. Они его удивляли в студенческие годы - они многое делали неправильно. Игнатий Семенович решил про себя, что таланта у него нет, а значит, нужно брать другим - неукоснительностью, прилежанием и терпени- ем. Так он выбрал жизненную стратегию. - Я стал инструктивным, - сказал Игнатий Семенович. - Вы понимаете, что это такое? Сначала это было моей защитой, но после стало оружием. Я сегодня это понял... Но самое страшное не в этом. Я сегодня понял, что талант - это вера в себя, вера себе и сомнение относительно себя же. В равных долях! - воскликнул Игнатий Семенович. - Именно в равных долях! Вот в чем секрет... Я прошел мимо таланта. У него было много сомнений и мало веры. Вера постепенно исчезла сов- сем. Но удивительно - вместе с нею исчезло и сомнение! Терперь уже Игна- тий Семенович не верил и не сомневался. Он не сомневался в правильности своей жизненной стратегии. Я вдруг вспомнил слова Арсика насчет бритвы, которую затачивают с двух сторон. - Но много веры в себя и мало сомнений - тоже плохо, - сказал Игнатий Семенович, искоса взглянув на меня. Я тоже посмотрел на себя со стороны и задумался. Что хотел сказать старик? Может быть, талант - это совесть? - Я увидел себя сейчас, - продолжал Игнатий Семенович. - Я давно не смотрел на себя, не разрешал себе этого. Так, окидывал поверхностным взглядом - вроде все впорядке, застегнут... И вдруг заглянул вглубь. А там - ничего, Гена, понимаете?.. И не поправить. Мы попрощались возле его дома. Старик неожиданно улыбнулся и сказал: - И все-таки мне стало лучше. Арсик это хорошо придумал. Я шел домой, размышляя. Одновременно я радовался, что завтра суббота, а послезавтра воскресенье. До понедельника можно войти в норму. "Норма, норма..." - повторял я про себя, пока это слово не превратилось в кличку собаки, потерявши свой смысл. Что такое норма? Норма здесь, норма там, норма, норма... Тьфу ты, черт! Норма, ату! Я зациклился, как говорят программисты. С большим трудом перед сном я отодрал от себя это слово и снова погрузился в желто-зеленые поля с ба- бочками. С крыльев слетала синяя пыльца. Она оседала на моем лице, кожа становилась бархатистой. Я провел ладонью по лицу и проснулся. Жена готовила завтрак. Дочка уже тыкала пальчиками в клавиши пианино. Я вышел на кухню. Там за столом сидел Арсик и ел яичницу. Жена подкладывала ему ветчину. - Я жавжакаю, - объяснил Арсик, борясь с непрожеванной ветчиной. - Молодец, - сказал я. - Даже дома не удается от тебя отдохнуть. - У Арсика важные вопросы, - сказала жена. - Он женится. - На Шурочке? - спросил я. - Угу, - кивнул Арсик. - Понимаешь, она меня очень любит, - жалобно сказал он. - А ты? - Геша, я сейчас люблю свою установку. Я только о ней и думаю. - Женись, - сказала моя жена. - У тебя сразу появятся другие мысли. - Я ее тоже, наверно, люблю, - задумчиво сказал Арсик. - Ну как ста- рик? Я очень за него волнуюсь. Я рассказал о нашем разговоре. Арсик внимательно слушал. Потом он спросил, на каком делении стоял указатель. Я сказал, что не заметил, но свет в установке был багровый. - Это котенок, - сказал Арсик. - Зря старик смотрел котенка. Ему нуж- но смотреть солнышко. - А что такое солнышко? - Бело голубые линии спектра. Радость, - сказал Арсик. - А котенок - печаль? - Кошки, которые скребут на сердце, - ответил Арсик. - Это не печаль. Это хуже. Жена положила на стол что-то круглое, величиной с арбуз, с румяной кожурой. - Смотри, что принес Арсик, - сказала она. - Это лук. - Лук?! - только и смог я произнести. Арсик смущенно потупился. Потом он объяснил, что вырастил эту головку дома, после того как я убрал его грядку из лаборатории. "Головку! - про- бормотал я. - Это целая голова, ане головка". В головке было килограммов пять. - Хорошо, что ты возился с луком, а не с капустой, - сказал я. - Ка- пуста не пролезла бы в дверь. - Ты, Генка, смеешься, а сам прекратил такой эксперимент! - сказала жена. - Да Арсику памятник поставит Министерство сельского хозяйства! Она отрезала от головки кусочек, и мы стали его есть. Мы ели и плака- ли. Лук был сочный, сладкий, чешуйки - толщиной с палец. "- Лук это побочный эффект от той же идеи, - сказал Арсик. - Ладно. Хватит морочить мне голову! - сказал я. - Объясни, как ты это делаешь? Что за идея? Может быть, я способен понять? Арсик оценивающе посмотрел на меня. Вообще-то я пошутил, когда произ- нес последние слова. Но тут внезапно меня охватило сомнение. А вдруг я не способен? Уже не способен или еще не способен? Раньше я полагал, что способен понять все.
в начало наверх
- Это началось с очень простых размышлений, - начал Арсик. - Я думал о живописи и музыке. Что, по-твоему, больше действует? - Музыка, - не задумываясь, ответил я. - А между тем слухом мы воспринимаем значительно меньшую часть инфор- мации о мире, чем зрением. Я подумал, что музыка света и красок, которую ищут художники, еще очень несовершенна. Вернее, мы не умеем воспринимать ее как обычную музыку... Ты заметил, что слушая музыку, мы всегда подпе- ваем ей внутри, как бы помогаем. Мы сами в некотором смысле рождаем ее... Вот почему известные, много раз слышанные сочинения не перестают действовать. Даже сильнее действуют! С живописью не так. Мы не участвуем в процессе рождения красок и оттенков. Мы каждый раз наблюдаем ре- зультат... Я просто подумал, что эмоциональное воздействие света и цвета может быть гораздо сильнее, чем действие музыки. И я не ошибся, - груст- но закончил Арсик. - Дальше, - потребовал я. - Мне не ясна цель. - Во всем ты ищешь цели! - в сердцах сказал Арсик. - Цель науки и ис- кусства одна - сделать человека счастливым. - Но они делают это по-разному. "- И плохо, что по-разному. Плохо, что мы, физики, не мечтаем воз- действовать на человека впрямую. Печемся только о материальном мире вок- руг. Больше, быстрее, громче, дальше, эффективнее, вкуснее, Богаче, еще Богаче, еще сытнее, чтобы всего было навалом! Вот, в сущности, чем мы занимаемся. А почему не добрее, честнее, душевнее, радостнее, совестли- вее?.. Объясни. Я не смог сразу объяснить. Мне казалось, что это и так понятно. Арси- ку было непонятно. Этим он отличался. Я сказал, что прогресс науки и техники в конечном итоге делает человека счастливее и добрее. Арсик только рассмеялся. - А вот и нет! - сказал он. - Мы сейчас ели счастливый лук. Он таким вырос не потому, что было больше света и тепла. Ему было свободнее и ра- достнее расти. - Потому что было больше света, тепла и удобрений, - упрямо сказал я. - Ничего ты не понял, - сказал Арсик. - Потому что он захотел таким вырасти и получил тот свет, который был ему нужен. Для его души. Затем Арсик вкратце объяснил техническую сторону дела. Было видно, что она его не очень интересует. Фильтры, световоды, обратная связь че- рез биотоки и прочее. Он сам многого не понимал. - Меня одно мучает, - сказал Арсик. - Свет способен пробуждать лю- бовь, обнажать чувства, делать честнее, освобождать совесть. Но станов- люсь ли я при этом счастливым? Я что-то не заметил. Зато жить гораздо труднее стало... - А ты хотел быть всем довольным? - спросила жена. - Тогда не смотри на свои картинки, не слушай музыку, не люби, не думай. Ешь и спи. - Да-да! - встрепенулся Арсик. - Нужно выяснить с определенностью: что же такое счастье? - Долго действует твой свет? - спросил я. - Когда как. Это зависит от человека... Но интересно, что хочется еще и еще. Заразная вещь! - сказал Арсик. Вскоре он ушел. На столе лежала голова лука с отрезанным бочком. Я смотрел на нее и думал. Было трудно рассчитать все последствия экспери- мента Арсика. А вдруг этот свет влияет не только на душу человека, но и на более материальные вещи? На физиологию, например? На рост оргнаиз- ма?.. Я подумал об акселерации, о пятнадцатилетних школьниках, которые почти все, включая девочек, выше меня. Может быть, причина акселерации в том, что они свободнее нас и честнее смотрят на мир? И мне представилась наша Земля, населенная добрыми и умными великана- ми, которым будет не повернуться в наших маленьких домишках, в кварти- рах, в тесных автобусах. В каждом детском саду, в каждой школе будут стоять красивые приборы Арсика с окулярами. "А сейчас, дети, у нас будет урок совести..." И все смотрят в окуляры, цвета переливаются, разноцвет- ные радуги выстраиваются в глазах... А про нас будут говорить так: раньше на Земле жили маленькие люди, которые не умели быть счастливыми. Я решил принять участие в эксперименте. В конце концов я руководитель лаборатории и должен отвечать за все. А Катя и Шурочка пусть пока отдох- нут. Я хотел сам убедиться в свойствах Арсикового света. В воскресенье я набросал план экспериментов: продолжительность сеан- сов, психологические тесты, контрольные опыты. Для начала я написал неч- то, похожее на школьное сочинение. Я перечитал "Гамлета" и честно, с максимальной ответственностью, изложил на бумаге свои мысли по поводу прочитанного. Я дал оценки поступкам всех героев, выразил неудовлетво- ренность датским принцем - очень уж он непоследователен и полон рефлек- сии - и запечатал сочинение в конверт. На конверте я поставил свою фами- лию и дату. Я решил еще раз написать обо всем этом после того, как приму несколько сеансов облучения. Насколько изменится моя оценка? Таким образом под эксперименты Арсика была подведена научная база. Я вновь обрел уверенность. Стройность умозаключений еще никому не мешала. Даже при изучении таких тонких вопросов, как душа. Следующую рабочую неделю я начал с того, что поговорил с Катей. Я объяснил ей, что она стала жертвой эксперимента, что происхлдящее с нею навязано извне и скоро пройдет. Я попросил ее взять себя в руки. Я запретил ей также пользоваться установкой. Катя выслушала меня молча, опустив голову. На лице у нее были красные пятна. Когда я кончил, она взглянула на меня убийственным взглядом и от- четливо прошептала: - Ненавижу! Слава Богу, мы разговаривали наедине. Я почувствовал раздражение. Не- домыслие доводит меня до бешенства. Эта девчонка могла бы положиться на мой опыт хотя бы. Я хочу ей только добра. - Выкинь из головы эту ерунду! - крикнул я. - Мы с тобой не на тан- цульках. Я запрещаю тебе меня любить! Конечно, этого говорить не следовало. Глаза Кати мгновенно наполни- лись слезами. Она боялась мигнуть, чтобы не испортить свои накрашенные ресницы. - Вас? Любить? - медленно сказала она. - Вы мне противны, я уйду из лаборатории, я... - Пожалуйста, - сказал я. - Пишите заявление. Через пять минут у меня на столе лежало два заявления об уходе. Кати- но и Шурочкино. Я этого никак не ожидал. Еще через десять минут Арсик, пошептавшись с Шурочкой, вызвал меня в коридор на переговоры. - Геша, тебе будет стыдно, - сказал он. - Я хочу работать спокойно, - сказал я и изложил ему планы экспери- мента. Арсик слушал меня с усмешкой. - Все? - спросил он. - Ты ничего не забыл? - Сегодня вечером я проведу первый сеанс, - сказал я. - Давай, давай... - сказал Арсик. - Только не первый, а второй. - Тот не считается, - сказал я. - Не подписывай пока заявления, - попросил он. В течение дня несколько человек из других отделов побывали в нашей лаборатории. Они смотрели в окуляры. Арсик никому не отказывал, люди ти- хо сидели, а потом уходили, ничего не говоря. В основном это были женщи- ны. Я сидел с Игнатием Сесеновичем и проверял его расчет запоминающего элемента. Старик был тише воды и ниже травы. Расчет он выполнил аккурат- но. В конце прилагалась схема с точными размерами. Я сказал, что нужно заказать зеркала в мастерской и изготовить опытный образец. Игнатий се- менович ушел в мастерскую. Наконец рабочий день кончился. Я подождал, пока все уйдут. Арсика я попросил остаться. Он научил меня пользоваться установкой в разных режи- мах, пожелал ни пуха ни пера и тоже удалился. Я опустил шторы, как Игна- тий Семенович, и сел за установку. Я волновался. Сердце билось учащенно. Стрелка переключателя указывала на котенка, царапающего сердечко. Я перевязал руку ленточкой и, вздохнув глубоко, стал смотреть в оку- ляры. 3 "...И вот ему впервые открылась подлость и низость человеческой души. Все мысли о духовном величии человека остались в нем, но рядом возникли эти, новые. Натяжение оказалось настолько сильным, что он звенит как струна. Он колеблется. Он не знал раньше, что человек способен пасть так низко и что это непоправимо. Вот в чем трагедия, а вовсе не в том, что его дядюшка прикончил отца и женился на матери. Будь он взрослее, опытнее, подлее - короче говоря, будь он сделан из того же теста, - он, в свою очередь, убил бы дядю и стал королем. Его совесть - та совесть, которая есть у каждого, и у дядюшки, конечно, - была бы спокойна. Он совершил правое дело. Но Гамлету уже мало той обы- денной совести, его размышления принимают космический оттенок и не укла- дываются в схему "правый - виновный". Виновны все, никто не может быть правым до конца. Виновна даже бедная Офелия за одну возможность породить на свет коварнейшее существо - человека. Виновен и он сам, и прежде все- го он сам, потому что не хочет принимать законы "виновных" и не находит в себе сил быть "правым". Он балансирует на канате, один конец которого держит вся эта шайка во главе с дядюшкой - и мамаша его, и Полоний, и Розенкранц с Гильденстерном, и даже дрруг его Горацио - да-да! - а с другой стороны Вечность в виде призрака его отца. Призрак не виновен ни в чем, потому что мертв. Невозможно быть живым и невиноватым!.." Вот что я написал через месяц после того, как заглянул в окуляры и увидел красные и багровые полосы, зловещий закат, просвечивающий душу насквозь. Я сидел под этим сквозняком, набираясь духа и терпения. Време- нами это было невыносимо. Все мои представления о жизни не то чтобы рух- нули, но сместились, обнаружив рядом со стройными сияющими вершинами глубокие черные пропасти. Я вдруг с отчетливостью увидел, что все сделанное мною до сих пор не подкреплялось истинной любовью. Любовью к правде, любовью к отечеству, любовью к человеку. Оно подогревалось лишь неверным светом любви к себе. От этого мои работы, статьи, диссертации, дипломы и выступления не ста- новились хуже. Они просто теряли смысл. Маленькая долька, капелька любви н е к с е б е сделали бы мою жизнь осмысленной по самому высокому счету. Сейчас же в ней имелся лишь видимый порядок. Холодный блеск мысли, игра слов и понятий, расчетливое умение себя- любца. Я ощутил вину перед собой и своим делом, в котором хотел достичь под- линного совершенства. Совершенство в деле дается умелому и талантливому, но более - любяще- му. Пуговица, с любовью пришитая, дольше продержится, чем другая, прик- репленная по всем правилам швейного дела, но без души. Песенка, спетая без голоса, но от сердца, прозвучит ярче, чем она же, исполненная холод- ным умельцем. Статья влюбленного, теоретика, посвященная фотон-фотоновым взаимодействиям, будет ближе к истине, чем монография почетного члена Академии на ту же тему. Если, конечно, почетный член не влюблен в женщи- ну или хотя бы в природу. Все это я узнал во время сеансов и стал грустен. В перерывах я узнавал некоторые другие факты, которые на первый взгляд не имели отношения к эксперименту. Я узнал, что Игнатий Семенович в свободное от работы время дежурит на Кировском проспекте в качестве дружинника ГАИ. У него никогда не было машины и даже мотоцикла, он и не мечтал о них. Не мечтал ли?.. Он стоит на тротуаре в красной повязке с полосатым жезлом в руке и провожает машины долгим старательным взглядом. Я узнал, что Арсик живет в коммунальной квартире, в одной комнате со старой матерью. У них есть попугай в клетке. Он умеет говорить слова "когерентный" и "синхрофазотрон". Арсик в свое время не женился из-за того, что любимая девушка неосторожно назвала его маму "дрессировщицей". Это мне рассказала Шурочка. Я узнал, что у Кати есть швейная машинка и Катя шьет красивые наряды себе и подругам. Денег она за это не берет, ей нравится шить красивые вещи. У Кати был мальчик Андрей. Они вместе учились в школе. Он ее любит. Когда случилась вся эта история, Андрей стал звонить каждый день утром и вечером. Катя разговаривала с ним холодно. Собственно, она и не разгова- ривала, а только слушала и произносила "нет". Потом она перестала подхо- дить к телефону. Я раньше полагал, что чувство долга и ответственности перед другим человеком испытываешь в том случае, если сам принял их на себя. Оказа- лось, что это не так. Я вспомнил фразу Сент-Экзюпери: "Мы в ответе за всех, кого приручили". Как выяснилось, мы в ответе даже за тех, кого приручили нечаянно. Я не мог не думать о Кате, мне хотелось знать о ней больше, хотелось ее понять. Я оказался втянутым в ее жизнь и участвовал в ней помимо воли, но с чувством странного, неосознанного долга. Ей не нужен был мой долг, он обижал ее, а ответить любовью я не мог. Моя лю- бовь мне не принадлежала.
в начало наверх
Прошел месяц с того дня, как я начал принимать сеансы. Это был труд- ный месяц. Мы часто оставались всей лабораторией после работы, пили чай и разговаривали. Две молодые девушки, по существу девочки, двое мужчин в расцвете лет и старик, у которого была пятилетняя внучка. Мы разговари- вали о жизни и о пустяках, вместе выбирали подарок внучке Игнатия Семе- новича, Арсик разворачивал перед нами гигантские картины будущего - они были то ужасны, то ослепительны, говорили о странностях любви, и нам бы- ло просто и хорошо друг с другом. Каждый из нас уже выбрал свои цвета и углублял чувства общением. Интересно, что прибор Арсика действовал на нас совершенно различно. Девушки просматривали подряд все диапазоны спектра, останавливаясь дольше всего на сердечке, пронзенном стрелой. Но если сначала желто-зе- леные линии любви действовали на них болезненно и угнетающе, то посте- пенно они научились извлекать из них радость. Они стали очень хороши и приветливы. Иногда мы вчетвером ходили в кино или в кафе-мороженое, а потом провожали Катю и Шурочку в разные концы города. Я совсем не смотрел желто-зеленую часть спектра. Я знал, что, кроме забытой мною любви, я ничего не увижу. Мы с Арсиком специализировались на "котенке". У меня багровые тона вызывали стремление к самопознанию и совершенствованию души. Арсика бросало к социальным яавлениям. Он читал газеты и плакал. Он так остро реагировал на сообщение о каком-нибудь землетрясении, на фельетон или коммюние, что иногда его приходилось сдерживать, чтобы он не натворил глупостей. Старик наш рассматривал в основном "солнышко" и "скрипичный ключ". Он стал мягок, добродушно смот- рел на наши увлечения, но допускал иногда странные высказывания о том или ином историческом периоде или деятеле, об Иване Грозном например, чем совершенно разрушил наши представления о собственной ортодоксальнос- ти. В институте между тем творилось что-то непонятное. Мы за нашими невинными занятиями как-то упустили из виду, что живем в большом коллективе и не можем не зависеть от него. И вот организам, име- нуемый Институтом физико-технических исследований, а сокращенно ИФТИ, словно прислушиваясь к маленьким странностям внутри себя, забеспокоился - а не болен ли он? Инфекция распространялась незаметно. Сначала, как я уже говорил, к нам в лабораторию стали приходить сотрудники других отделов, чтобы взглянуть на установку Арсика и удостовериться, что с ее помощью можно наблюдать красивые картинки. Вскоре я был вынужден ограничить поток же- лающих. Мы установили для них специальные часы, вывешивали график, а по- том стали выделять под просмотр выходные дни. Я написал докладную дирек- тору. В ней я просил разрешение на проведение экспериментов в субботу и воскресенье ввиду важности и срочности темы. Директор разрешил, но по- мощник директора по кадрам Дерягин вызвал меня, чтобы выяснить некоторые детали. - Учтите, что мы не можем оплачивать сверхурочные, - сказал он. - Я знаю, - ответил я. - Мы и не просим. - Трудовой энтузиазм? - спросил он, хитро взглянув на меня. - Интересно, - пожал плечами я. - И отгулов не даем, - сказал он. - Хорошо. Видимо, это показалось ему совсем уж подозрительным. Он вместе со мной пришел в лабораторию и повертелся вокруг Арсиковой установки. Потом взглянул в окуляры. Указатель в это время был установлен в положении "капелька". В этом диапазоне преобладают синие тона, они вызывают глубо- кую печаль, часто слезы. Помощник директора, понаблюдав секунды две, отпрыгнул от окуляров, удивленно взглянул на меня и ушел, ни словом не высказав своего впечатления. Говорили, что в тот день он подписал несколько заявлений, которые в другие дни не подписал бы ни за что. Так или иначе, в нашу лабораторию зачастили люди. От них мы узнавали, что в других отделах живо обсуждается открытие Арсика, которое находит и сторонников, и ярых противников. Вскоре к нам зашел профессор Галилеев. Я уверен, что он зашел не по своей инициативе. С тех пор как мы от него отпочковались, я с ним встре- чался только в кафе во время обеда и на разных заседаниях. Внешне мы сохранили отношения ученика и учителя, но я ощущал трещинку, которая возникла, когда я защитил диссертацию. Профессор несколько ревниво от- несся к моему желанию работать самостоятельно. Обычно он держал учеников под крылом, пока они не защищали докторскую. Может быть, я был не прав, когда отделился, не знаю. Но внешне, повторяю, все осталось по-прежнему. - Читал отчет Арсика и Игнатия Семеновича обэлементе, - сказал он. - Остроумно. Надо патентовать... А как твои дела? - Пока не густо, - сказал я. - Сделал два счетчика. Бьюсь над уст- ройством ввода, оно съедает все быстродействие... - Ну-ну... - сказал профессор, скользя взглядом по установкам. - Кстати, мне рассказывали о приборе Томашевича. Где он? Я кивнул на установку. За нею как раз сидела Татьяна Павловна Сизова, ученый секретарь. Арсик помогал ей настраиваться на "сердечко, пронзен- ное стрелой". Профессор подошел к ним и, склонив голову набок, принялся рассматривать детали установки. Татьяна Павловна оторвалась от окуляров и покраснела. - Я вас, Татьяна Павловна, и не узнал, - сказал Галилеев. - Вы в пос- леднее время помолодели. - Что вы, Константин Юрьевич! - смутилась она. - Можно взглянуть? - спросил профессор. Татьяна Павловна встала и уступила ему место за окулярами. Профессор дал Арсику обмотать свою руку ленточкой, добродушно шутя по этому пово- ду. Он говорил что-то про кабинет физеотерапии. Потом он приник к окуля- рам и обозрел все диапазоны. Смотрел он около получаса. Это была очень сильная доза, по моим понятиям. - Так... Занятно, - сказал он и встал. Лицо его было непроницаемо. - Между прочим, если смотреть будете вы, а управлять спектрами буду я, эфект может быть другим. Вы об этом подумали? - обратился он к Арсику. - Нет... - сказал Арсик после паузы. - То-то, - спокойно произнес профессор и ушел из лаборатории. Арсик тут же тактично выпроводил Татьяну Павловну и принялся возбуж- денно бегать от стола к столу. - Каков старик! - восклицал он. - Как же мы это упустили? "- Не может быть ничего страшного... - сказал я неуверенно. - А вдруг?.. Мы с тобой думаем, что у каждого есть благородные чувства. Есть душа, есть потребность любить... А если это не так? Предс- тавь себе, что я обмотаю этой ленточкой руку законченного негодяя, а смотреть картинки будут Катя с Шурочкой... Кто сказал, что полосы спект- ра пробуждают только добрые чувства? Ненависть, зависть, злоба тоже чрезвычайно эмоциональны... - Надо проверить, - сказал я. Арсик остолбенел. Он уставился на меня с ужасом. - Как?! - вскричал он. - Ты понимаешь, что говоришь? Кого ты возьмешь в испытуемые? - Любого из нас, - спокойно сказал я. - Или ты полагаешь, что мы все ангелы? Что в каждом из нас недостаточно зла и подлости? - Я могу знать это только о себе. Мне было бы больно, если бы ты... - сказал Арсик, закрыл лицо ладонями и вышел из комнаты. Больше мы этой темы не касались. Но Арсик стал еще более задумчив и нервен. Я понимал, что его мучает. Как всегда бывает в науке, его откры- тие могло помочь людям, но могло и навредить. Все дело в том, кто им пользуется. Арсик, вероятно, непрерывно думал об этом да еще подстегивал размышления своими же спектрами. У него ввалились и покраснели глаза от долгих наблюдений. Вокруг нашей лаборатории складывалась напряженная обстановка. Ходили разные слухи. Где-то в других лабораториях, на других этажах института происходили странные события, и их неизменно связывали с установкой Ар- сика, потому что почти везде были люди, которые ею пользовались. В лаборатории рентгеноскопии украли сумочку. Одна из сотрудниц немед- ленно уволилась, потому что не могла больше там работать. Ей не давала покоя мысль, что все подозревают друг друга. Тихо, негласно, но подозре- вают. И это так и было. Ничего в этом не было особенного. Но она уволи- лась, потому что смотрела в окуляры прибора Арсика. Самое грустное, что на нее и подумали, когда она уволилась. Ну не станешь же каждому тыкать в глаза окуляры, приматывать их за запястье к установке и твердить: смотрите! Смотрите, вы станете другими людьми! Потрудитесь немного душою, что вам стоит? Интересно, что ходили к нам в лабораторию на сеансы в основном одни и те же люди, про которых и так было известно, что совесть у них есть. Многие не ходили из-за лени, а мерзавцев к установке Арсика было просто не подтащить. Они прослышали о чудесных свойствах света и повели войну. Институт раскололся на два лагеря. Я вынужден был писать объяснительные записки. В них я объяснял, поче- му разрешил эксперименты, какую цель они преследуют, зачем допустил к ним посторонних. Разве я мог написать: "Эксперименты преследуют цель сделать всех честными людьми"? В институте улучшилась трудовая дисциплина. Меньше стали курить в ко- ридорах. Равнодушным стало не в с е р а в н о. Мы с Арсиком замечали, что стало так, и радовались про себя. Разные проходимцы, которые раньше чувствовали себя в безопасности, взволновались. Они строчили докладные и даже анонимки. Нам припомнили моральный облик, трудовую дисциплину, нес- дачу норм ГТО. Атмосфера в институте становилась все напряженнее. При- мерно, как у нас в лаборатории, когда мы только начинали. Но у нас в лаборатории пять человек, и все воспитывались светом. В институте же было больше тысячи. Поэтому масштабы явления были совсем другие. Однажды утром мы нашли Арсикову установку разбитой. Кто-то ударил по окулярам кувалдой, разбил коммутационный блок, а доску с датчиками поп- росту украл. Арсик со слезами на глазах стоял над изуродованной установкой, над могилой спектров радости и совести, и растерянно говорил: - Как это можно, Геша?.. Я же хотел, чтобы лучше, чтобы добрее... Катя и Шурочка плакали. Игнатий Семенович обреченно вздыхал. - Я предпологая, я чувствовал... - бормотал он. Я пошел к директору. Директор выслушал меня и назначил комиссию. Это все-таки выход - назначить комиссию. В комиссию вошли помощник директора по кадрам Дерягин, профессор Галилеев, Татьяна Павловна Сизова и я. Сво- им чередом шло следствие через милицию. К нам приехали сотрудники в штатском, осмотрели разбитую установку, завернули в тряпочку кувалду и увезли. Через несколько дней наша комиссия стала заседать. Решили опросить сотрудников моей лаборатории. Я как лицо заинтересованное вопросов не задавал и сидел молча. Первой вызвали Катю. Она вошла в кабинет Дерягина, где мы заседали, и опустилась на стул. Несколько секунд длилась пауза, никто не решался первым начать распросы. Затем Татьяна Павловна, кашлянув, обратилась к Кате. С такими интонация- ми обращаются к трехлетним детям. - Катюша, расскажите нам о... Что вы видели в установке Арсения Нико- лаевича? - Вы же сами смотрели, Татьяна Павловна, - сказала Катя. - Вы же зна- ете. Татьяна Павловна поджала губы. - Я в научных целях... - сказала она. - Вас кто-нибудь принуждал к участию в опытах? - спросил Дерягин. - Нет, - коротко ответила Катя. - А скажите... - начал профессор Галилеев. - Как вы лично оцениваете воздействие опытов на вас? Что вы чувствуете? Катя потупилась. Я знал, что сказать неправду она не сможет, - слиш- ком долго она смотрела картинки Арсика. Потом Катя резко подняла голову и улыбнулась. Улыбка была бесстрашной, открытой, такой, что помощник ди- ректора бросил испуганный взгляд на профессора. - Мне хорошо, - сказала Катя. - Я люблю. Я счастлива. Вы даже не мо- жете понять, как я счастлива. Дерягин изучающе посмотрел на меня. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но Татьяна Павловна быстро проговорила: - Вот и замечательно! Вот и прекрасно!.. Товарищи, я думаю, вопросов больше нет? Галилеев развел руками. Катю отпустили. На ее месте возникла Шурочка. Она была возбуждена и метала в комиссию огненные взгляды. Галилеев спро- сил ее, что говорил ей Арсик, перед тем как начать опыты. Как товарищ Томашевич объяснил необходимость ее участия? Шурочка вскочила со стула и грозно произнесла: - Вы Арсика не трогайте! Он здесь ни при чем. Он гений... Вы понимае- те? Да вы на судьбу должны молиться, что рядом с ним работаете!
в начало наверх
- Прекратите! - прикрикнул на Шурочку помощник директора. - А я вас не боюсь, не орите на меня, - сказала Шурочка. Дерягин побагровел. Он покрутил головой и пробормотал: - Распустились! - Возможно, я должен молиться на судьбу, - мягко начал профессор. - Я этого не знал. Объясните, почему вы считаете Томашевича гением? Что он сделал такого гениального? Шурочка махнула рукой и села. Она смотрела на меня с сожалением, по- том вздохнула и сказала: - Вы лучше меня должны понимать. Вы же ученые... Я просто смотрела, я ничего не понимаю, это надо чувствовать. Почему Пушкин гений? - усмехну- лась она. - Вы на Пушкина не ссылайтесь, - сказал Дерягин. - Если бы эти сволочи не разбили установку, вы бы все поняли. Посмот- рели бы только... - сказала Шурочка. - Геннадий Васильевич, почему вы молчите? Вы же все понимаете! - обратилась ко мне Шурочка. - Успокойся и позови Игнатия Семеновича, - сказал я. Комиссия проглотила мое распоряжение. Шурочка ушла, в кабинете стало тихо. Тучи сгущались над столом помощника директора по кадрам. Уже слы- шались отдаленные раскаты грома. Атмосферное электричество щелкало нео- жиданными искрами в обивке дивана и чернильном приборе с бронзовым мед- ведем, стоявшим на столе. Вошел Игнатий Семенович и с ходу сделал заявление. Он сказал, что не понимал сути опытов Арсения Николаевича, они даже казались ему вредными, но потом он пересмотрел свою позицию и понял, что открытие Томашевича сулит человечеству огромные блага морального порядка. Благодаря ему, сказал Игнатий Семенович, произойдет всеобщее повышение сознательности на базе роста личной совести. - Выражайтесь яснее, - сказал Дерягин. Видимо, старик хорошо продумал свою речь. Он выдвинул на первый план моральный кодекс, и получилось, что каждый диапазон Арсиковой установки соответствует тому или иному пункту. Между прочим, так оно и было на са- мом деле, просто с этой точки зрения никто пока установку не рассматри- вал. - Значит, все станут дисциплинированнее? - спросил Дерягин. - Да, - твердо ответил Игнатий Семенович. - Не будут опаздывать на работу, совесть им этого не позволит. - Совесть? - настороженно переспросил Дерягин. - Не в совести дело, а в общественном транспорте! - воскликнул про- фессор Галилеев. - Извините, Игнатий Семенович, но это все чепуха! Идеа- лизм чистейшей воды. - Идеализм? - опять переспросил помощник директора и задумался. Я почувствовал, что крен нашего корабля, возникий после выступления лаборанток, несколько выровнялся. Но впереди еще был Арсик, как всегда непредсказуемый. Он вошел в кабинет спокойно, вежливо поздоровался и сел не на стул, а на диван рядом со мною. Мы с ним сидели на диване, в кресле напротив си- дела Татьяна Павловна, а за столом помощник директора и профессор. - Только не лезь в бутылку, - успел шепнуть я Арсику. Он чуть заметно пожал плечами. Профессор снова начал говорить. Он об- рисовал положение дел и сказал, что комиссия призвана решить, нужно ли продолжать работу по данной теме, то есть создавать новую установку вза- мен разбитой и проводить дальнейшие эксперименты. Для меня это было но- востью. Я полагал, что наша задача состоит в том, чтобы обратить идею Арсика на службу обществу. - Какую цель вы преследовали, когда начинали работу? - спросил про- фессор. - Понимаете, - сказал Арсик, - некоторые не знают, как заполнить жизнь. Начинают пить, например. Им делается веселее. Я заметил по себе, что стал менее радостным. Мне это не понравилось. В детстве было лучше. Мне захотелось вернуть себе яркость жизни, чтобы все звенело, понимае- те?.. Профессор осторожно кивнул. Дерягин что-то записывал в блокнот. - Я заметил, что стал хуже относиться к людям, не верить им. Это мне тоже не понравилось. Даже работа не помогала, я стал испытывать тоску... Пить мне не хотелось, это не выход. Я почувствовал отравление жизнью и решил вылечиться. Важно было вернуть себе оптимистический взгляд, но как?.. Я стал думать. Ум с годами развивается, становится более гибким и сложным. А чувства ослабевают. Я стал искать способ достижения эйфо- рии... - Чего? - спросил Дерягин, отрываясь от блокнота. - Надежный и безопасный для здоровья споосб достижения эйфории, ра- дости. С этого я начал. Если бы я не полез в другие части спектра, все было бы хорошо. Можно было бы уже наладить производство портативных эй- фороскопов. Бело-голубые тона, красота чистая! - Ну? - спросил помощник директора, пытаясь ухватиться за логическую нить. - Вот вам и ну! - неожиданно и со злостью воскликнул Арсик. - Нет чистой радости. Там рядом оказалось столько всего! И печаль, и любовь, и вина, как в жизни. Чего там только не оказалось! Полный комплект... В общем, я своего добился - жизнь стала острее, все на полную катушку. Уж если тоска, так тоска! Такая, что волком воешь. А радость... - Арсик развел руками. - Вот и смотрел бы только свою радость, Арсик. Разве не так? - участ- ливо обратилась к нему Татьяна Павловна. - Да-да... - вздохнул Арсик. - Но нельзя. - Чем вы объясните возникновение конфликтов в коллективе института? - спросил Дерягин. - Не с того конца начали, - сказал Арсик. Он повернулся ко мне и про- должал: - Знаешь, Геша, я понял, что нужно не так. Я ухожу из лаборато- рии. - Почему? - спросил я. - Так будет лучше. - Вы твердо решили? - спросил профессор. Арсик кивнул. - Я думаю администрация возражать не будет, - сказал Дерягин. - Ах как жалко! - вырвалось у Татьяны Павловны. А Арсик уже достал из кармана заявление и протянул мне. Я взял листок и недоуменно повертел его в руках. - Что же вы? Подписывайте! - сказал Дерягин. Я написал на листке: "Невозражаю". Я даже не успел сообразить толком что к чему, а заявление уже было подписано помощником директора: - Вот и все, - облегченно сказал он. - Мы вас к этому не принуждали. - Чистая правда, - сказал Арсик и вышел из кабинета. - Все к лучшему, уважаемая Татьяна Павловна, - сказал Галилеев. - Да- вайте посмотрим на дело практически. Идея требует всесторонней проверки. Мы не можем проводить сеансы облучения со всеми сотрудниками. К сожале- нию, мы не сможем добиться такого положения, чтобы все без исключения стали ангелами с помощью установки Томашевича. А единичные ангелы нам не нужны. - Это верно! - рассмеялся Дерягин. Татьяна Павловна заволновалась, стала предлагать компромиссные реше- ния. Например, создать установку пониженной мощности для приятного вре- мяпровождения. Нечто вроде телевизора. Она сказала, что можно заинтере- совать Министерство легкой промышленности. - Да, такой удобный приборчик для пенсионеров. Успокаивающий нервы, - сказал я. - А почему бы и нет? - сказала Татьяна Павловна. - Ну его к Богу! - сказал Дерягин. - Чего по-настоящему жаль, так это запоминающего элемента Томашевича, - сказал профессор. - Вот здесь бы мы имели реальный выход. И тут только я понял, что все свершилось, что поезд уже ушел, а я по собственной воле расстался с Арсиком. Как же это получилось? Почему я не защищал вместе с ним наш свет и нашу музыку? Зачем я выбрал позицию нейтрального наблюдателя? Я полагал, что объективность важнее всего. И только теперь догадался, что никакой объективности нет, не может быть объективности, если одни люди слепые, а другие зрячие. Если ты стал зрячим, то изволь верить в то, что увидел. Изволь отстаивать свой свет, потому что иначе тьма пог- лотит его. Право быть зрячим нужно подтверждать все время. Каждый день, каждую минуту. В противном случае ты снова ослепнешь. Я пришел в лабораторию в скверном расположении духа. Мне было стыдно взглянуть на наших. Они пили чай. Дымился наш электрический самовар. Мой стакан был по- лон. Все сидели молча, задумчиво, но обреченности я не заметил. - Геша, попей чайку, - сказал Арсик. - И не расстраивайся... Прости, что я тебя заранее не предупредил. - Что ты собираешься делать? - спросил я. - Уеду, - сказал Арсик. - Неужели ты думаешь, что я потерял интерес? Начну по новой. - И опять будет то же самое... - Нет, Геша! - хитро сказал Арсик и подмигнул мне. - Теперь я умнее. Теперь я знаю, что не у всех есть душа, а значит, придется воевать. - Геннадий Васильевич, мы тоже с Арсиком уходим, - сказала Шурочка. - Не обижайтесь. - Кто - мы? - Я еще, - сказала Катя. - Мы поедем на Север. Я ничего не сказал. Крепкий горячий чай обжигал губы. Я дул на него - в стакане бежали маленькие волны, поверхность чая рябила, с нее срывался прозрачный пар. Пришла печаль и унесла меня далеко из нашей комнаты - в тихую страну, где переливался красками небосвод, изображая полярное сия- ние. Так вдруг захотелось посмотреть в окуляры установки, сил нет! Но она была темна, осколки линз еще валялись на верхней панели, рядом грустно и добросовестно вздыхал Игнатий Семенович. Потом они ушли втроем, уже отъединенные от нас общим делом. Через несколько дней мы с Игнатием Семеновичем их провожали. Девушки были настроены решительно, они повзрослели за эти дни. Ехали они в полную не- известность, за Полярный круг, в небольшой городок, где Арсику предложи- ли работу в институте геофизики. Шурочке и Кате ничего не предлагали, они ехали наудачу. - Геша, добей запоминающее устройство, - сказал Арсик. - А если... - Арсик замялся. - Если что, то все схемы установки в моем письменном сто- ле. Я взял копии. - Понял, - сказал я. Мы расцеловались у вагона. Девушки вспоакнули. Игнатий Семенович шум- но сморкался в огромный носовой платок. Шел дождь, лица у всех были мок- рыми. Поезд тронулся, девушки и Арсик вспрыгнули в тамбур и долго махали нам руками. Потом мы с Игнатием Семеновичем шли по длинному, бесконечно- му перрону. Уход трех сотрудников из лаборатории расценили как провал моей дея- тельности начальника. Мы с Игнатием Семеновичем снова влились в лабора- торию профессора Галилеева. Территориально изменения нас не затронули, мы остались в той же комнате, рядом с разрушенной установкой. К нам часто приходили те, кто пользовался светом Арсика. Я не предпо- лагал, что мы успели создать себе столько союзников. Установка была раз- бита, но теперь она будто излучала невидимый свет. Мне всегда казалось, что хороших людей больше, чем плохих. Теперь я в этом убедился. Люди стали мягче и душевнее относиться друг к другу, а те, кто вел с нами войну - бездельники, карьеристы, - потихоньку стали уходить из институ- та. Арсик зря поторопился с отъездом. Даже профессор Галилеев на одном из заседаний отметил, что "пос- ледствия экспериментов Томашевича оказались неожиданно благоприятными и заслуивающими серьезного анализа". Но продолжать дело на том же уровне было некому. Это только так говорится, чтонезаменимых людей нет. На са- мом деле Арсик был незаменим со своей головой и, главное, со своим нравственным подходом к делу. Прошло какое-то время, и мы со стариком, наряду с работой над цифро- выми оптическими устройствами, стали восстанавливать установку Арсика. Его записи, найденные в столе, представляли собой удивительное сочетание точных математических расчетов с философскими заметками и психологичес- кими наблюдениями. "Чувство долга перед обществом позволяет пренебречь первым членом уравнения в сравнении с остальными" - так писалл, напри- мер, Арсик, обосновывая свои расчеты. Это был странный математический аппарат. Арсик действительно был физиком от поэзии. Я получил три письма от Кати. В них она рассказывала, как они устрои- лись, описывала городок и новых знакомых. О работе Арсика она не писала. В ответных письмах я рассказывал о нашей работе и с грустью вспоминал время, когда мы все вместе смотрели чудесные спектры. Прошла зима. Мы сдали опытный образец запоминающего элемента и нес- колько типов счетчиков и устройств связи. По существу, у нас имелось те- перь все, чтобы создать принципиально новую вычислительную машину с ве-
в начало наверх
ликолепным быстродействием. Только это было почему-то уже не интересно. Параллельно с элементами мы восстановили установку Арсика. Правда нам не удалось достичь прежних параметров, но экспертизу душевных состояний и поступков окружающихмы производим вполне прилично. Мы умеем различать истинные мотивы, видеть в зародыше своекорыстие, подлость, тщеславие, страх. В первую очередь, естественно, в себе. Одновременно мы испытываем эйфорию. Как-то весной я наткнулся на статью в молодежной газете. Статья была об институте, в котором работает Арсик. Рядом была фотография. На ней я узнал Шурочку и Катю. Они были в белых халатах, вокруг них сидели дети дошкорльного возраста. У всех детей в руках были коробочки с окулярами, вроде стереоскопов, в которые они смотрели. Подпись под фотографией гла- сила: "Воспитатели детского сада N 3 Катя Беляева и Шура Томашевич про- водят занятия по эстетическому воспитанию с прибором А. Н. Томашевича". Обе мои бывшие лаборантки изменили фамилии. В статье рассказывалось о приборах Арсика, которые стали применяться в детских садах и школах. Говорилось об эстетическом воздействии света, об этике не было пока ни слова. Пускай они смотрят. Пускай их будет больше. Пускай их станет много - умых, добрых, честных людей, тогда они смогут что-нибудь сделать. Возможно, уже без Арсика. Между прочим, совсем недавно я совсем неожиданно его увидел.. То есть не самого Арсика, а его портрет. Это произошло в том парке, где есть за- городка с кривыми зеркалами. Однажды, проходя миом нее, я вспомнил, как увидел там Арсика. Я заплатил пять копеек и вошел в павильон. Все зерка- ла висели на своих местах. Я медленно бродил между ними, обозревая свои искаженные изображения. Какой я на самом деле?.. Вот узенький, вот широкий, с короткими нож- ками, вот у меня огромное лицо, а вот маленькое. Здесь я извиваюсь, как змея, а там переворачиваюсь вверх ногами. Моя форма непрерывно меняется, и все же что-то остается такое, позволяющее узнавать меня в самых неве- роятных метаморфозах. В загородке никого больше не было. Женщина-контролер дремала на стуле у входа. Ее не удивляло, что взрослый человек ходит без улыбки от зерка- ла к зеркалу и рассматривает себя. И вдруг я увидел в одном из зеркал Арсика. Он стоял во весь рост и улыбался, глядя на меня. В глазах его было сияние. В одно мгновение по- чему-то мне вспомнилась та картинка поразительной ясности - летающий над зеленой лужайкой мальчик, - которую впервые показал мне Арсик. От неожи- данности я отступил на шаг, и Арсик исчез из зеркала. Тогда я осторожно нашел точку, из которой он был виден, и принялся его разглядывать. Арсик был неподвижен - моментальный кадр, оставшийся в зеркале. Я зажмурил глаза, потом открыл их - Арсик продолжал улыбаться. Тогда я внимательно осмотрел соседние зеркала. И тут до меня дошло, что я стою в особой точке огромного запоминающего элемента Арсика - в точке вывода изображения. Три кривых зеркала были расположены так, что составляли вместе этот запоминающий элемент. - Простите, - обратился я к женщине у входа. - Вы знаете этого моло- дого человека? - Которого? - встрепенулась она. - Вот здесь, в зеркале, - сказал я, указывая пальцем на Арсика. - А-а! - протянула она, зевая. - Это Арсик. Арсик его зовут. Он в цирке работает. - В цирке? - удивился я. - Ну да... Прошлый год часто к нам приходил, нынче что-то не видать. Он ребятишек собирал и фокусы показывал. Один раз перевесил зеркала, де- вушка ему помогала, встал во-он туда, видите? За ограду... Ее после ус- тановили, он велел, чтобы ничего не нарушить... А потом ребятишек ставил на ваше место и себя показывал. А после ушел, как ограду поставил, и с той поры все время здесь. Кто знает, приходят, смотрят на него. Она приняла Арсика за фокусника. Что же, не мудрено... Крашеная ограда закрывала один угол павильона. Там находилась точка ввода оригинала. Арсик закрыл ее, чтобы сохранить свое изображение от помех. В павильон вбежал мальчик лет десяти, купил билет и направился ко мне. Он несколько раз нетерпеливо обошел меня, а потом не выдержал: - Дядя подвиньтесь! Я подвинулся. Мальчик встал на мое место и посмотрел в зеркало. Я уже не видел Арсика, а смотрел на мальчишку. Он замер, лицо у него было вни- мательным и восторженным, и он, не отрываясь, смотрел в одну точку. Что он думал, молча разговаривал с Арсиком? Куда устремилась моя душа? "Он оставил себя здесь, чтобы не погас огонек, - подумал я. - Пускай они смотрят. Пускай их будет больше. Пускай их станет много..." Александр Житинский Седьмое измерение * Рассказы, новеллы * Фантастические миниатюры Рассказы, новеллы Опасения Пора снегопада Подарок Желтые лошади Брат и сестра Языковой барьер Гейша Балерина Тикли Урок мужества Эйфелева башня Каменное лицо Стрелочник Опасения Он стал замечать, что боится лепных карнизов. Иногда, читая газету, наклеенную на доске, он резко вскидывал голову, ожидая увидеть перед глазами падающий сверху кусок штукатурки. Этот кусок представлялся гряз- ным, с бурыми пятнами дождя. Если вовремя не поднять головы, он ударит в темя. От предчувствия удара голова становилась легкой, как орех, готовый расколоться. Обычно это продолжалось мгновенье, потом он отходил к краю тротуара, не переставая опасливо поглядывать на балконы. Казалось, они ждали при- каза, чтобы неотвратимо и бесшумно ринуться вниз. Сердце несколько раз пугливо толкало его изнутри, но все становилось на место, когда он вспоминал о двутавровых балках, вмурованных в площад- ки балконов. Конструкция обретала прочность. Многое в этом мире висело на волоске и было опасным до тех пор, пока он не ставил мысленных подпорок или не изобретал способа уберечься от беды. Он будто непрерывно играл с Господом Богом в некую игру: его парт- нер придумывал, как физически от него избавиться, а он предугадывал эти попытки и старался их избегать. Иногда ночью с ним происходили странные вещи. Он называл это "рельеф- ностью". Когда она наступала, звуки становились выпуклыми и твердыми. Их можно было потрогать, поменять местами, они существовали отдельно от ис- точника. Тиканье часов напоминало сухой треск спичечного коробка. Звон- кие мысли летали кругами и были горячи на ощупь. Руки и ноги отделялись от тела и находились где-то далеко, как в перевернутом бинокле. Самое любопытное заключалось в том, что руками и ногами можно было шевелить, однако такое управление осуществлялось сознательно и разделялось на при- каз и исполнение. "Рельефность" отступала внезапно, как и приходила. Мысли и звуки ра- зом смешивались в обычный ровный фон, а тиканья часов снова не было слышно. Несомненно, эти удивительные состояния между сном и бодрствова- нием были каким-то образом связаны с постоянными опасениями за хрупкую жизнь. Размышляя над своими страхами, он приходил к выводу, что боится чуж- дой кинетической энергии. Наиболее концентрированными ее проявлениями были камень и пуля. Проходя по двору мимо мальчишек, он втягивал голову в плечи и поднимал воротник, ожидая пущенного в спину камня. Но еще страшнее было ожидание пули. Без всяких расчетов было понятно, что камень, брошенный мальчишкой, серьезного вреда причинить не сможет. Но пуля - другое дело. Масса у нее крошечная, точно у мухи, но летит она торопясь и энергия у нее огромная. Во всем был виноват квадрат скорости в формуле кинетической энергии. Его он ощущал затылком, пуще всего боясь выстрела сзади. Это случалось не часто, но, когда страх все же приходил, положение становилось безвыходным. Метаться из стороны в сторону, пытаясь избежать пули, было еще опаснее. Пуля могла лететь мимо,- бросившись в сторону, легко угодить под нее. Самое верное - быстрее зайти за угол. Там страх сразу исчезал и казался смешным. Где-то он слышал историю, как стреляли из окна по случайному прохоже- му. Кажется, на спор. На окна, в особенности темные или укрытые де- ревьями, он смотрел с ненавистью. Случай пугал его не меньше, чем энер- гия. Выходило, что боялся он не смерти, а случая. Его внезапность и неп- редсказуемость были гораздо опаснее смерти, потому как смерть была ес- тественна, она имела причину, а каприз случая не поддавался учету. Из всей массы случаев по-настоящему пугали непредвиденные сгустки энергии. Чем быстрее они двигались, тем вероятнее становилась возмож- ность встречи. Самое странное, что он не мог представить себе пули или камня в натуре. При мысли о них рисовалось движущееся поле, завихрение сил, ставшее материей. Это был комок силовых линий, обретших форму и вес. Казалось, этот комок можно рассеять усилием воли, тем самым лишив его опасности. Но волю следовало тоже собрать в небольшой объем, довести до высокой концентрации, а это не всегда получалось. Энергия рождала вспышки страха, который быстро проходил. Другой опас- ностью была толпа, страх перед которой присутствовал постоянно. Толпа сковывала, гипнотизировала, увлекала в водоворот локтей, всасы- вала в двери и сжимала, сжимала... Здесь, в отличие от случая, действовал закон. Случай был неотвратим, от встречи с толпой можно было уклониться. Переждать поток людей, выб- рать другие двери, выходы, автобусы и электрички. Можно прийти заранее и уйти позже. Но и это не всегда удавалось. Толпа рождалась незаметно, сгущалась и неотвратимо засасывала в себя. Она становилась живым орга- низмом, живущим по законам жидкости. Отдельные силы усреднялись, превра- щаясь в тупую мощь, противиться которой не было возможности. Она могла раздавить находящихся с краю - там, где толпу ограничивали бетонные сте- ны и железные турникеты. Когда он попадал в толпу, единственной его целью становилось дер- жаться середины. Однако от его желания уже ничего не зависело. Более то- го, проявляя активность, он ставил себя в невыгодные условия и постепен- но оказывался с краю. Самым разумным было подчиниться стихии, пытаясь лишь угадать ее намерения. Кроме смертельной опасности жесткой границы, была не менее страшная опасность неравномерности движения толпы. Поток людей завихрялся, испы- тывал ускорения, и тогда в нем образовывались пустоты. Внезапно освобож- далось место, куда можно было упасть. Падение вычеркивало человека из толпы, его затаптывали, часто не за- мечая этого. Ему стало казаться, что толпа караулит его. Однажды в подземном пере- ходе движение вдруг замедлилось, стало темно и тесно. Где-то впереди пе- рекрыли проход, люди качнулись назад, рядом раздался женский крик и страшный голос мужчины: - Стойте! С улицы под землю спешили новые массы, смешивались в крике, стонах и тяжелом дыхании толпы. Внезапно блеснул свет, толпа подалась вперед, об- разовалось пространство, люди побежали. Он выскочил наверх, тяжело дыша, и несколько минут в ужасе наблюдал, как из-под земли вырывались люди. Многие были необъяснимо веселы. Сочетание толпы и случая было наихудшим вариантом. Оно возникало в переполненном автобусе, едущем по мосту. Сдавленный соседями, он ясно ощущал предел скорости, за которым автобус сможет пробить чугунную ре- шетку ограждения. Картина рисовалась отчетливо, как в замедленном кино:
в начало наверх
куски ограждения взмывали в воздух, расклеиваясь на лету, автобус тяжело переваливался через край, успевал сделать в воздухе пол-оборота и падал в Неву. Дальше картина обрывалась, потому что было неясно, останется автобус на плаву или пойдет на дно. Чаще ему казалось, что автобус утонет мгновенно, хотя мерещились и более благоприятные возможности. Он без устали рассматривал варианты поведения во всех допустимых слу- чаях. Многое зависело от того, успеет ли водитель открыть двери и станет ли делать это вообще. Это было мало вероятно, но давало шанс на спасение. В противном случае приходилось мысленно разбивать окно, и тут возни- кали непреодолимые трудности. Кулаком сделать это никак не удавалось, даже принимая во внимание безвыходность положения. Ногой тоже не получа- лось, ибо толпа сковывала движения. Когда же он принимал в расчет всеоб- щую панику, крики, динамический удар о поверхность воды и отсутствие опоры, он приходил к выводу, что разбить стекло невозможно. Все же он стал возить с собой в портфеле молоток. В редких, случаях, когда ему мысленно удавалось выбраться из тонущего автобуса, до спасения было еще далеко, потому что неизвестны были глуби- на реки, температура воды и скорость течения. На нем же было зимнее пальто, от которого он избавлялся в ледяной воде, ощущая, как оно тянет его ко дну. Доходило до того, что он покидал автобус и переходил мост пешком. В самолете он вообще не летал. Слишком тяжел был аппарат для пустого воздуха. Законы аэродинамики не убеждали. Если бы давали парашют!.. Но тогда было бы, как в автобусе - паника, предсмертные крики, переплетение тел,- и опять спастись не удавалось. Он предпочитал ходить пешком и свободнее всего чувствовал себя в отк- рытом поле. Там он мог вольно вздохнуть, и оглядеться по сторонам, и увидеть темный лес вдали, и дым над трубой, и черные серпики стрижей, стелющихся под синей грозовой тучей, в глубине которой грозно вспыхивали электрические огни. Молнии он почему-то не боялся. 1968 Пора снегопада Снег падал всю ночь, пока мы спали, просматривая дивные короткомет- ражные сны о прошедших временах и о тех событиях, которые могли бы прои- зойти с нами, не будь мы столь безнадежно глупы и эгоистичны. Сны будто дразнили нас всевозможными картинками счастья, предлагая различные вари- анты жизни, близкие и далекие перемены, запретные встречи и тому подоб- ные сумасшедшие мероприятия, какие может нагадать лишь цыганка на картах да выкинуть наудачу ночь, точно номера лотереи. Поскольку среди множест- ва комбинаций встречались и прямо-таки удивительные, пугающие своей не- суразностью, - например, падение в какую-то пропасть в собственном авто- мобиле, которого у меня нет и никогда не будет, битком набитом орущими, визжащими и растрепанными девицами (причем, одна из них вцепилась в мои руки с такой силой, что утром я долго зализывал маленькие кровоточащие ранки от ее ногтей, похожие на следы крохотных трассирующих пуль, и удивлялся, кажется, больше им, чем этому проклятому снегопаду), - так вот, поскольку встречались и такие, с позволения сказать, эксперименты, то приходилось только радоваться своей нормальной и твердой жизни, всплывая с донышка сна, прислушиваясь к скрипу форточки, раскрытой нас- тежь, и снова погружаясь в какое-нибудь очередное приключение. Странно, что, просыпаясь наполовину и слыша форточку, я не ощутил снегопада. А может, тогда он еще и не начался. Утром, прежде чем открыть глаза, в то короткое мгновенье между сном и явью, когда с легким испугом перепрыгиваешь некую трещинку во времени, я почувствовал холодное прикосновение ко лбу, которое тотчас же преврати- лось в теплую каплю влаги, скатившуюся между бровями на веко. Я открыл глаза и увидел край одеяла с пушистым снежным кантом на нем толщиною сантиметра в два. Мое лицо было мокрым. Я приподнялся на локтях, чтобы получше все рассмотреть, и обнаружил ровный, нетронутый слой снега, ле- жавшего на полу, письменном столе, одежде, раскиданной на стульях, и во- обще на всех предметах, находившихся в комнате. Жена еще спала, уткнув- шись, по своему обыкновению, носом в подушку, а голова ее была будто покрыта белым пуховым платком. Потревоженный моим пробуждением, снег бесшумно сыпался вниз с одеяла, образуя холмики на полу рядом с кро- ватью. В пространстве комнаты сеялись редкие тусклые снежинки, неизвест- но откуда взявшиеся и едва различимые в серой, утренней мгле. В комнате было прохладно. - Ну, вот и зима пришла! - послышался удовлетворенный бабушкин голос, а потом и сама бабушка проплыла в коридоре мимо раскрытой двери нашей комнаты. Она была в ночной рубашке до полу, а в волосах у нее мерцали крупные снежинки. Из-под бабушкиных шлепанцев взвивались маленькие снеж- ные вихри и тут же опадали вниз. - Какая зима? - раздраженно сказала мать в кухне. - Еще и осени-то не было! Вечно ты все перепутаешь, мама. Погляди в окно! - А ты поживи с мое, тогда и посмотрим. Восемьдесят семь лет... - мечтательно произнесла бабушка. Я сел на кровати, поставив ступни в снег на полу. Снег с легким шоро- хом примялся, и я приподнял ноги, чтобы полюбоваться мягким рельефным отпечатком. Ступни горели, обожженные снегом, и это обстоятельство неос- поримо доказывало, что сон прошел, оставив лишь следы неизвестных женс- ких ногтей на тыльной стороне моих ладоней. Я лизнул ранки, а затем опустил руки в снег, отчего на них налипли сломанные снежинки, которые быстро таяли, превращаясь в прозрачные целебные капли. Я слизывал их с тупым наслаждением, мой мозг еще не работал, а регистрировал все как есть, находя в этом известное удовольствие. Бабушка продефилировала мимо нашей двери в обратном направлении, подставив ладони падающим снежинкам и благостно улыбаясь. - Ты будто на лыжах в своих шлепанцах! - крикнул я ей вслед. - Восемьдесят восемь лет - это вам не хухры-мухры, - сказала отку- да-то бабушка. - Уже восемьдесят восемь! - буркнула в подушку жена. - А вчера было семьдесят пять. Бабушка дает! Она повернула голову, протерла кулаком глаза и уставилась на зимний пейзаж. - Платье пропало, - прошептала она, остановив взгляд на неровном суг- робике, возвышавшемся на стуле. Я подошел к стулу, высоко поднимая ноги, точно аист, и тряхнул платье, с которого полетела мелкая серебряная пыль, как будто оторвался прозрачный шлейф и опустился на пол. Оно поче- му-то пахло арбузом. Я бросил платье жене, и она поймала его, стараясь не задеть снежного покрова на одеяле. - Давай все остальное, - приказала она и хихикнула, наблюдая, как один за другим, напоминая жонглерский реквизит, летят в редком снегопаде лифчик с поясом, сорочка и чулки. Все это она быстро натянула на себя, сидя на кровати и не переставая хихикать. - Ну, теперь начнется! - наконец сказала она. - Что начнется? - спросил я. - Ты простудишься, надень тапки, - ответила она. Я разыскал тапки, вытряхнул из них снег и подошел к окну. Под окном ехал, позванивая, жизнерадостный красный трамвай, за кото- рым бежало низкое облачко пыли. Лето еще не сдавалось, хотя изрядно по- тускнело и постарело. Деревья на той стороне улицы уже высасывали из земли желтую краску, которая понемногу примешивалась к темно-зеленой листве, разбавляя косые тени на домах едва приметной охрой. Солнце под- нималось, как всегда, справа, и никакого снега на улице не было и в по- мине. Снег лежал в нашей большой, несколько запущенной квартире; он слетал с потолка и медленно падал на пол, ускоряя и усложняя свои полет только в районе открытой форточки, - в прочих местах он падал отвесно и равно- мерно со скоростью десяти сантиметров в секунду, - и я подумал, что так, должно быть, выглядит сгустившееся и замерзшее время с секундами в виде снежинок, падающих с неумолимой монотонностью. Это была первая моя мысль с момента пробуждения. Первая мысль иногда бывает наиболее близкой к истине. Так началась в нашем доме пора снегопада в то утро. Было воскресенье, и вся семья постепенно стягивалась к завтраку в кухню. Между взрослыми пока царило молчание, а дети - наши, моего брата с женой и еще какие-то дети, ни свет ни заря пришедшие в гости, - уже резвились, высыпавшись из детской. Они с увлечением лепили небольшую снежную бабу у входа в ван- ную, так что туда приходилось протискиваться боком, чтобы не повредить их сооружение. В огромной ванной комнате каждый занимался своим делом, стараясь ни на кого не смотреть. Там тоже падал снег, тихо скользя по наклонно стоящему на полочке зеркалу, в котором отражалась голова отца. Он сосредоточенно брился, густо намазывая подбородок пеной, тоже похожей на снег, а его лицо выражало каменную решимость. Брат, голый по пояс, выбирал из ванной горстями снег и с наслаждением растирал грудь. Я пристроился к умывальнику, отвернул кран и с минуту наблюдал, как тонкая струйка воды скрывается в узеньком отверстии, образовавшемся в снегу, которым до краев была полна раковина. Бабушка заглянула в ванную все в той же ночной рубашке и сказала: - Ах, здесь мужчины! Пардон! - Мама, да оденься же ты, ради Бога! Сколько можно ходить в рубашке? - возмущенно сказала мать, отстраняя бабушку и тоже заглядывая в ванную. - Завтрак готов, - сухо объявила она и исчезла. За этими двумя словами скрывалось: а) всегдашнее недовольство невестками, несущими слишком малую, по ма- миному мнению, нагрузку по дому; б) крайняя степень усталости от готовки, стирки, глажки. уборки, ба- бушки, нас, внуков и постоянной экономии; в) внутреннее возмущение невесть откуда взявшимся снегопадом и про- чее, и прочее, и прочее. Тут надо объяснить обстановку в нашей семье, иначе многое будет непо- нятно. Живем мы все вместе в старой пятикомнатной квартире с громадной кухней, в которой можно играть в футбол, что, кстати, мы с братом и де- лали, когда были маленькими. Тогда у родителей была отдельная спальня, была гостиная, детская и бабушкина комната. Плюс к тому у отца имелся свой кабинет. Потом произошли различные перемены, связанные с увеличени- ем семьи. В результате комнаты распределились так: в бывшей спальне жи- вут родители, в гостиной мы с женой, в кабинете отца расположился брат со своей женой, а в детской живут наши дети. Бабушка осталась в своей комнате. Мебель передвигалась тысячу раз, отчего сильно попортилась. Вообще, многое пошло прахом: порядок, издавна заведенный в доме, пошатнулся, и только мать с отцом делали отчаянные попытки его спасти. Мать, конечно, больше. На ней всегда держался дом. Так и говорилось: дом держится на матери, - мы к этой фразе привыкли давно. Отец всегда был крупным на- чальником, а теперь вышел на пенсию, бабушке было что-то около девяноста лет, а может, и больше, а теперь пошел снег. Снега нам как раз и не хва- тало. Кстати, бабушка - это мать моего отца, а не матери. Но моя мать зовет бабушку мамой, потому что так повелось с незапамятных времен, когда нас с братом еще не было на свете. Теперь можно вернуться и к завтраку, во время которого, как это ни странно, никаких обсуждении снегопада не было. Когда в кухню пригнали детей - и своих, и чужих, - все расселись вокруг стола, в центре которо- го стояла кастрюля с горячей картошкой. От кастрюли валил пар, и в нем таяли, не долетая до картошки, снежинки. Мать успела подмести снег на полу в угол и накрыть сугробик половой тряпкой. К сожалению, во время завтрака снегопад усилился, и стол быстро припорошило, что вызвало нема- лый восторг у детей, скатывавших маленькие снежки прямо на клеенке. Ба- бушка торжественно улыбалась. - У меня сегодня День Ангела, - наконец заявила она, после чего раск- рыла рот и внимательно оглядела всю семью, ожидая реакции на свои слова. Мать с силой захлопнула кастрюлю крышкой, а невестки улыбнулись сла- бой улыбкой, понятной только нам с братом. - Это ангел снегу насыпал? - спросила племянница и тут же получила подзатыльник от жены брата. - Моя ты лапочка! - умилилась бабушка. - Бабушка, ты бы ела. Картошка стынет, - строго сказал отец. По его лицу текли струйки тающего снега, но он даже не вытирал их, как ос- тальные, и капли падали в его тарелку с подбородка. Закончив есть, отец взял стакан чаю и ушел в свою комнату, не проронив больше ни слова. - Девяносто три года... - опять начала бабушка, но мать резко оборва- ла ее, сказав с надрывом в голосе: - Мама, сколько можно одно и то же? - А я что? Я ничего, - обиделась бабушка и поджала губы.
в начало наверх
Жена брата принялась что-то торопливо рассказывать, чтобы снять нап- ряжение, но напряжения снять не удалось. Казалось, что мать вот-вот зап- лачет. Она и заплакала, но потом уже, когда осталась одна в кухне. Это я определил позже по глазам и припухшему покрасневшему носу. Весь воскресный день был посвящен борьбе со снегом. Собственно, боро- лась только мать, непрерывно подметая кухню и коридор. Снег пошел хлопьями, как бы намекая на бесполезность всякой борьбы, и мы с братом быстро это поняли. Отец сидел у себя в комнате и читал газету. Когда на ней скапливалось слишком много снега и читать становилось затрудни- тельно, он переворачивал лист и начинал изучать другую сторону, а потом снова переворачивал и так далее до бесконечности. Вряд ли такое чтение доставляло ему удовольствие и было полезным. Когда жены ушли гулять с детьми, мать позвала нас с братом на совеща- ние. На нее жалко было смотреть - совсем уже старушка с зареванными гла- зами. Она сидела в ванной комнате на табуретке, расставив ноги, и мето- дично поливала горячей водой из душа снег, который она сгребла в ванну из коридора. Снег быстро таял и проваливался в дырку, перегороженную черным крестиком. - Вот что, мальчики, я вам скажу, - начала мать тихо, и голос у нее сразу же задрожал. - Я за отца волнуюсь, у него же сердце... А если бы мы все дружно, и жены ваши, я ведь одна, как белка в колесе. С детьми вашими нянчусь, с бабушкой нянчусь, она ведь как ребенок, вчера опять съела весь компот, я говорю: "Мама, неужели ты голодная? Неужели мы тебя не кормим?" - а она отпирается, говорит, что не ела... Теперь этот снег, неизвестно, когда он кончится. Господи, всю жизнь, всю жизнь никакого покою! Думала: вырастут дети, отдохну... Бабушка нас всех переживет, вот увидите, здоровье у нее дай мне Бог такое, - говорила мама, раскачиваясь на табуретке и водя душем над снегом. Старые, бесконечные разговоры, к которым мы так привыкли, что уже и не слушали, а только наблюдали, как струйки душа съедают остатки снега в ванне, а сверху падают новые хлопья, и нет им никакого конца. Мать уста- ло стряхивала снег с головы и рук, стараясь, чтобы он не попадал на пол, а летел под горячую воду. - Да ну! - сказал наконец брат. - Ничего страшного, всегда ты делаешь проблему. - Я вас только прошу: не говорите отцу, - сказала мать и шмыгнула но- сом. Она отвернулась и провела по глазам рукавом платья. - Чего не говорить? - спросил я. - Да про снег этот проклятый! Про снег! - Не понимаю, - пожал плечами брат и ушел. - Вы уж у себя в комнатах хотя бы поддерживайте порядок, - сказала мать, и я согласно кивнул, успокаивая ее. - Может быть, попробовать пылесосом? - спросила она и вдруг рассмея- лась так, что выронила душ в ванну, и тот превратился в фонтан, бьющий вверх струями почти кипящей воды. - Выкидывать его к черту на помойку, - предложил я, чтобы что-нибудь предложить. Мать испугалась и сделала круглые глаза. - Что ты! С ума сошел! - замахала она руками. - Соседи увидят, разго- воров не оберешься! Да ты сам подумай - снег будем выбрасывать в начале сентября. Где это видано? Я взял пылесос и принялся убирать снег в нашей комнате. Когда мешочек пылесоса наполнялся, я относил его в ванную и вынимал из него аккурат- ный, спрессованный цилиндр снега, который мать тут же начинала растапли- вать горячей водой. Она повеселела, результаты борьбы были налицо и рож- дали новое вдохновение. Однако снег падал так же методично, покрывая тонким слоем только что убранные участки. Отец вышел из бывшей спальни, похожий на Деда Мороза, и проследовал в коридор. Там он оделся и вышел на улицу. Брат в своей комнате с веселой песней протаптывал узенькие тропинки от стола к дивану и от дивана к шкафу, а к остальному снегу не притрагивался. Он пел стихотворение Пуш- кина "Зимнее утро". У них в комнате уже образовался покров сантиметров в двадцать. К бабушке я не заглядывал, и она не напоминала о себе. Вечером все сидели притихшие в своих углах, и только из детской слы- шались радостные крики. Там шла игра в снежки. У матери разболелась го- лова, и она терла виски снегом, собирая его с подлокотника кожаного кресла, в котором сидела. В каждой комнате, по-видимому, стихийно выра- батывалась линия поведения в создавшихся условиях. А снег все шел и шел, не переставая, и когда поздно вечером бабушка открыла окно в своей комнате и устроила, как всегда, сквозняк в кварти- ре, снег повалил из ее двери в коридор, образовал там заносы и завалил одежду и обувь. Получилась настоящая метель с поземкой, поддувающей под закрытые двери, с вихрями, рисующими на стенах изящные белые вензеля, пока это безобразие не прекратила мать. Она выскочила в коридор, напустилась на бабушку. потом на нас и быст- ро расправилась с метелью. Все мы сравнительно скоро привыкли к снегопаду. Уже через неделю снег придал каждой комнате нашей квартиры свой неповторимый облик, точно со- ответствующий укладу ее обитателей. Я даже не подозревал, что простой, равномерный снегопад может столь резко подчеркнуть тот факт, что мы уже давно разошлись и не составляем более единой семьи. Раньше это не так бросалось в глаза. Квартира была как квартира - ну, большая, местами неприбранная, с разношерстной мебелью,- однако на первый взгляд все было как надо. Теперь же на эту картинку стоило посмотреть. Кухня, коридор и комната родителей превратились в арену непрестанной борьбы со снегом, которой посвятила себя мать. Вооруженная пылесосом и веником, она начинала каждый день с уборки и заканчивала его тем же. Ве- роятно, и днем она делала то же самое, но днем мы все были на работе, а спрашивать не решались просто потому, что мать перестала с нами разгова- ривать. Отец продолжал игнорировать весь этот снег, смотрел телевизор, с которого капала вода, читал газеты и говорил о футболе. Я удивлялся ему, его характеру, пока однажды не обнаружил, что отец тоже держится с тру- дом. Ночью, когда я выносил из своей комнаты двух маленьких снеговичков, чтобы поставить их в детской рядом с кроватками, я увидел отца, взгро- моздившегося в коридоре на стремянку и внимательно исследующего потолок. Он водил по нему ладонью, затем подносил ее к носу, нюхал, пробовал на вкус и даже пытался скрести потолок столовым ножом. С потолка вместе со снегом падала мокрая известка, только и всего. Я вдруг подумал, что отец сильно постарел. Он так увлечен был своими опытами, что не заметил меня, и я поспешил спрятаться за дверью. В комнате брата снегу было привольней всего. Там его никогда не уби- рали, отчего кое-где образовались высокие сугробы, а в других местах - там, где часто ходили, - снег слежался в крепкий синеватый лед. который мать в отсутствие невестки посыпала песком, чтобы, не дай Бог, кто-ни- будь не подскользнулся. Дело в том, что комната брата была проходной, и родители были вынуждены ходить через нее в свою спальню. У брата часто бывали гости, что создавало дополнительные неудобства. Снег из комнаты выносился подошвами в коридор, гости, веселясь, бросали друг друга в сугробы и вообще всячески развлекались, а потом отряхивались в коридоре перед уходом домой. Конечно, это не прибавляло матери энтузиазма. У нас, как я уже упоминал, организовалась маленькая мастерская снеж- ной скульптуры, что позволяло нам с женой коротать долгие, зимние вече- ра. Каждый день мы лепили двух-трех снеговиков и расставляли их в комна- те, благо она была большой. Вскоре наша комната стала напоминать остров Пасхи с высоты птичьего полета, с той разницей, что скульптуры, торчащие тут и там, были белоснежного цвета и более разнообразны. С бабушкой творилось что-то странное. Она ходила в основном в ночной рубашке и валенках и каждую неделю прибавляла себе один год жизни. Скоро ей перевалило за сто, показывалась из комнаты она редко, но настроение у нее было превосходным. В ее комнате снег лежал абсолютно нетронутым, исключая кровать. Кроме того, на полу были пять или шесть глубоких ям в снегу, тянувшихся цепочкой от кровати к двери. Бабушка всегда ходила ту- да и обратно след в след. И наконец, в детской, как и полагается, было смешение всех эпох и стилей. Мать периодически выгребала оттуда снег, дети плакали, потому что со снегом было интереснее, жена брата тайком подбрасывала в детскую охапки снега, чтобы возместить потери, а мы с женой носили туда снегови- ков. Анархия, да и только. Дети катались на лыжах и санках, строили снежные крепости и ночевали в них, играли в снежки, приглашали своих приятелей из детского сада, ко- торые уходили с плачем, и тому подобное. Дети жили в свое удовольствие. Хорошо было иногда ночью выйти из комнаты со снеговиком в руках и ос- тановиться в коридоре, слушая тихое электрическое потрескивание, с кото- рым падал снег. Включив лампочку, можно было увидеть всю непотревоженную завесу снега от дальней двери в бабушкину комнату, проступавшую нечетким серым контуром, и до вешалки, на которой висели снеговые шубы. Завеса струилась, рябила под светом и падала, падала, падала, словно пустая засвеченная пленка, прокручиваемая на бледном вытертом экране. Но глав- ное было, конечно, в звуке - таком тихом и таком отчетливом, что каза- лось, будто он возникает в крови, когда она с тончайшим шорохом бежит по сосудам. Было немного жутковато, если стоять долго, пока голова не пок- роется снежной шапкой. Но эти редкие мгновения никак не компенсировали постоянного нервного напряжения, установившегося в нашей семье. Теперь трудно даже припом- нить, из-за чего произошел тот самый,заключительный скандал. Кажется, все началось с детей. Как-то вечером мать выкатила из детской огромный снежный ком, над изготовлением которого внуки трудились половину дня. Естественно, что дети бежали за ней, цепляясь за платье, плача и требуя, чтобы ком был возвращен обратно. К несчастью, вся семья была дома. В ко- ридор выскочили невестки, услыхавшие плач детей, а за ними нехотя появи- лись и мы с братом. Мать, раскрасневшаяся, разгоряченная, со злым лицом, толкала ком по коридору. - Да оставьте вы их в покое! - сказала вдруг моя жена. Мать привалилась к снежному кому и зарыдала в голос. Дети останови- лись, задрав головки, как маленькие снеговички, которыми полна была моя комната. Так они и торчали из снега, следя за событиями. - Все вам отдаю, - сквозь рыдания говорила мать. - Такая неблагодар- ность, такая неблагодарность... - Перестань, мама! - сказал брат. - Ну почему, почему нельзя дружно, всем вместе?.. - продолжала мать. - А потому, что вы вмешиваетесь, - зло и спокойно проговорила вторая невестка. Отец уже появился в коридоре и напряженно прислушивался к разговору, смотря на всех как-то поверх голов. Услышав последние слова, он засопел и вдруг выкрикнул: - Убирайтесь все из моего дома! Слышите? - Это такой же мой дом, как и твой, - заявил брат. - Да как ты смеешь! - закричал отец. - Привели сюда жен, понимаешь, детей нарожали, а о нас, о нас вы подумали? - А вы много о бабушке думаете? - сказал брат. - Все дело в снеге, - негромко сказал я. Я произнес эти слова как бы про себя. Скорее, это была просто мысль, высказанная вслух, а не реплика в споре, но все, кроме отца, замолчали и посмотрели на меня с испугом, будто я позволил себе сказать что-то ужас- ное. Отец побелел и выкатил глаза. Он шагнул ко мне, сжав кулаки и отбро- сив их назад, а затем прохрипел: - Нет никакого снега! Нет! Что ты выдумываешь, идиот?! На лицо отца хлынула багровая краска, и он схватился рукою за грудь. "Сейчас он умрет", - подумал я и успел даже удивиться тому спокойствию, с которым я это отметил. Но отец лишь часто задышал и прислонился к ве- шалке с одеждой, откуда на него посыпался густой снег. Первым шевельнулся наш сын. Он вздрогнул всем телом, а его глаза были так широко раскрыты и такой в них стоял ужас, что жена упала на колени, чтобы схватить его и успокоить. Но он вырвался и побежал по коридору к бабушкиной комнате. Перед самой дверью он поскользнулся на снегу, упал и въехал в дверь на боку, открыв ее своим телом. За дверью, распахнувшейся в конце коридора, были тишина и спо- койствие. Тяжелые покатые сугробы в глубине комнаты доставали почти до потолка, обрамляя окно на улицу плавными зализами, будто вычерченными по лекалу. С верхнего края оконного проема свисали прозрачные сосульки раз- ной величины, с которых срывались полновесные круглые капли, падающие в снег со слабым причмокиванием. Торжественность этого ледяного царства, открывшегося нам, была настолько выше наших страстей, а покой, исходив- ший из комнаты, так не соответствовал всему, происходящему в коридоре, что все вдруг опустили глаза, будто стыдясь чего-то. Сын поднялся на ноги перед стеной снега, бывшей ему по грудь, и пос- мотрел в сторону на что-то, не видимое нам из коридора. - Прабаба спит, - прошептал он, и, хотя это был вполне возможный ва- риант, мы все почувствовали нечто другое, некое прикосновение холода ко лбу, словно снежная тень махнула темным крылом.
в начало наверх
Толпясь, мы пошли к бабушкиной комнате. Мать с отцом шли впереди, а я замыкал шествие. Когда я вошел в комнату, все уже неподвижно стояли по колено в снегу полукругом перед бабушкиной кроватью. Бабушка лежала на спине, прикрытая снегом, накопившимся, вероятно, дня за два. Ее лица не было видно. Валенки стояли рядышком у кровати, высовываясь из снега, как трубы затонувшего парохода, - Зима пришла! Настоящая зима пришла! - закричал наш сын и, протис- нувшись между взрослыми, побежал обратно в детскую. За черным окном поднимались к небу световые снопы фонарей, в их бед- ном, ненастоящем свете падал на землю другой свет - небесный, настоящий, густой, искрящийся огнями цветовых пылинок, радостный и печальный первый снег зимы. Мы и не заметили, как он пришел и завалил всю округу, объеди- няя улицы и дома одним легким покрывалом, состоящим из мириадов снежи- нок, сцепленных хрупкими лучами. Это был тот же самый снег, но показав- ший вдруг свою красоту и могущество. Бороться с ним или проклинать его было бы безумием. Последняя снежинка с потолка, блеснув плоскими лучами, упала на пол, а потом снег в квартире начал стремительно таять, превращаясь в чистые потоки воды, ринувшейся из квартиры на лестницу. Это был настоящий водо- пад, унесший с собой старые стулья и диваны, вымывший квартиру до блеска и оставивший после себя запах весны. Не может быть, чтобы этого никто не заметил. 1973 Подарок И вдруг он увидел, что из-за спичечного коробка, изображавшего угло- вой дом с булочной в первом этаже, возле которого были воткнуты в плас- тилин три автомата газированной воды в виде лампочек от карманного фона- рика, - из-за угла этого дома с нарисованными окошками появился его отец в расстегнутом пальто. Генка отодвинулся от стола, на котором стоял го- род, и замер. Отец подошел к автомату, потом к другому, будто чего-то ища, и тут в его крохотной руке блеснул едва видимый стакан. Отец тороп- ливо сунул стакан в карман пальто и, оглянувшись, скрылся за углом бу- лочной. Затаив дыхание, Генка заглянул за спичечный коробок и увидел от- ца, ростом не выше мухи, вместе с двумя какими-то мужчинами, один из ко- торых сидел на обломанной спичке и курил. Струйка дыма завивалась, как пружинка. Генка на цыпочках отошел от стола и направился в кухню. Там у окна неподвижно стояла мать, скрестив на груди руки, как изваяние, и не мигая смотрела сквозь стекло на темную улицу. Услышав Генкины шаги, она сказа- ла, не оборачиваясь: - Да иди уж так! Не съедят... - Не пойду, - буркнул Генка и уселся на стул. - У-у... сволочь проклятая! - глухо простонала мать, обращаясь не к Генке, а к черному окну, за которым раскачивался и звенел на ветру фо- нарь под жестяным колпаком. Генка вернулся к своему столу, к фанерке, на которой стоял город. Он внимательно осмотрел тротуары рядом с булочной, но отца не обнаружил. Тогда Генка от нечего делать воткнул в пластилин рядом с кубиком четыре спички и обтянул их тонким, прозрачным целлофаном. Сверху он приклеил под углом синее донышко спичечного коробка, и таким образом у него поя- вился пивной киоск за кинотеатром, где они с отцом часто останавлива- лись, когда ходили по воскресеньям в кино. Сам кинотеатр, сделанный из картона, с прозрачной полиэтиленовой витриной, был готов уже давно. Ген- ка проверил прочность пивного ларька и даже прорезал в передней стенке бритвой маленькое квадратное окошечко. Откуда ни возьмись к пивному ларьку стали стягиваться люди. Они выхо- дили из-за кинотеатра, из дома напротив, где жила Светочка Донская, по- являлись и со стороны сквера, прямо из проволочных кустов, обтянутых зе- леными шерстяными нитками. Все спешили к квадратному окошечку, откуда уже выпрыгивали один за другим пивные бокалы с нашлепкой кружевной белой пены. Генка наклонился к самым крышам, вглядываясь в мужчин. Отца среди них не было. Очередь к ларьку встала длинной неровной цепочкой, потом в ки- нотеатре кончился сеанс, и очередь еще увеличилась. Какой-то маленький человечек в желтом плаще вился вокруг ларька, поочередно подходя к нача- лу и концу очереди. Его отгоняли, и он отходил, размахивая желтыми тоню- сенькими рукавами. В коридоре раздался звонок. Генка встрепенулся и помчался открывать дверь, однако мать опередила его. Сжав губы, с каменным лицом, она по- вернула ручку замка, но дверь на себя не потянула, а отступила назад и застыла на месте. Последовала пауза, после которой дверь нерешительно приоткрылась, и в щель заглянула женская голова в беличьей шапке. - Ах! Извините, ради Бога! - проговорила Ген-кина мать. - Я думала, это отец наш вернулся... Последние слова мать сказала с каким-то особенным выражением, и лицо у нее дрогнуло. - Геночка! - пропела женщина в шляпке умильным голосом, так и не вой- дя в коридор. - Что же ты? Все уже собрались, а тебя нет. Генка повернулся и побежал в комнату, где прыгнул с ногами на тахту и прижался к стене. Отсюда он услышал обрывки тихого разговора, происхо- дившего в коридоре. - Подарок... - говорила мать. - Он обещал... нет и нет... Стесняется, а я, как назло, больная... - Господи! - воскликнула женщина. - Какие пустяки!.. Не надо ничего! Ничего не надо! Генка услыхал какие-то всхлипывания и ласковое воркование пришедшей женщины. Затем мать с покрасневшими глазами вошла в комнату и сказала. - Одевайся. Папа придет, принесет твой подарок... Там тебя все ждут. - Не пойду, - помотал головой Генка. - Ну, я тебя прошу, слышишь... Я тебя прошу. По щекам матери побежали вниз две маленькие. как муравьи, слезинки и беззвучно прыгнули на пол. Генка встал и заправил рубашку в брюки. Эти брюки были куплены еще в первом классе и, как мать их ни удлиняла, все равно не доставали до щиколоток. Воротничок белой рубашки был тесен и стерт, однако рубашка торжественно пахла крахмалом, праздником и пригла- шением к Светочке Донской, куда Генке очень лестно было быть приглашен- ным. Когда Генка получил это приглашение на открытке с розочками, где Све- точкиной рукой были написаны взрослые, официальные слова, мать очень ис- пугалась. Утром она долго говорила отцу, что семья там непростая, обес- печенная, отец Светочки известный артист, являться с пустыми руками стыдно, а потому надо купить хороший подарок - куклу какую-нибудь или медведя. Потом она дала отцу пять рублей, глядя на него очень внима- тельно и настойчиво, а отец спрятал деньги в карман, потрепал Генку по голове и ушел на работу. - Григорий! Только ради Бога... - успела сказать ему вслед мать, на что отец отмахнулся и уже в дверях бросил: - Да что я, не понимаю? Все будет хоккей! Генка натягивал пальто, искоса посматривая на свою фанерку, где про- должали копошиться люди, перебегая от дома к дому между проволочными де- ревьями и столбами из спичек по гладкой, покрытой лаком дощечке. Потом женщина в шляпке взяла Генку за руку, и они вышли на улицу. На улице Генка осторожно отобрал руку у женщины и засунул ее в карман пальто. Они прошли по скверу, торопясь, потому что из опутанных нитками кустов слышались какие-то невнятные разговоры, а в глубине мелькали огоньки сигарет. У пивного ларька, только что сооруженного Генкой, уже образовалась драка. Дрался тот самый парень в желтом плаще, размахивая пустой пивной кружкой, из которой вылетали веером мелкие хлопья пены. Двое мужчин пытались удержать его сзади, скользя ногами по липкому зеле- ному пластилину. Потом компания вдруг качнулась влево и налетела на одну из спичек пивного ларька. Спичка с треском переломилась, из ларька выс- кочила тетка в белом халате и засвистела в милицейский свисток. - Какой ужас! - сказала Светочкина мама. И они с Генкой почти бегом миновали кинотеатр, полиэтиленовая витрина которого светилась голубоватым светом, и вошли в подъезд дома. Генка ус- пел поднять голову и посмотреть на небо. По нему бежали серые тучи, пронзенные бледным глазом луны, и Генке показалось, что это он сам смот- рит с высоты на город, наклоняясь к самым крышам. Им открыла бабушка в белом переднике. Она помогла Генке снять пальто и подвела его к двери в комнату. Дверь была приоткрыта. В ярко освещен- ной гостиной сидели гости - мальчики и девочки, одетые во все празднич- ное, с умытыми, румяными лицами, положив руки на колени. Светочка с от- цом играли на пианино в четыре руки. Светочкин бант вздрагивал в такт польке, а отец, знакомый Генке по кинокартинам, улыбался доброй улыбкой. Они кончили играть, бабушка кликнула Светочку, и та выскочила в при- хожую, вопросительно глядя на Генку. - Поздравляю тебя с днем рождения, - сказал Генка вымученным голосом, делая непроизвольное движение рукой. И тут он заметил, что Светочка, улыбнувшись, мельком, как бы нечаянно, взглянула на его руки, в которых ничего не было. Это длилось какое-то мгновенье, когда пустые руки су- ществовали отдельно, и Генка с ужасом смотрел на них, будто они соверши- ли невозможно гадкий поступок. Тут же кто-то мягко подтолкнул его в спи- ну, кто-то сказал слова, которые пролетели над ним, как птицы, покружи- лись в прихожей, а потом полетели назад, образуя легкий и деликатный разговор, который должен был сгладить непредвиденную паузу. Эти птицы были раскрашенными волнистыми попугайчиками, виденными Ген- кой лишь однажды в зоопарке. Среди них летала и одна синичка, которая была Генкиным именем, вернее Генкиным уменьшительным именем. Звали ее Геночка. Она то и дело садилась Генке на макушку и чистила перышки. - Геночка немножко стесняется: его папа н е успел купить подарок, но ведь это пустяки... - Да-да, дело совсем не в подарке! - Светочка, что же ты? Приглашай, приглашай Геночку в комнату! - Дети, а сейчас мы будем играть в испорченный телефон! У Генки закружилась голова, он поднял глаза и увидел старательно улы- бающиеся взрослые лица, увидел наяву день рождения, о котором думал се- годня весь день после школы, сидя за своим городом. Но тут его слух, обостренный стыдом, различил другие слова, сказанные шепотом Светочкиной мамой бабушке: - Несчастный ребенок! Я бы таких отцов расстреливала! Генка нагнул голову и кинулся к двери. Никто не успел опомниться, как он нажал на собачку замка, замок щелкнул, будто выстрел пистона, и Ген- ка, забыв про пальто, бросился вниз по лестнице. За ним с криком побежа- ли Светочкин отец. и сама Светочка, и все гости. Но Генка недаром сам строил этот дом. Он знал все входы и выходы. На втором этаже Генка нео- жиданно повернул вбок, нашарил руками в стенке узкую дырку, которую он сделал нечаянно ножницами, отогнул края бумаги и вылез на улицу. Теперь он стоял посреди своего города, тяжело дыша сырой, осенней мглой, а над ним раскачивались аккуратные фонарики с плафонами, вырезан- ными из серебряной шоколадной бумаги. Вправо тянулся низкий картонный заборчик, ограждавший пластилиновые клумбы, в которых торчали хвойные иголки. Клумбы напоминали зеленых ежей. Генка пошел вдоль заборчика, вглядываясь в лица прохожих, прошел кинотеатр и снова оказался у пивного ларька. Пока он был у Светочки, ларек успели сломать совсем, и целлофа- новая его обертка с шуршанием змеилась по ветру. То тут, то там Генке попадались измятые мужчины по одному, по двое и по трое, которые двига- лись беспорядочно и неумело, будто во сне, а их лица были сделаны из старых желтых промокашек. Кусты в сквере, которые Генка изготовлял в свое время особенно тща- тельно и гордился при этом своей выдумкой, были изломаны и погнуты. Мок- рые нитки болтались по земле, проволока цеплялась за ноги, на кустах ви- сели крупные водяные капли. Генка подошел к своему дому и увидел у подъезда отца, который сидел на одной из канцелярских кнопок, удерживав- ших бумажный тротуар. Отец шаркал ногами по бумаге, оставляя на ней сле- ды подошв. - Генка! - сказал отец медленно, как останавливающаяся пластинка. - Генка, - повторил он и полез куда-то в пальто, путаясь в карманах. Он достал из внутреннего кармана размокший мятый кулек и протянул его Ген- ке. Низ кулька разорвался, и оттуда посыпались на землю конфеты "Мишка на Севере". Отец нагнулся и принялся собирать конфеты. Откуда-то подско- чили еще двое людей, потом еще и еще. Все ползали на четвереньках по Генкиному тротуару и собирали конфеты, как желуди. Тонкий спичечный фо- нарь упал на бок, потянув за собой нитку проводов, потому что его неос- торожно задели ботинком, а Генкин дом покосился от сотрясения. Наконец отец поднялся, держа в пригоршне собранные конфеты. Остальные мужчины тоже выстроились рядышком, как неровный, расшатанный забор, ко- торый вот-вот рухнет от ветра. Генка стоял в окружении взрослых людей в своем спичечном, бумажном, целлофановом городе, основательно испорченном за вечер, и непонятно было, как это все поправить.
в начало наверх
Сейчас Генка был еще слишком мал. чтобы сразу что-то предпринять. По- этому он вырвался из круга и взбежал по лестнице к своей квартире. Мать открыла ему с испуганным вопросом на губах, но Генка, не слушая ее, про- бежал мимо прямо к своей фанерке в углу, над которой плыли серые не- большие облака. Он наклонился над городом и увидел разом всю картину ве- черних огней, мглы, сырости, липкой грязи на тротуарах, блеклых лиц и мерцающих огоньков сигарет. Генка услышал, как свистят в сквере и руга- ются на мостовых, как лает где-то собака, оставленная в пустой квартире, и плачет на скамейке пьяный старик, утирая шляпой мокрое лицо. Его город с поваленными фонариками и перекошенными домами выглядел так непривлека- тельно и так безнадежно, что Генка в отчаянье укусил себе палец, чтобы не разреветься. Однако тут же он со злостью схватил фанерку и установил ее наклонно, под большим углом к столу. Какие-то мелкие фигурки, отчаянно крича, по- сыпались с нее, как мусор, и Генка старательно и безжалостно сдувал тех, кто цеплялся за ограды и фонари. Для убедительности он пристукнул краем фанерки по столу, чтобы стряхнуть всех без исключения, и решительным, легким взмахом руки смел мусор со стола на пол. В городе стало тихо. Потом Генка поправил дома, воткнул фонари вдоль улиц и соскреб плас- тилин на месте пивного ларька. Там он приклеил бумажку, на которой ка- рандашом крупно написал: "Свете подарок в день рождения от Гены". Когда он шел обратно к Светочке в белой рубашке, держа перед собой город, точно какой-нибудь торт, на улицах было чисто и спокойно. Серые облака провалились за горизонт, за самый край фанерки, дома были на удивленье устойчивы, а луна висела в небе, спелая, как яблоко "шафран". "Из чего она сделана?" - подумал Генка, а затем он подумал о том, что хорошо бы смастерить еще один город - побольше и понарядней, только неп- ременно с небом. Он подумал, как здорово будет втыкать в это небо сереб- ряные звезды из шоколадной обертки и приклеивать желтую глянцевую луну. которую он собирался вырезать из рекламного проспекта японской обувной фирмы, давно уже выменянного им для нужд строительства. 1973 Желтые лошади Для начала нужно было покрасить этих лошадей в желтый цвет. чтобы они стали желтыми лошадьми. Поскольку у него нс было других красок, кроме акварельных, выбирать не приходилось. Тимка налил воды в блюдечко и по- дошел к первой лошади. - А вас потом. - сказал он двум другим. Они согласно кивнули и улег- лись на диван валетом, свесив длинные головы по краям. Тимка дотронулся до первой лошади кисточкой, разбухшей от желтой краски, и провел тонкую линию по боку. Лошадь вздрогнула и покосилась на Тимку влажным печальным глазом. - Ничего, - сказал Тимка. - Потерпи немного. Ты станешь настоящей желтой лошадью. Лошадь послушно опустила морду и принялась жевать начинку старого бархатного кресла, стоявшего в углу комнаты. Обшивка кресла была порвана уже давно. Из дыры высовывались не то стружки, не то солома - длинные и сухие стебельки, которые лошадь вытягивала изнутри губами и с удо- вольствием ела. Тимка провел еще несколько полосок и удостоверился, что поверхность лошади слишком велика для его кисточки. Тогда он размешал краску в блю- дечке и облил лошадь сверху. Для этого ему пришлось встать на стул. Краска потекла по бокам струйками, и Тимка едва успевал размазывать их пятерней. Лошадь терпеливо ела кресло, а две другие сочувственно ей улы- бались. - Готово! - сказал Тимка. повторив операцию три раза. Лошадь выкрасилась не очень равномерно, с разводами. Она оглядела се- бя в зеркале и пошла на кухню сохнуть. Две другие разом вскочили с дива- на, потом смутились и долго пропускали друг друга вперед па покраску. Тимка никогда нс встречал таких вежливых лошадей. Краски хватило еще на полторы лошади. Таким образом у Тимки получи- лись две с половиной желтых лошади. Выкрашенная наполовину лошадь судя по всему не обиделась, а даже показала своим видом некоторую гордость. Ей приятно было отличаться от остальных лошадей. Впрочем, она гордилась очень тактично, не ущемляя самолюбия своих подруг по счастью. Все вместе они сели за стол, будто ожидая чего-то. Лошади немного волновались, водя желтыми хвостами по паркету, а Тнмка сидел серьезный, то и дело поглядывая на стенные ходики с двумя гирьками в виде еловых шишек. Из ходиков вылетела раскрашенная деревянная кукушка и сделала круг по комнате, громко кукуя на лету. Лошади проводили ее глазами. Кукушка крикнула пять раз и юркнула в маленькое окошко над циферблатом. Ставни окошка со щелчком захлопнулись, гири ходиков вздрогнули и закачались. Первая лошадь зевнула, показав ровные зубы, похожие на клавиши пиани- но. Вторая лошадь вопросительно на нее посмотрела и покачала головой. Лошадь, выкрашенная наполовину, улыбнулась несколько иронически, а Тимка с тоской еще раз взглянул на стрелки ходиков, которые были будто прикле- ены к циферблату. Еще раз вылетела из часов кукушка и присела на плечо Тимке. - Пора! - сказал Тимка. - Пошли! Лошади, задевая друг друга желтыми боками, вышли на лестничную пло- щадку, где горела конопатая бледная лампочка. За ними вышел Тимка, оде- тый в выходной матросский костюм. Кукушка, щелкая деревянными крыльями, заметалась было в прихожей, но успела все-таки вылететь в щель, пока Тимка закрывал дверь. Часы в доме остановились. Они спустились вниз медленно и осторожно, потому что лошади то и дело оступались и неумело перебирали ногами, распределяя их по ступенькам лестницы. Цокот их копыт отчетливо разносился по каменным пролетам, и можно было подумать, что это целый кавалерииский полк ступает по первому звонкому льду замерзшего за ночь озера. Над ними летала кукушка, трепеща сухими легкими крыльями, а сзади шел Тимка с неподвижным и задумчивым лицом, что было не совсем для него характерно. Процессия вышла на улицу и последовала по проезжей части неторопливо и с достоинством, как и подобает процессии из двух с половиной желтых лошадей, семилетнего мальчика и желтой кукушки. А в это время родители Тимки, его мать и отец, молодые еще люди, раз- ве что с усталыми и равнодушными лицами, сидели на плоской скамье в ко- ридоре официального здания. Они сидели на самом краешке, будто присели на секунду и сейчас уйдут. При этом они смотрели в стенку напротив, на которой не было ровно никаких достопримечательностей. Их взгляды скользили параллельно друг другу, не пересекаясь. но было заметно, что это равнодушие и отъединенность даются им с трудом. Так ведут себя два заряженных металлических шарика, между которыми вот-вот проскочит быст- рая искра. Раскрылась дверь рядом со скамьей, и оттуда выглянула женщина с бума- гами в руках. Она выкрикнула в пустоту коридора фамилию Тимкиных родите- лей и поспешно скрылась, точно кукушка в деревянном корпусе стенных ча- сов. Эхо ее голоса прокатилось туда-сюда по коридору и осело на стенках в виде пыли. Отец и мать Тимки поднялись со скамьи и вошли в комнату за дверью, причем отец изобразил на своем лице печальную улыбку, пропуская жену вперед. Там, внутри, пахло строгим и дисциплинирующим запахом гербовых бумаг, несмотря на то что комната была обыкновенная, обставленная примитивно. У одной стены за столом сидели три человека - две женщины и мужчина. У двух других стен стояли скамьи, такие же, как в коридоре. Остальную часть комнаты занимали расставленные в беспорядке стулья для зрителей, которых в настоящий момент не было. Классическая обстановка суда для ведения гражданских дел. Муж и жена снова уселись на скамью, потом встала одна из женщин и ровным, бесцветным голосом прочитала какую-то бумагу. Через минуту в комнате возник скучный, стандартный разговор бракоразводного процесса с его односложными репликами, похожими на детские кубики. Домик, построен- ный из кубиков в свое время, сейчас в спешке разбирался на части, и каж- дый уносил свою долю. - Вы определенно решили? - спросил судья. - Да, - быстро проговорила мать Тимки, будто опасаясь, что секундная заминка непростительна. - Да, - сказал муж. - А ваш ребенок? - Он будет приходить к нему. Я не возражаю, - сказала жена, не глядя на Тимкиного отца. - Мы обо всем договорились, - добавил тот. И стороны приступили к дележу совместно нажитого имущества, включая сюда и старое бархатное кресло, съеденное желтой лошадью полчаса назад, и часы с кукушкой, которая в этот момент летела по улице, и кастрюли, и одеяла, и книги. Утомительное, грустное, но совершенно необходимое заня- тие при разводе. Надо сказать, что никаких унизительных споров не возни- кало, ибо родители Тимки были людьми воспитанными. - Все? - спросил судья, когда вещи были разделены. И тут впервые муж и жена взглянули Друг на друга, взглянули с некото- рым испугом, потому что им обоим вдруг показалось, что осталось еще неч- то. о чем они забыли. И тогда в коридоре возник глухой тяжелый топот, который неудержимо нарастал, так что на лицах судьи и заседателей выра- зилось недоумение. Высокая белая дверь распахнулась, и в комнату заглянула желтая лоша- диная морда, а потом вошла лошадь - желтая, как солнце на детских рисун- ках. В суде стало светлее, на стенах заиграл веселый желток, отсвет ко- торого упал на фигуры судьи и заседателей, медленно привставших со своих мест. За первой лошадью последовала вторая, еще ослепительнее, а потом и третья, выкрашенная наполовину. И когда вслед за ними в зал суда вошел Тимка в матросском костюме, над головой которого вилась деревянная ку- кушка, казенные стулья с инвентарными номерами на ножках сгрудились в кучу и один за другим в ужасе попрыгали в окно. Лошади, помотав голова- ми, разлеглись на освободившемся месте, а Тимка встал перед ними, скром- но уставившись в пол. - Чьи лошади? - хрипло спросил судья в наступившей тишине. - Мои, - сказал Тимка. - Это наши, наши лошади! - поспешно проговорила мать Тимки, делая к нему шаг. Лошади в знак согласия закивали головами, прикрывая длинные и желтые, как лепестки подсолнуха, ресницы. - Что ты говоришь? Какие наши лошади? - воскликнул Тимкин отец. Он почему-то разволновался, подскочил к сыну и дернул его за плечо. - Где ты взял этих лошадей? - Я их нашел, - безмятежно заявил Тимка. - Только они раньше были се- рые, а я их покрасил. - В конце концов, почему бы и нет? - спросила мать Тимки и вдруг улыбнулась так, что ее несчастное лицо сделалось гораздо моложе и краси- вей. Она смутилась своей улыбки, покраснела, но стала от этого еще прив- лекательней. Муж посмотрел на нее с гневом и уже раскрыл было рот, чтобы возмутиться, однако не возмутился. а тоже улыбнулся растерянно и, прямо скажем, глуповато. Все стояли и улыбались, кроме судей, - и Тимка, и его родители, и желтые лошади, и кукушка, которая от радости делала в возду- хе кульбиты. - Послушайте! - вскричал судья. - Если это ваши лошади, то. во-пер- вых, их нужно срочно разделить между вами. а во-вторых, вывести на ули- цу. Здесь им не место. Лошади встали на ноги и дружно ударили копытами в пол. С лошадиных ног тонкой цветочной пыльцой посыпалась желтая краска. Первым опомнился отец Тимки. Он подошел к мальчику и усадил его на лошадь, выкрашенную наполовину. Потом он посадил свою жену на вторую лошадь, а сам вспрыгнул на первую с таким видом, будто он всю жизнь объезжал желтых лошадей. - Куда же вы? - спросил судья. - Ваш процесс еще не окончен. - Да подождите вы! - с досадой сказал отец. - Нам нужно разобраться с этими лошадьми. Это ведь живые лошади! - Ну, как знаете... - развел руками судья. И вся семья выехала на улицу. Впереди Тимка, за ним мать. а сзади отец. Под окнами официального дома валялись сломанные стулья. Лошади ос- торожно обошли их и направились шагом в обратный путь, домой. Тимкин отец ехал, не поднимая глаз, потому что ему. взрослому человеку, было стыдно появиться верхом на желтой лошади. Когда же он поднял глаза, что- бы посмотреть на светофор, ибо даже верхом на лошади нужно выполнять правила уличного движения, он увидел, что в городе полным-полно лошадей. Мимо них проносились на красных лошадях влюбленные, домохозяйки с сумка- ми восседали на зеленых лошадях, а в скверах на белых лошадях гарцевали пенсионеры. Даже дети катались повсюду на разноцветных пони, похожих на воздушные шарики.
в начало наверх
Была ранняя осень. По улице, подгоняемые ветерком, бежали сухие, жел- тые листья. У Тимкиного отца сдуло шляпу, и она покатилась по асфальту, как оторванное колесо детского велосипеда. Но он даже не обратил на это внимания. - Куда же мы поедем? - нерешительно спросила Тимкина мама. - Домой, - сказал Тимка. - Нужно посадить кукушку в часы. Она уже за- была, который час. Тут пошел голубой дождь с неба, слепой редкий дождь, подсвеченный из-под кромки тучи прохладным, осенним солнцем. С лошадей потекли по ас- фальту желтые ручейки, которые собирались в один желтый ручей позади процессии и несли на себе желтые листья. Лошади на глазах меняли окраску и превращались в голубых блестящих лошадей, шагающих величавой походкой. На их спинах, вцепившись в мокрые гривы, сидели Тимка, его мать и его отец. Лица родителей были похожи: они были чуть-чуть грустны, спокойны и светлы, а в уголках рта пряталась одна и та же улыбка. Они смотрели на Тимку. - Странно, - сказал Тимка, оглядывая свою лошадь. - Они все раньше были серые, а теперь голубые. - И все-таки, где ты их взял? - спросила мать. - Я нашел их в старых фотографиях, - признался Тимка. Мать оглянулась на отца и засмеялась совсем по-детски, как она умела смеяться десять лет назад. - Ты помнишь? - спросила она. И они разом представили себе ту любительскую фотографию, запечатлев- шую их в молдавской деревне во время свадебного путешествия. Они, моло- дые и смеющиеся, сидели обнявшись в легкой повозке, запряженной тройкой серых лошадей, а на переднем плане стоял старик в длинной шапке и с уса- ми, который позировал с самым серьезным и старательными видом. - А я вас не узнала! - сказала Тимкина мать, поглаживая свою лошадь по шее. - А старик? Что сказал старик? - спросил вдруг Тимкин отец. - Он сказал, что подождет, пока я покатаюсь, - ответил Тимка. - Опять ты врешь, Тимка! - закричал отец, смеясь. - Он и по-русски не понимал, тот старик! - Он все понимал, - упрямо заявил Тимка и ударил каблуками свою ло- шадь. Она вскинула голову и понеслась по улице легкой стелющейся рысью, а две другие, победно заржав, бросились за ней вдогонку. Три голубых лошади с тремя всадниками, составлявшими небольшую семью, мчались по улице, а за ними стрелой летела деревянная птица, кукуя без умолку. Они спешили домой, где в старом, съеденном лошадью бархатном кресле, дремал старик молдаванин, ожидая их возвращения. 1973 Брат и сестра 1. ИГРА В СОБАКУ Лучше всего сидеть в шкафу. Там внизу сложены свитера и кофты, они мягкие. А сверху висят папины костюмы, мамины платья и Ольгины. Сбоку висит рваный халат. Он пахнет мамой. Я утыкаюсь в него носом и нюхаю. В темноте хорошо нюхать. Скоро они меня начнут искать. Сначала мама спросит: "А где Сергей?" Я сразу затаюсь, укушу халат, чтобы было тихо, а мама забудет, что меня ищет. Потом минут десять пройдет, и мама как крикнет: "Сережа! Я же тебя давно зову! Почему ты не идешь?" А папа скажет: "Никакой дисциплины в семье". Ту они все бросятся меня искать. Начнуть хлопать дверями в ванной и туалете. Папа скажет, что я, наверное, удрал гулять, а мама скажет, что она меня никуда не отпускала. Тогда папа сильно засопит носом и тихо так скажет: "Ну, я ему задам!" Мне станет очень страшно в шкафу, и я вспом- ню, что еще не сделал уроки. Они ведь сразу закричат: "Почему уроки не сделаны?" А папа может по башке трахнуть, если долго будет искать. Ольга меня выдаст, я знаю. Она лежит на тахте и смотрит на своего Эл- тона Джона. Он такой противный, как белогвардеец. "Жутко наглый вид" - так папа сказал. Ольга будет лежать и молчать, пока родители носятся ту- да-сюда. Это она их дразнит. А потом скажет лениво: "Он, наверное, опять в шкафу сидит". Ольга - предательница. Папа так дернет за дверцу, что шкаф вздрогнет. Я еще успею увидеть папу - он снизу кажется очень большим, но мама этому не верит, она гово- рит, что папа ростом не вышел и я скоро его перерасту. Скорей бы его пе- рерасти!.. Тут он как крикнет: "Ты что. с ума сошел?!" - и я быстро за- роюсь в свитера и кофты. Они с мамой начнут меня вытаскивать, все свите- ра тоже вывалятся на пол, тут-то я и получу по башке. Хорошо, если через свитер. Папа еще заорет: "Что ты тут делал?!" Не могу же я сказать, что я здесь, в шкафу, думаю. А может, обо мне сегодня не вспомнят. Можно сидеть хоть до вечера, хоть до ночи и думать обо всем. В шкафу я не боюсь ничего думать, ведь никто меня не видит. Снаружи как подумаешь что-нибудь такое, так они сразу начинают приставать. Они говорят, что у меня на лице все написано. Это неправда, ничего там не написано. Интересно, зачем я им нужен? Они говорят, что меня любят. Меня у них долго не было, они с одной Ольгой мучались и скучали по мне. А потом я родился у мамы. Я уже знаю, что сидел в животе очень долго, пока они ме- ня ждали. У нас пионервожатая в школе ходила с животом, а потом пропала. Мы тогда не знали, куда она пропала, и не узнали бы никогда, если бы не Ольга. У Ольги появилась такая большая книга, называется "Женщина". Я ее стал читать, а там буквы почти все наши, но некоторые не наши. И твердый знак везде. Но в общем, все понятно, только скучно. Там написано, что женщины рождают детей! Вот и я у мамы родился очень давно, девять лет назад. Интересно, мог бы я совсем не родиться? Ни у мамы, ни у пионервожатой, ни у Генриэтты Викторовны? Лучше всего родиться у мамы, у Генриэтты Викторовны неинте- ресно. Она в этом году стала нас называть на "вы". В прошлом году еще ругалась, а сейчас вызывает к доске и говорит: "Что вы мне тут лепече- те?" У них было постановление педсовета, что с нами теперь нужно обра- щаться вежливо. Нет, у Генриэтты Викторовны я бы ни за что не родился. Потом книга "Женщина" у Ольги исчезла. Папа дал Ольге по шее за то, что я ее читал. А мама у меня выпытывала, понял я там что-нибудь или не понял. Я сказал, что не понял, чтобы ее не расстраивать. Я люблю с мамой лежать, когда папы нет дома. Мама теплая, она смеет- ся, когда я ее целую. Папа приходит и все портит. При нем я не могу це- ловать маму. Он сразу спрашивает: "Ну, как дела в школе?" Я говорю: "Нормально". Он сам всегда так говорит маме. Потом папа уходит в кухню есть. Мама идет с ним, они там сидят за столом. Папа ест, а мама курит. Я не люблю, когда она курит. Она раньше совсем не курила, а потом стала курить. Они с папой часто ссорились на кухне и говорили про деньги. Я сидел в другой комнате и слушал. Я ужасно не люблю, когда они ссорятся. Хорошо сидеть в шкафу и думать про все на свете! Я недавно узнал нес- колько интересных вещей. У нас с Ольгой раньше был дедушка, а потом он вдруг умер. Мама сказала, что мы все тоже умрем. Я этому совсем не верю. Этого не может быть, чтобы все мы - и папа, и Ольга, и я, и мама - взяли и умерли. На похоронах дедушки меня не было. Я сидел в шкафу и трясся. Мне было жалко всех за то, что они умрут. Особенно мне было жалко собак. У нас когда-то была собака. Мама пошла на базар за шерстью, а купила щенка. Он был круглый как мяч и катался по полу. Я с ним хотел подру- житься, но у него завелись глисты. Папа увидел эти глисты и сказал, что щенка нужно отдать. Мама положила его в корзинку для грибов и куда-то увезла. Она вернулась с пустой корзинкой, а я два часа в шкафу плакал. Щеки я вытирал папиными брюками, они все промокли. Мама вытащила меня из шкафа, и мы с ней поплакали вместе. Она сказала, что отдала щенка в хо- рошие руки. Потом я долго думал о нем, как ему живется в хороших руках. Как увижу собаку, так и думаю: в каких она руках? А потом уже думаю: в каких я ру- ках? И получается, что я похож на собаку. Мама часто меня спрашивает, почему я такой грустный. Я ей отвечаю, что я всегда грустный. Мама тогда пугается, начинает прижимать мою голо- ву к себе и гладить. От этого мне становится еще грустнее, и я вспоминаю снова нашего щенка. Когда мы с Максиком после уроков пошли на пруд, я ему предложил сыг- рать в собаку. До этого мы играли в подводную лодку и песочные часы. Максик сказал, что он не умеет играть в собаку. Тогда я встал на четве- реньки и тихонько заскулил. Так делал наш щенок, когда у него завелись глисты. Максик засмеялся и залаял. Я тоже стал лаять. Мимо проходил че- ловек и зарычал. Мы с Максиком убежали. Мы даже назвать щенка не успели. Теперь уже его не назовешь. Может быть. они забыли обо мне или думают, что я делаю уроки?.. А я сижу в шкафу и думаю про английский язык. Мне подарили книгу Пришвина на английском языке. Я взял у папы толстый словарь Мюллера и стал перево- дить книгу на наш язык. Мюллер - это тот фашист, который боролся со Штирлицем. Первого слова я в словаре не нашел. Я пошел к папе и показал слово. Он засмеялся и сказал, что это артикль. Он в русском языке не ну- жен. Потом меня Ольга долго учила говорить этот артикль и ужасно зли- лась. Я говорил "зэ". а она орала на меня, что не "зэ", и не "сэ", и не "дэ", а что-то среднее. И шипела: "С-зэ!" А зачем нам слова, которые не нужны? Мама обрадовалась, что я перевожу Пришвина, и стала искать мне учи- тельницу английского языка. Я перевел полстраницы, и папа достал с полки настоящего Пришвина и начал сравнивать. Он сказал, что у меня лучше. А учительницу мне не нашли, потому что она берет за уроки большие деньги. Тогда я подумал, что все учителя берут за уроки деньги, и спросил Генри- этту Викторовну. Она написала в дневнике, чтобы мама пришла в школу. Ма- ма пришла после уроков и долго говорила с Генриэттой Викторовной. Дома мама сказала: "Генриэтта совсем рехнулась! Она думает, что мы Сережу воспитываем антипедагогически". Больше всех меня воспитывает Ольга. В школе она ловит меня на переме- не и сразу начинает орать: "Мама сказала!.. Попробуй только не сделай!" Прямо как сумасшедшая. У нее сейчас переходный возраст. Когда я был ма- леньким, я думал, что мы с Ольгой вырастем и поженимся. А теперь я не хочу на ней жениться. У нее есть мальчик из десятого класса. Его зовут Сашка. Он в нашем доме живет и гуляет с эрдель-терьером. Сегодня Сашка ей сказал: "Приходи ко мне вечером, у меня предки в театр идут. Послуша- ем "Исуса", поторчим..." Мама говорит, что они на этом "Исусе" прямо по- мешались. И не пустила Ольгу. Поэтому она сейчас злая лежит и смотрит на Элтона Джона. Ольга читает желтую книгу маминой бабушки. Называется "Евангелие". Там про Исуса написано, но непонятно. Я пробовал читать. А "Суперзвезда" мне тоже нравится, особенно там, где его гвоздями приколачивают и счита- ют: "Твенти файв! Твенти сикс!" Но все равно Сашкин эрдель лучше. Когда я вырасту, я не буду жениться на девчонках. Они все дуры. Я лучше куплю себе собаку и буду с ней гулять. Я научу ее играть в челове- ка. С Максиком я, наверное, буду дружить, потому что Максик - мой друг. Этим летом мы с мамой были в спортивном лагере. Он так называется - "спортивный лагерь", а на самом деле там ловят рыбу и собирают грибы. Ольгу отправили в КМЛ, а папа где-то работал. Ольга писала нам из КМЛ письма. Ей там не нравилось. Я ходил по лагерю и пел Ольгино письмо: "Ни кайфу, ни лайфу, хоть фэйсом об тэйбл!" За мной бегал Тузик. Тузик мне не очень нравился - у него лапы короткие, и он много воображает из себя. Хозяин у него профессор. Зато у дяди Игоря была лодка с мотором, и он нас катал с мамой. У дяди Игоря нет сына такого, как я, и он меня спра- шивал, пойду я к нему в сыновья или нет. Мама смеялась и говорила: "Игорь, перестань!" Вообще, он хороший, но я к нему идти не хочу. Папа обидится. Один раз я поймал щуку на спиннинг. Она меня чуть не укусила. Дядя Игорь ко мне подбежал и сломал ей голову. Мне ничуточки не было жалко щуку. Интересно: почему собак мне жалко, а рыб нет? Наверное, потому, что собаки похожи на людей. Все-таки они про меня забыли. Папа, наверное, смотрит хоккей, а мама вяжет Ольге шарф. Она уже связала шарф выше, чем я, а Ольга говорит, что нужно три метра. Нужно, чтобы он болтался до земли двумя концами. Может, крикнуть им из шкафа что-нибудь? Они обо мне вспоминают, когда нужно есть. Или идти в школу. Или когда вдруг приходит бабушка. Тогда меня начинают искать. Но сегодня бабушка не придет, и мы уже поужинали. Значит, я зря сижу в шкафу и думаю. Этим летом я видел настоящую конуру. Она мне так понравилась, что я в нее заполз. Конура была в деревне рядом с лагерем. Там жила лохматая черная собака. Мы с ней сразу познакомились, и она пустила меня в кону- ру. В конуре пахло сеном, и валялась большая белая кость. Я не успел как следует устроиться в конуре, как мама меня вытащила, треснула и сказала,
в начало наверх
что я совсем ненормальный. Если бы у меня была собака, мы бы вместе си- дели в шкафу. Очень хочется с кем-нибудь посидеть в шкафу. Здесь так темно, что кажется, будто меня нет. Или еще кажется, что я один во всем мире. Я такой большой-большой, темный и думаю, думаю... И несусь куда-то к звездам. Зря они все считают, что я маленький. Теперь я точно знаю, что я всегда был и буду. Ольга вчера спросила у папы, есть ли Бог. "А что такое Бог?" - спросил папа. "Ну Бог... Иисус", - сказала Ольга. "Твой Бог отштампован миллионным тиражом на дисках", - сказал па- па. Ольга фыркнула и обиделась. А я знаю. Когда никого нет дома. я лежу на диване и смотрю телевизор. Боком смотреть телевизор неудобно, но я привык. Я лежу в одеяле и жду. Я слу- шаю лифт. Если лифт гудит долго, значит, кто-то едет к нам на девятый этаж. Потом хлопает дверь лифта и я начинаю ждать: позвонят к нам или нет. Лучше. когда они открывают дверь сами. А если звонят, то я встаю с дивана и смотрю в дверной глазок. В дверном глазке все какие-то кривые и смешные. Особенно папа. Я его никогда не узнаю и спрашиваю: "Папа, это ты?" А он отвечает: "Ты что, не видишь?" Вообще-то я радуюсь, когда он приходит домой. Но я радуюсь тихо. Скорее бы вырасти и купить лодку с мотором! Я посажу в нее маму и свою собаку. Мы поедем по озеру. Нет, сначала я дерну за веревку и заве- ду мотор. Летом я пробовал дергать, но у меня не хватало силы. Максика я тоже посажу в лодку. А потом мы все-таки поедем по озеру. Ольга будет уже замужем, а папа будет где-нибудь работать. Он всегда где-то работает. Мама будет сидеть в лодке и вязать мне свитер, как у дяди Игоря. Моя собака будет стоять на носу и смотреть вперед. А Макси- ка, наверное, его мама не пустит. И я расскажу своей маме, как я в детстве играл в собаку. Последний раз я играл в нее летом перед отъездом в лагерь. Я хотел проверить, как собаке живется на цепи. Цепи у меня не было, и я решил походить на веревочке. Я достал веревочку, прицепил к ней железное ко- лечко и надел его на бельевую веревку во дворе. Другой конец веревочки я обвязал вокруг шеи. И стал ходить взад и вперед. А колечко скользило по бельевой веревке. Сначала мне было интересно. Я сторожил склад боеприпасов. А потом пришла тетка с тазом. В тазу была гора мокрого белья. Тетка удивилась и спросила: "А ты что здесь делаешь?" "Сторожу склад",-сказал я. "Выпороть тебя этой веревкой, чтобы глупостями не занимался!" - ска- зала она. Потом она поставила таз, отцепила мое колечко и стала вешать белье. "Давайте я буду сторожить белье", - сказал я. Она вдруг рассерди- лась и стала орать: "Вот я тебя к родителям отведу! Вот я тебя в школу отведу! Хулиган проклятый!" Я убежал и спрятался за мусорный бак. Меня прямо затрясло. Что я ей плохого сделал? Она повесила белье, несколько раз оглянулась и ушла со своим тазом. Тогда я пошел домой и взял в кухне спички. Я еще не знал, что я сде- лаю, но почему-то взял спички. Со спичками я залез в шкаф. Дома никого не было. Я сидел в шкафу и мне хотелось плакать. Вот я и побыл собакой! Но я не заплакал, а осторожно зажег спичку. Она осветила мамино празд- ничное зеленое платье с цветами. Я дунул на спичку, и цветы исчезли. Я подождал, наверное, час, а потом снова вышел во двор. Белье уже вы- сохло. Там висели простыни, рубашки, трусы какие-то, а особенно трепыха- лась одна женская рубашка на лямочках. Она была розовой и блестящей. Я подбежал к ней и сразу поджег ее снизу. Она вспыхнула, как газ, а я по- бежал далеко. Потом я оглянулся и увидел, что веревка перегорела, и белье свалилось на землю. Розовая рубашка догорела и погасла. Я прибежал домой, опять спрятался в шкаф и только тут заплакал. Так я последний раз играл в собаку. Мама об этом ничего не знает. Наверное, они уже уснули с мамой. И Ольга уснула. И Сашкин эрдель ус- нул. Может быть, уже давно ночь или уже следующий день? Может быть, я уже пропустил школу?.. Обо мне все забыли. Я уже вырос. Сейчас выйду из шкафа и сразу пойду работать. А вечером пойду искать собаку... С мамой хорошо... Ольга завтра будет орать. Пускай!.. На свитерах мягко. Халат пахнет мамой, как будто она вышла из ванной и расчесывает волосы перед зеркалом. А я лечу в темноте, лечу... Кажется, это мама кричит: "Сережа, ты где?.." 2. ЭЛТОН ДЖОН Генка встретил меня на улице и говорит: - Хочешь со штатницей переписываться? У меня адрес есть... И дал мне этот адрес. Калифорния, номера какие-то и фамилия штатницы. То есть все наоборот: сначала имя и фамилия, потом номера. Калифорния и только в конце - Ю-Эс-Эй. Соединенные Штаты. Это потому, что у них глав- ное - личность. А у нас сначала общественное, а потом личное. Страна, город, улица, номер дома, номер квартиры и только потом - имя и фамилия. Меня это раз- личие поразило. И я, когда писала письмо этой Фрэнни. обратный адрес указала по-американски: Мисс Ольга Горчакова, номер квартиры, номер до- ма. улица, а в конце - Ленинград, Советский Союз. У меня к себе даже уважение возникло, с таким адресом. Скоро будем писать название планеты. Ольга Горчакова, Советский Союз, Земля. Фрэнни Редгрэйв, Соединенные Штаты, Земля. Это когда человечество распространится в космосе. Родители, по-моему, слегка дергались, когда я писала письмо Фрэнни. Папа прибежал к нам в комнату, схватил адрес и пошел к маме. Они долго шептались, а потом он пришел и говорит: - Знаешь, ты лучше наш обратный адрес не давай. Напиши адрес школы или до востребования. - Почему? - спросила я. - Почему, почему! - рассердился папа. - Вырастешь - узнаешь. - Я уже выросла, - сказала я. Папа снова убежал в свою комнату, и они стали с мамой говорить гром- че. Папа кричал: - Теперь разрядка! Я не желаю всю жизнь трястись! В конце концов, что в этом плохого?.. Потом он пришел, положил листок с адресом на стол и сказал: - Пиши. Ничего не бойся. А я ничего и не боялась. Я боялась только, что Фрэнни не поймет мой английский язык. Сережка тоже взял листок бумаги и стал писать письмо в Штаты. Он все время обезьянничает. Сережка писал по-русски и с ошибками. Даже я с тру- дом понимала, что он там пишет. Представляю, как будет обрадована Фрэн- ни! Но я все равно запечатала Се-режкин листок вместе со своим письмом. Мама как-то сказала, что нельзя у ребенка создавать комплекс неполноцен- ности. Он такой же гражданин, хотя и маленький, и имеет столько же прав. Я написала Фрэнни, как мы живем вчетвером, какие у меня увлечения и что мы делали летом. Сережка передал привет американским космонавтам, которые стыковались с нашими. Я запечатала письма в специальный конверт, с маркой за тридцать две копейки, и опустила в ящик. Как-то не верилось, что письмо окажется в Америке. Целый месяц я проверяла почтовый ящик. Папа все время интересовался, есть ли ответ. По-моему, он нервничал, потому что много курил в кухне. Они с мамой высчитывали, сколько времени идут письма в Америку и обрат- но. Вообще, если самолетом, то это совсем недолго. Но мое письмо могли отправить и пароходом, тогда возможна задержка. Письмо от Фрэнни обнаружил папа. Он пришел вечером домой и выложил нераспечатанный конверт с американскими марками. А сам стал ходить рядом и интересоваться. Я вскрыла конверт и прочитала письмо от Фрэнни. Оно было такое же, как мое, только у Фрэнни семья была побольше. У нее ока- залось три брата и две сестры. Мы с Сережкой даже расстроились немного. Всегда считалось, что у нас довольно большая семья по нынешним временам. А тут - шестеро детей! Еще в конверте была фотография американских космонавтов и маленький портрет Фрэнни. Ей тоже шестнадцать лет, а выглядит она моложе меня. Во- обще-то, она довольно некрасивая, но такая милая! У нее веснушки видны даже на маленьком портрете. Папа очень обрадовался и все кричал маме: "Вот видишь! И ничего! И все прекрасно!" Будто он ожидал получить в письме нейтронную бомбу. Когда я снова встретила Генку, то похвасталась письмом. Генка раньше учился со мной в одном классе, а после восьмого пошел в техникум. Он как-то сразу вытянулся и переоделся в импортное. Мне говорили, что он торчит у гостиницы "Европейская" и клянчит резинку у "фиников". Это по-генкиному - финны. - Теперь ты ее наколола, - сказал Генка. - Смотри не отпускай. Проси диски и джинсы. Ей ничего не стоит, а здесь ты толкнешь прилично. - Вот еще! - сказала я. - Толкать я ничего не собираюсь. - Тогда себе, - сказал он. - Ты что, фирменные джинсы иметь не хо- чешь? - Хочу, - сказала я. Я и вправду очень хотела джинсы. У одной девочки из нашего класса есть джинсы. Ей папа привез из Франции. А мой папа никогда во Францию не ездил и, по-моему, не поедет. Он даже в Болгарию не ездил, хотя в Болга- рии таких джинсов не купишь. Вообще-то, их можно купить и у нас, но сто- ят они безумно дорого. Я как-то заикнулась родителям, что хочу купить джинсы. - Это можно, - сказал папа. - Джинсы - это практично и модно. Сколько тебе дать денег? - Можно достать хорошие за сто пятьдесят. А самые фирменные, новые - за сто восемьдесят. - Как-как? - спросил папа. Он даже хоккей перестал смотреть. - Сколько они стоят? Да ты в своем уме? Разве я виновата, что он не следит за жизнью? Папа уже завелся. Теперь его было не остановить. - Сто пятьдесят рублей за тряпичные штаны? - кричал он. - Да ты зна- ешь, что это моя месячная зарплата? Да ты знаешь, что я в твои годы... "Сейчас он вспомнит, как бабушка перешивала ему дедушкины военные брюки", - подумала я. И точно: - ...носил все перешитое из отцовской формы! - Сейчас другое время, - сказала я. - Пускай! Мне наплевать на ваше другое время! Я остался прежним. По- нимаешь, прежним! Я не желаю признавать штаны за полторы сотни! Все, что на мне надето, стоит меньше! Конечно, я думаю. Он был в трикотажном тренировочном костюме и в тап- ках. Дома он всегда так ходит. Я решила больше его не травмировать и не напоминать о джинсах. Но те- перь, когда появилась возможность попросить у Фрэнни, мне захотелось этим воспользоваться. А что тут такого? Генке присылали несколько раз. Он их продавал. А я хочу для себя. Я написала так: "Милая Фрэнни! Если тебя не очень затруднит, пришли мне, пожалуйста, джинсы 44-го размера. А я тебе пришлю..." Тут я стала раздумывать. Что я могу послать Фрэнни? Всякие тряпки отпадают, диски тоже, жевательной резинки у нас нет, а у них навалом. Оставались только сувениры - матрешки, балалайки и открытки с видами Ленинграда. Я перевела мое письмо на английский и переписала его, но папа решил поинтересоваться, что я там написала. Он уже позабыл английский, поэтому попросил меня перевести. Когда он услыхал про джинсы, то очень засопел и схватил письмо. Мы с Сережкой уже знаем, что папа сопит, когда сердится. - Покажи, покажи, где это? - сказал он. Я показала. - Джи-инс! - закричал папа с невозможным произношением. После этого он разорвал письмо и побежал выбрасывать клочки в мусорное ведро. Я даже растерялась. Папы не было минуть пять, а потом он пришел и сел на тахту. - Я хочу поговорить с тобой, - сказал он. - Я буду говорить об очень важной вещи. Слушай внимательно. Я испугалась, потому что папа был бледный и какой-то жалкий. - Я хочу поговорить с тобой о национальном самосознании, - сказал па- па. Я чуть под стол не полезла. А он начал говорить о том, что русские древнее американцев, что у нас культура, история и еще что-то. Я не пом- ню. Про джинсы - ни слова. - Да я знаю все это, знаю! - не выдержала я. - Нас этим в школе пич- кают! - В том-то и дело, что пичкают, - сказал папа. - А вы меняете свою страну на джинсы! Я разревелась. Зачем он так говорит? При чем здесь страна? У нас просто таких джинсов пока не выпускают, у нас другие задачи. До джинсов просто руки не дошли, я же понимаю. Но если есть возможность, если есть... Папе стало меня жалко. Он подошел ко мне и поцеловал.
в начало наверх
- Дурочка ты еще маленькая, - сказал он. - Я не хотел тебя обидеть. Только, пожалуйста, ничего не проси такого, чего не можешь отдать. Ни в Америке, ни у соседей. Имей, пожалуйста, гордость. - А можно мне просто подарить Фрэнни что-нибудь? - спросила я. - Ну конечно! - обрадовался папа. - А ты не думаешь, что я буду рассчитывать на ответный подарок? Вроде бы я просто дарю, но чуть-чуть надеюсь. Это ведь то же самое, только еще хуже. Папа посмотрел на меня внимательно. - А ты не такая уж дурочка, - пробормотал он и ушел в свою комнату обдумывать мои слова. Сейчас подведет какую-нибудь философскую базу! Господи, почему мне достался такой вдумчивый папа? Другому бы тысячу раз плевать было, какие тряпки я заказываю в Штатах. Он пришел сосредоточенный, походил от стола к тахте и сказал: - Видишь ли, если у тебя действительно такие мысли, то лучше ничего не посылай. Лучше сдержись. - А если они только чуточку, самую маленькую чуточку такие? - взмоли- лась я. - Пошли скромный подарок ко дню рождения. И все! И никаких просьб. Просто долг вежливости. И все! К этому вопросу больше не возвращаемся. Когда я нашим девчонкам из класса это рассказывала, они смеялись: - Дура! Зачем ты ему перевела про джинсы? Родители сейчас ничего не понимают, с ними нужно круче. Папа у меня и вправду чего-то не понимает. Он какой-то не такой. Я была на дне рождения у Алки, которой папа привез из Франции джинсы. Там, во-первых, квартира обалденная, а во-вторых, папа и мама. Папа нам расс- казывал про Францию. Бельгию и другие страны. А мама была в японском ха- лате, и от нее косметикой пахло очень приятно. Лицо у нее такое блестя- щее, как из журнала. Она угощала нас чаем, как это принято в Англии - с молоком. Чай мне не понравился. А потом мы плясали. У них японский сте- реопроигрыватель и куча дисков, которые их папа брал одними ладонями за края. Я все же послала Фрэнни в подарок набор с видами Петродворца и плас- тинку с русскими народными песнями. Папа сам ходил со мною на почтамт и заполнял какие-то бумажки, чтобы отправить бандероль в Штаты. - Подведешь ты нас под монастырь, - сказал папа, когда мы возвраща- лись с почтамта. Я посмотрела на него, чтобы понять, и вдруг все поняла. Я как сейчас помню этот день. Была весна, и солнце такое яркое, холодное после зимы и очень резкое. Не знаю, что со мною случилось, но я вдруг увидела папу со стороны. Я даже испугалась, потому что никогда так на него не смотрела. Он шел со своим старым портфелем в руках. Он всегда ходит с портфелем. В портфеле лежала банка с крышечкой под сметану и полиэтиленовый пакет для хлеба. Папа был в плаще, к которому мама утром пришивала пуговицу. Сна- чала они вместе искали эту пуговицу, чтобы была такая же, как остальные, но не нашли. Папа сказал, что, наверное, потерял ее. Мама стала ворчать, рыться в коробочке с пуговицами, потом нашла похожую и начала пришивать. Папа стоял рядом с виноватым видом. И мама вдруг заплакала. Папа шел рядом по улице и щурился от солнца. Он был такой же, как все, абсолютно такой же - в магазинном плаще, в магазинных брюках, но мне почему-то стало его жалко. У папы есть одна оригинальная вещь, кото- рой он гордится. Это запонки из янтаря. Их ему подарила какая-то знако- мая женщина. Когда папа надевает эти запонки, он поет и шутит. - Огурцы дают, - сказал папа. - Давай купим огурцов, маме будет при- ятно, что мы проявили инициативу. И мы встали в очередь за огурцами. Папа был озабоченный, вертел голо- вой и привставал на цыпочки. чтобы высмотреть из-за очереди, хватит ли нам огурцов. Огурцов нам, конечно, не хватило. Зато сметану и хлеб мы купили. Долгое время от Фрэнни не было никаких известий. Я уже забыла про письмо, потому что кончался учебный год и нужно было подтянуть литерату- ру. Как всегда, мы обсуждали, где проведем лето. Сережка просил купить ему спиннинг и моторную лодку. Папа купил только спиннинг. В это время папа и мама часто разговаривали по ночам, когда ложились спать. Я из-за стенки слышала звуки: "бу-бу-бу... бу-бу-бу!" - это папа, "ти-ти-ти..." - это мама. Слов слышно не было. Папа стал раздражительным и иногда вдруг выкрикивал: "Денег не печа- таем!" Он и раньше любил так говорить, но тогда они с мамой смеялись, а теперь уже не смеются. Наконец я получила от Фрэнни бандероль. Пришло извещение, и мы с па- пой снова отправились на почтамт. Папа ворчал, что он теперь работает почтальоном больше, чем инженером. Я шла и думала: что же мне прислала Фрэнни? А вдруг джинсы? Может быть, она телепатически почувствовала, что мне необходимы джинсы? Но Фрэнни телепатически не почувствовала. В бандероли оказались плас- тинка и журнал на английском языке. Вернее, это был не журнал, а альбом с цветными фотографиями про Элтона Джона - того самого певца, который был записан на пластинке. На обложке был изображен Элтон Джон в огромных темных очках, в белос- нежном костюме и в плоской белой шляпе. На лацкане пиджака у него висела маленькая фигурка Микки Мауса. Элтон Джон сидел на стуле и тремя пальца- ми, как авторучку, держал белую тонкую трость. - Ишь ты... - сказал папа, взглянув на Элтона. Я побежала к Алке, у которой есть стереопроигрыватель, и мы стали слушать пластинку. "Клевый музон!"-сказала Алка довольно равнодушно, по- тому что у нее дома - целая полка импортных пластинок, которые ее папа привез из Франции и Бельгии. Мы прослушали Элтона Джона три раза подряд. В особенности мне понравилась одна вещь под названием "Крокодайл рок", что означает в переводе "Кро-кодильский рок". Очень заводная музыка. Под нее так и хочется прыгать. У нас тоже есть проигрыватель, но старенький и обыкновенный. Алка сказала, что на нем Элтона Джона крутить нельзя - пластинка может испор- титься. Но я даже не заикалась дома насчет стереопроигрывателя. Я знала, что папа опять начнет волноваться и спрашивать, сколько он стоит. Я при- несла пластинку домой и стала переводить текст из альбома. Перевод я за- писывала в специальную тетрадь. Элтон Джон - самый популярный эстрадный певец в Америке. В альбоме все про него рассказано. Он сначала был бедным и застенчивым юношей, жил в мансарде и сочинял песни, которые никто не хотел слушать. А потом вне- запно стал знаменитым. Однажды он выступал в каком-то концерте и очень волновался. От волнения Элтон Джон перестал быть застенчивым, выбежал на сцену и вскочил на рояль. Он стал прыгать на рояле, стучать по клавишам ногами и петь. Публике это страшно понравилось. С тех пор он всегда ве- дет себя необычно: надевает разные оригинальные костюмы, рычит, бегает по сцене, ломает инструменты и стулья - в общем, делает то, что ему хо- чется. Песни он пишет очень быстро. За два дня он сочиняет целую плас- тинку песен, записывает ее в своей домашней студии звукозаписи и выпус- кает в продажу. У него есть собственный самолет с баром и большой фоно- текой на борту. Он летает по Америке с концерта на концерт и слушает в самолете новую музыку, чтобы не отстать от жизни. Когда ему хочется еще раз прославиться, он вытворяет что-нибудь изумительное. Он такой милый! Он играет в теннис с американскими чемпионами или начинает временно ис- поведовать буддизм. Он еще сравнительно нестарый. Мой папа старше Элтона Джона на четыре года. Когда я рассказала папе про Элтона Джона, он взял тетрадку с перево- дом и стал читать. Попутно он рассматривал его фотографии в альбоме. - Какая-то мура собачья! - сказал папа. - Надеюсь, ты понимаешь, что это все мура? - Почему мура? - спросила я. - Потому что не в этом радость жизни. А в чем радость жизни? Хоть бы объяснил. Мама ничего не сказала про Элтона Джона, хотя тоже рассматривала его фотографии. Они сейчас очень боятся, что из меня ничего не выйдет. Или еще боят- ся, что может случиться непредвиденное. Папа все время спрашивает про мальчиков: с кем я дружу, какое у них общественное лицо, курят они или нет, что у них за родители и прочее. А мама иногда очень осторожно расс- казывает мне случаи из жизни. Например, о том, как у одной знакомой доч- ка родила в десятом классе и какой получился скандал. Ну и дура, что ро- дила! Мне-то что от этого? А мальчишки у нас все курят и некоторые пьют. Девочки тоже пробовали - и ничего страшного! Я обижаюсь, когда они говорят, что из меня ничего не выйдет. Интерес- но, чего бы они хотели? Наверное, они хотят, чтобы я была такая, как они. Бегала бы на работу, как ошпаренная, а дома рассказывала, какой у меня дурак начальник. А я не хочу, не хочу! По-моему, это очень скучно. Я не хочу вырастать. Я хочу, чтобы мне всегда было шестнадцать лет. Если бы еще удалось достать джинсы, было бы совсем хорошо. Мальчишки сразу начинают дергаться, когда ты в джинсах. Из наших мальчишек никто не хочет идти по стопам. То есть, заниматься тем же, чем родители. Дев- чонки тоже не хотят. Я однажды сказала об этом папе, а он как-то зло ус- мехнулся и сказал: - Ничего! Заставят как миленьких! Жизнь вас обломает. Кому нужна такая жизнь? Весь кайф в том, чтобы самопроявляться. У нас сейчас все самопроявля- ются. Алка носит на шее кожаный кошелек. Правда, он обычно пустой, пото- му что деньги она сразу тратит. - Настоящая женщина должна уметь жить без денег, - сказала Алка. Она два раза была в коктейль-баре. Ее туда водил какой-то киноопера- тор. Другие тоже самопроявляются кто в чем. У одного коллекция пустых па- чек из-под американских сигарет. Он ими оклеил стенку. У другой жуткие, совершенно жуткие платформы. Она ходит, как цапля, и боится с них сва- литься. У Сашки из нашего дома есть эрдельтерьер. А у меня теперь есть Элтон Джон. Я никому не разрешала дома заводить Элтона Джона. Но однажды пришла домой вечером и еще на лестнице услышала, что в квартире гремит "Кроко- дайл рок". Я открыла дверь ключом и увидела, что папа в нашей комнате ужасно прыгает и размахивает руками. Он не заметил, что я пришла. Папа был в расстегнутом плаще и в одних носках. Я стояла в прихожей совершен- но обалдевшая и смотрела, как он пляшет. Папа тяжело дышал, подкидывал ноги, так что плащ задирался, приседал, очень смешно вертел задом, при- щелкивал пальцами и временами невпопад выкрикивал: - Рок! Рок! Рок! Потом он вдруг вспрыгнул на тахту и стал прыгать на ней, как на бату- те. Наконец он повернулся лицом к двери и заметил меня. - Дщерь пришла! - закричал папа, и тут я увидела, что он пьяный. - Знаешь, что главное в жизни? Самое главное - это вовремя вспрыгнуть на рояль! Рок! Рок!.. А Элтон Джон все визжал как заведенный. - Ты знаешь, что такое рок? - закричал папа. - Танец такой, - ответила я. - Вот именно - танец! Это такой танец! - выкрикнул папа и вдруг сел на тахту, поставил ноги в носках на паркет и опустил голову. Руки у него повисли почти до пола. - А где мама с Сережкой? - спросила я, потому что надо было что-ни- будь спросить. - Рок - это судьба, - хрипло сказал папа. - Ты этого еще не знаешь? - Знаю, - сказала я. - Только я думала... - Думай больше, больше ду- май... - сказал папа, еще ниже опуская голову. - А мама с Сережкой в ма- газине, наверное. Или в кино мама с Сережкой. Не знаю я, где они. 1977 Языковой барьер Сомнений не было: ребенок говорил по-итальянски! Это выяснилось, когда Парфеновы пригласили к младенцу специалиста. До того они принимали первые слова Павлика за нечленораздельную, но несом- ненно русскую речь и пытались разгадывать их. Павлик подрастал, язык его становился выразительнее, но Парфеновы по-прежнему не понимали ни слова. Врач-логопед, к которому они обратились, заявил, что речевой аппарат Павлика в полном ажуре. Он так и сказал - "в ажуре", произнеся это слово на иностранный манер. И тут у Парфенова-отца мелькнула дикая догадка. На следующий день он привел в дом полиглота. Это был его школьный приятель, работавший в одном из институтов Академии наук. Приятель при- нес погремушку, уселся рядом с кроваткой Павлика и спросил на десяти языках: - Как тебя зовут, мальчик?
в начало наверх
Парфеновы поняли только первый, русский вариант фразы. Павлик посмотрел на гостя с интересом и произнес в ответ какую-то длинную тираду, в которой присутствовало слово "Паоло". Полиглот расцвел и задал Павлику еще вопрос. Ребенок снисходительно кивнул и принялся что-то доверительно рассказывать. Он был в голубых ползунках и держался за деревянные перила, стоя в кроватке, как на три- буне. Они поговорили минут пять на глазах ошеломленных родителей. Потом Парфенов осторожно потянул гостя за рукав и спросил шепотом: - Что с ним? - Да он у вас прекрасно говорит! Великолепное произношение! - воск- ликнул полиглот. - Правда, по-итальянски, - добавил он. - Откуда у него эта гадость?! Совершенно здоровый ребенок! Он у нас даже ангиной не болел, - сказала Парфенова-мама. - Может быть, у вас в роду были итальянцы? - Клянусь, не было! - прижимая руки к груди умоляюще глядя на мужа, сказала Парфенова-мама. - Может статься, и так, - мрачно отрезал Парфенов. - За всеми не ус- ледишь. Так начались в семье Парфеновых трудности сосуществования. Отдавать мальчика в детский сад было стыдновато, и Парфеновы с большими труднос- тями наняли приходящего переводчика-студента. Дошкольный период жизни Павлика прошел в неустанных попытках родителей выучить итальянский. Они затвердили несколько популярных фраз, но дальше этого дело не пошло. Ребенка удалось научить только одному русскому слову. Это было слово "дай!". Он овладел им в совершенстве. - Может быть, поехать с ним в Неаполь? - спрашивал себя Парфенов, слыша, как Павлик напевает неаполитанские песни. И тут же отвергал эту возможность по многим причинам. Между тем Павлик приближался к школьному возрасту. Он попросил через переводчика купить ему слаломные лыжи и требовал гор. Он также дал по- нять, что готов отзываться только на имя Паоло. - Настоящий итальянец! - шептала Парфенова-мама со смешанным чувством ужаса и уважения. В первый класс Павлика повел студент-переводчик. Парфенов дал ему вы- пить для храбрости коньяку. Студент вернулся из школы очень возбужден- ный, молча допил коньяк с Парфеновым и взял расчет. - Вы не представляете, что там творится! - сказал он на прощанье. В конце первого полугодия Парфенов рискнул впервые зайти в школу. Он шел, сгорая от стыда, хотя никакой его вины в итальянском произношении сына не было. - Очень хорошо, что вы наконец пришли, - сказала учительница. - Пав- лик немного разболтан, на уроках много разговаривает. Надо провести с ним беседу. - Разговаривает... Беседу... - растерянно повторил Парфенов. - Но на каком же языке?! - Ах, вот вы о чем!.. - улыбнулась учительница. И она объяснила, что Павлик - отнюдь не исключение. Весь класс гово- рит на иностранных языках, причем на разных. - Ваш Павлик среди благополучных. Послушали бы вы Юру Солдаткина! У него родной язык суахили, причем местный диалект, иногда очень трудно понять!.. А итальянский - это для нас почти подарок. Тут в класс, где они разговаривали, вбежала растрепанная малышка, и учительница крикнула ей: - Голубева, цурюк! Девочка что-то пролепетала по-немецки и упорхнула. Парфенов был подавлен. - Ничего, ничего... - успокаивала его учительница. - К десятому мно- гие из них овладевают и русским... Больше Парфеновы в школу не ходили. Они только читали на полях днев- ника сына записи учителей, сделанные, специально для родителей, по-русс- ки и почему-то печатными буквами: "У Павлика грязные ногти", "Павлику нужно купить набор акварельных красок" и так далее. Парфенова-мама послушно выполняла указания, благо они не требовали знания языка. Годы шли в устойчивом обоюдном непонимании. К Паоло заходили прияте- ли, которые оживленно болтали на разных языках, и тогда квартира Парфе- новых напоминала коротковолновую шкалу радиоприемника. К шестому классу Павлик изъяснялся на шести языках, к десятому - на десяти. Родителей он по-прежнему не понимал. В десятом к Павлику стала ходить девушка-одноклассница. Ее звали Джейн, родным ее языком был английский. Парфеновы догадались, что в семье девочку звали Женей. Павлик и Джейн уединялись в комнате при све- чах и что-то шептали друг другу по французски. Это был язык их общения. Впрочем, Джейн знала немного по-русски и ей случалось быть переводчицей между Павликом и Парфеновыми. А потом Джейн поселилась у Павлика. Парфеновы тщетно пытались выяс- нить, расписались они или нет, но слово "ЗАГС" вызвало у Джейн лишь изумленное поднятие бровей. Впрочем, бровей у нее уже не было, а имелись две тоненькие полосочки на тех же местах, исполненили нет, н Парфеновы уже не пытались преодолевать языковой барьер, стараясь только переносить сосуществование в духе разрядки. Они объяснялись с мо- лодыми на интернациональном языке жестов. Когда Джейн сменила джинсы на скромное платье. а Павлик впервые в жизни принес в дом килограмм апельсинов. Парфеновы поняли, что у них скоро будет внук. - Вот увидишь, негритенка родит! - сказал Парфенов жене. - Но почему же негритенка! - испугалась она. - От них всего можно ожидать! Но родился мальчик, очень похожий на Парфенова-деда. Через некоторое время Парфеновым удалось установить, что внука назвали Мишелем. Джейн снова вошла в форму, натянула джинсы и бегала с коляской в молочную кух- ню, поскольку своего молока не имела. Еще она часами тарахтела по теле- фону с подружкой-шведкой, у которой была шестимесячная Брунгильда. Обыч- но после таких разговоров она занималась экспериментами над Мишелем - ставила ему пластинки Вивальди или обтирала снегом. Однажды, после оче- редного воспаления легких у ребенка, Парфеновы услышали, как Павлик впервые обругал Джейн по-русски, хотя и с сильным акцентом. И вот в один прекрасный день Мишель сказал первое слово. Это было слово "интеллект". Несколько дней Парфеновы-старшие гадали, на каком языке начал говорить внук. А потом Мишель сказал сразу два слова. И эти слова не оставили никакого сомнения. Мишель сказал: "Дай каши!" Парфеновы-старшие и Парфеновы-младшие стояли в этот момент у кроватки по обеим сторонам языкового барьера. Пока Павлик и Джейн недоуменно пе- реглядывались, обмениваясь тревожными французскими междометиями, Парфе- нов-дед вырвал внука из кроватки, прижал его к груди и торжествующе зак- ричал: - Наш, подлец, никому не отдам! Каши хочет, слыхали?! - Дайкаши маймацу, - четко сказал Мишель. - Джапан... - растерянно проговорила Джейн. - Я-по-нец... - перевела она по слогам для родителей. - Так вам и надо! - взревел дед, швыряя японского Мишеля обратно в кроватку, отчего тот заревел самыми настоящими слезами, какие бывают и у японских, и у русских, и у итальянских детей. ...И вот, рассказав эту историю, я думаю: Господи, когда же мы нау- чимся понимать друг друга?! Когда же мы своих детей научимся понимать?! Когда они научатся понимать нас?! 1975 Гейша Питонов закрыл глаза и сидел так с минуту, отдыхая. А когда раскрыл их, то увидел новую посетительницу. Она была в длинных белых одеждах. "Фу ты, черт! Накрасилась-то как!" - неприязненно подумал Питонов. - Специальность? - строго спросил он. - Гейша, - сказала женщина. Питонов прикоснулся пальцами к векам и почувствовал, какие они горя- чие. Он опустил руки, перед глазами поплыли фиолетовые <руги. В фиолето- вых кругах, как в цветном телевизоре, сидела женщина и смотрела на Пито- нова. - Как вы сказали? - осторожно спросил он, мигая, чтобы круги исчезли. - Гейша. - А что вы... э-э... умеете делать? - Я гейша, - в третий раз повторила женщина. Она, видимо, считала от- вет исчерпывающим. - Хорошо, - сказал Питонов. - Хорошо... Он посмотрел в окно. Там все было на месте. Питонов потянулся к звон- ку, чтобы вызвать секретаршу, но ему стало стыдно. Он сделал вид, что передвигает пепельницу. - Курите... - зачем-то сказал он и с ужасом почувствовал, что красне- ет. Это было так непривычно, что Питонов на мгновение растерялся. Женщина закурила, помогая Питонову справиться с волнением. Он снял телефонную трубку и решительно подул в нее. - Шестой участок? Вызовите Долгушина... Питонов взял карандаш и принялся чертить восьмерки на календаре. Спо- койствие вернулось к нему. - Долгушин? Слушай, Долгушин, тебе люди нужны? Тут у меня... граждан- ка... Нет, не станочница. И не подсобница... Кто! Кто! Гейша! - выдохнул Питонов и подмигнул гейше. - Ты мне, Долгушин, прекрати выражаться! Я тебя спрашиваю: тебе гейши нужны? Нет, так нет, и нечего языком трепать! Питонов повесил трубку и виновато взглянул на гейшу. - Конец рабочего дня. Все нервные какие-то... Знаете что? Зайдите завтра, что-нибудь придумаем. Когда гейша ушла, Питонов подошел к окну и внимательно посмотрел на свое отражение в стекле. "Старею", - подумал он, трогая виски. Он выключил свет и пошел домой. На Садовой что-то строили. Питонов шел под дощатым козырьком вдоль забора, на ходу читая приклеенные к забору объявления. "ТРЕБУЮТСЯ ГЕЙШИ", - прочитал он и остановился. Гейши требовались УНР-48. Объявление было напечатано на машинке. Был указан телефон. Пито- нов на всякий случай записал его в книжку и по- "ПРЕДПРИЯТИЮ СРОЧНО ТРЕБУЮТСЯ ГЕЙШИ". Этот плакат, выполненный крас- кой на фанерном листе, Питонов заметил на трамвайной остановке. Он улыб- нулся ему, как доброму знакомому. И уже в трамвае, развернув "Вечерку", прочитал, что "тресту ,,Североникель" требуются дипломированные гейши с окладом 120 руб.". "Дурак Долгушин", - подумал Питонов, пряча газету в карман. Дома Питонов долго ходил по комнате, насвистывая "Марсельезу". Потом он пошел к соседу за словарем иностранных слов. Объяснение слова показа- лось ему обидным, и он посмотрел год издания словаря. Словарь был издан десять лет назад. - Ну, это мы еще посмотрим! Это мы еще поглядим! - весело сказал Пи- тонов словарю и отнес его обратно. На следующее утро Питонов пришел на работу в выходном костюме. Он распорядился, чтобы у проходной повесили объявление о гейшах, а в каби- нет поставили цветы. Но гейша не пришла. Еще через день Питонов дал объявление в "Вечерку". Гейши не было. Через неделю он снова позвонил Долгушину. - Ну что? Так и работаешь без гейши? - спросил Питонов. - Эх, Долгу- шин, Долгушин! Отстаешь от времени. От времени, говорю, отстаешь. Вот что, Долгушин, кто у вас там есть пошустрей? Коноплянни-кова Мария? Го- товь приказ. Временно назначим ее исполняющей обязанности гейши. Я под- пишу... Почему сдельно? Удивляюсь я тебе, Долгушин. Ты что, газет не чи- таешь? Поставим ее на оклад. Все у меня. Осенью, просматривая записную книжку. Питонов наткнулся на телефон УНР-48. Под ним было написано "ГЕЙША" и подчеркнуто двойной чертой. Что-то шевельнулось в душе Питонова. Он посмотрел на голубую стену каби- нета, на фоне которой когда-то впервые увидел гейшу, и позвонил в УНР. Ему сказали, что новая гейша с работой справляется хорошо. "Какую гейшу прохлопали! - подумал Питонов и вычеркнул номер из книж- ки. - Надо переводить Коноплянникову Марию на постоянную должность... Надо переводить". И он устало закрыл глаза. 1972 Балерина В обеденный перерыв Савельев выскочил из проходной выпить пива. Он занял очередь, но тут мимо прошла балерина, задев его крахмальной пач- кой. Никто не обратил на нее особого внимания, только продавщица в своей
в начало наверх
будке неодобрительно сказала: - Задницу даже не прикрыла! Срамота одна! Но Савельев этого не слышал, потому что уже отделился от очереди и поплыл за балериной, как воздушный шарик на ниточке. Он забыл о пиве и о том, что обеденный перерыв кончается. Она шла по тротуару, как часики на рубиновых камнях: тик-так, тик-так. Дело было в июле, и за ней оставались следы. Следы были не- большие, глубоко отпечатанные в горячем асфальте. Это были следы ее пу- антов. Они выглядели как отпечатки маленьких копыт какого-то симпатичного животного. Савельев попробовал было тоже идти за ней на пуантах, ступая след в след, но чуть не сломал палец на ноге. Тогда он отбросил эту мысль, тем более что мужчина в комбинезоне, шагающий на пуантах, вызывает вполне естественное недоверие. В глубоком детстве родители учили Савельева игре на домре, но он стал слесарем. Он шел за ней на расстоянии десяти метров и смотрел на ножки. И вот что странно: в голове у Савельева не рождалось ни одной неприличной мыс- ли. Он испытывал восторг, и только. Это свидетельствует о нем положи- тельно. Они вышли на набережную. Балерина вспрыгнула на парапет и пошла по нему, слегка балансируя рукой с отставленным мизинчиком. Савельев на хо- ду попробовал, как это делается - отставить мизинчик. У него ничего не получилось, потому что мизинец был заскорузлым, навеки приученным к дер- жанию слесарного инструмента. На парапет Савельев вспрыгивать не стал. Так они дошли до Марсова поля. И тут Савельев заметил, что с Кировс- кого моста спускается марширующая колонна людей в черных фраках. Впереди шел старик с надменным лицом. У него в руке была палочка, а люди в ко- лонне имели при себе музыкальные инструменты, на которых играли. Они играли что-то знакомое даже Савельеву. Балерина замерла на парапете, стоя на одной ножке. Другую она держала на весу перед собой, как бы подавая ее для поцелуя. Савельев приблизился к висящей в воздухе ножке и, встав на цыпочки, поцеловал ее в пятку. Ба- лерина скосила глаза и шепотом сказала: - Мерси! И легонько, концом носочка, щелкнула Савельева по носу. Оркестр про- должал свое движение, огибая памятник Суворову. Позади оркестра пожилой человек катил перед собою огромный барабан, успевая изредка ударять по нему палкой с мягким набалдашником. Общая картина была чрезвычайно кра- сивой. Савельев постарался придать своему телу возвышенное положение. Бале- рина взмахнула руками и тоже сменила позу. При этом она успела сказать Савельеву: - Слушай музыку. У Савельева было такое чувство, что он перерождается. Он где-то чи- тал, что такое бывает с людьми. Но он не успел ничего сказать балерине, потому что она уже крутилась на парапете, как волчок, непрерывно отбрасывая ногу в сторону. Это была нога, которую поцеловал Савельев. - Да постой же ты!-ошеломленно сказал он, чувствуя, что восхищение и восторг заполняют его до кончиков волос. Однако в этот момент из-за памятника Суворову кошачьей походкой вышел мужчина в черном, до пят, плаще. Оркестр уже обогнул памятник и остано- вился на широкой аллее Марсова поля, ведущей к Вечному огню. Там они продолжали играть, теперь уже что-то тревожное, отчего Савельев насторо- жился. Милиционер остановил движение, и мужчина в плаще стал, крадучись и замирая, приближаться к балерине. Она сделала движение руками, которое Савельев сразу понял. Оно означало отчаянье и страх. Мужчина в плаще за- мер на проезжей части, готовясь к прыжку. Савельев подобрался и сделал шаг вперед. Соперник, видимо, немного испугался Савельева, потому что вопроси- тельно оглянулся на милиционера. Раздался глухой удар барабана, и мили- ционер подпрыгнул, сделав в воздухе быстрое движение ногами. Савельев вдруг почувствовал, что его руки изобразили над головой гордое и вызыва- ющее колесо, и он двинулся на соперника, твердо ступая с носка. Носок неудобно было тянуть, потому что Савельев был в лыжных ботинках, но он старался. Балерина спрыгнула с парапета, зависнув на мгновенье в воздухе, и по- бежала, мелко семеня и отставив руки назад, за Савельевым. Она обогнала его и остановилась между ним и соперником, уперев одну руку в бок, а другою указывая в небо. Человек в плаще отшатнулся и заслонил лицо рука- ми. Слева большими плавными прыжками приближался милиционер. Савельев положил ладони на талию балерины. Она тут же начала вращаться, как шпин- дель, так что ладоням сделалось тепло. Справа трагически замерла очередь за апельсинами. - Я человек простой, - сказал Савельев, вкладывая в слова душу. - Двадцать три, двадцать четыре... - шептала она. Человек в черном скакнул к ним и изобразил хищную птицу. Это у него получилось очень похоже. Милиционер продолжал приближаться, но делал это не по прямой, а по дуге. - Ап! - сказала балерина, и Савельев трижды обвел ее вокруг хищника, держа за пальчик. Потом она взмахнула ножкой и полетела к сопернику, ко- торый ловко поймал ее и склонился над ней то ли с мольбой, то ли с угро- зой. Савельев не успел понять. Он уже был в воздухе, выполняя прыжок, который в фигурном катании называется "двойной лутц". - Где ты учился, фуфло немытое? - зловеще прошептал соперник, когда Савельев приземлился. - В ПТУ, а что? - сказал Савельев. Очередь, жонглируя апельсинами, пробежала сквозь них и обратно. Это было потрясающе красиво, потому что милиционер в это время успел открыть движение. а оркестр, повернувшись через левое плечо, зашагал к Вечному огню. "Похоже на конец первого акта", - подумал Савельев. Балерина лежала на клумбе под памятником Суворову, среди роз, вытянув руки к оттянутому носочку ступни. Она тяжело дышала. Первый акт тяжело дался всем троим. Соперник в черном закурил, глядя на балерину с непри- язнью. Савельев по инерции подбежал к балерине легкими грациозными прыж- ками и протянул левую руку, подняв правую над головой. Комбинезон мешал двигаться изящно, но Савельев старался. Балерина, склонившись к белой ноге, стирала пятнышко грязи с колго- ток, слюнявя палец. Раздался звонок трамвая. Начинался второй акт. Соперник скинул плащ, под которым неожиданно оказался карабин. Это озадачило Савельева, не го- тового к такому повороту событий. С моста бежали еще трое в черных мас- ках, стреляя на ходу из револьверов. Одним прыжком Савельев вскочил в проносившееся мимо авто. Балерину он подхватил под мышки. Ее безжизненное тело продолжало сопротивляться дви- жению. Те трое залегли за столбами, а соперник, пригнувшись, побежал к розам. Милиционер уже мчался на мотоцикле, передавая что-то по рации. "Вот тебе и балет!" - успел подумать Савельев, отстреливаясь. Балерина лежала на заднем сиденье, напоминая скомканную тюлевую зана- веску. Бандиты бежали за авто по брусчатке, выдергивая из карманов гранаты. Шофер был уже ранен. Савельев одной рукой перевязывал шофера, другой ус- покаивал балерину, а зубами выдергивал кольцо у "лимонки". Они неслись по набережной, и голуби вырывались из-под колес взрывооб- разно. Савельев хладнокровно расстреливал преследователей. Ему спокойно помогал милиционер, мчавшийся рядом. Правил движения никто не нарушал. Соперник в черном плаще, а теперь без него, юркнул под мост и там от- равился. Савельев не успел передохнуть, как авто, резко затормозив, встало у ларька. Савельев выскочил из машины. Во рту пересохло, раны еще горели. - Две больших... Буду повторять... - задыхаясь, сказал он, потому что как раз подошла его очередь. И пока наполнялась кружка и росла над нею кружевная нашлепка пены, похожая на пачку балерины, Савельев посмотрел на часы, успев оценить расстояние до проходной и время, оставшееся до конца обеденного переры- ва. Времени было в обрез, но как раз столько, чтобы успеть выпить две кружки и вбежать в проходную легким, балетным шагом, держа свою балерину над головой. 1976 Тикли В канун Нового года выяснилось, что главная проблема современности - тикли. Эту новость принес в лабораторию аспирант по кличке Шатун. Он был хромой и бородатый. Из бороды у него вечно торчали запутавшиеся формулы, которые он выщипывал грязными ногтями и скатывал в шарики. Шатун сел на магнит, положил короткую ногу на длинную и изрек: - Вот вы тут сидите, а между прочим, тикли - это вещь! Шатун всегда бредит вслух при посторонних, поэтому на его слова никто не обратил внимания. Все продолжали исследовать пространство - каждый свое, и никому не было дела до тикли. - Тикли! - сказал Шатун. - Дегенераты! И он вылил на пол три литра жидкого азота из сосуда Дьюара. Азот за- шипел, лихорадочно испаряясь, и скрыл аспиранта в белом дыму. Когда дым рассеялся, Шатуна в лаборатории не было. На месте, где он сидел, валя- лась буква греческого алфавита, похожая на пенсне. - Не верю я в эту тикли, - проворчал Суриков-старший. Я взглянул на него и увидел, что тикли лежит у него на макушке, свер- нувшись змейкой. Оно было янтарного цвета, почти газообразное. Сури- ков-старший оттолкнулся от стола и сделал два оборота на своем винтовом табурете. Тикли взмыло вверх, изображая над Суриковым нимб, а потом упа- ло на пол и поползло к окну, как гусеница. - Надо проверить в литературе, - сказал Михаилус. Он прошелся по лаборатории, едва не наступив на тикли. Затем Михаилус снял с полки журнал "Р11у51Са1 Исуис", положил под гидравлический пресс и стал сжимать. Журнал противно заскрипел и превратился в тонкий листок. Михаилус вынул его, взглянул на просвет. - Шатун прав, - безразлично сказал он, пуская листок по рукам. Когда листок дошел до меня, я увидел, что на нем написано по-английс- ки одно слово - "тикли". Михаилус уже одевался с озабоченным видом. Ухо- дя, он сунул в карман пальто букву, оставленную Шатуном, надеясь, что этого никто не заметит. Тикли в это время ползло по оконному стеклу вверх к форточке. Я встал и распахнул форточку, чтобы оказать тикли мел- кую услугу. Тикли посмотрело на меня зеленоватым глазом, доползло до форточки и улетело. - Подумаешь, тикли! - сказал Суриков-старший. - У меня своих забот хватает. На следующий день Михаилус уже вовсю исследовал тикли. Суриков-стар- ший весь день ныл, что у него жена, кооперативная квартира и двое детей, поэтому он не может тратить время на тикли. Тем не менее поминутно заг- лядывал через плечо Михаилуса, стараясь ухватить ход вычислений. Михаи- лус писал, пока не кончилась бумага. На последнем листке он написал док- ладную директору, жалуясь на нехватку бумаги для исследования проблемы тикли. До обеда тикли опять залетало к нам. На этот раз оно было похоже на одуванчик без ножки - белое круглое облачко, в центре которого находился все тот же зеленоватый глаз. Тикли повисло над выкладками Михаилуса, во- дя глазом из стороны в сторону и, по всей вероятности, проверяя пра- вильность расчетов. Жаль, что оно лишено было мимики. Я так и не понял, верно ли рассуждал Михаилус на своих листках. Повисев над Михаилусом, тикли улетело вон, точно шаровая молния. - И все-таки тикли есть, - сказал Михаилус тоном Галилея. - Конечно, есть. Что за вопрос? - пожал я плечами. - Дилетант! - сказал Михаилус. Я обиделся и ушел на свидание с любимой девушкой. Мы встретились, как всегда, на карусели, в парке культуры. Карусель нс работала, потому что механизм замерз от холода. Зато на пальто моей девушки была приколота брошка, которую я сразу узнал. Это была тикли. Тут я понял, что по вече- рам тикли становилось женского рода. На карусели было холодно. Наше кресло, скрипя, покачивалось на железных прутьях. Длинные тени убегали по снегу в глубь парка. - Откуда у тебя тикли? - спросил я. - Как тебя зовут? Она заплакала и ушла, а тикли осталась висеть в воздухе, как снежин- ка. Разговаривать с тикли я не решился, потому что не был уверен, поймет ли она меня. На следующее утро, в последний рабочий день перед Новым годом, тикли
в начало наверх
встретило меня на моем столе. Оно выглядело усталым и озабоченным. В тот день оно было гладким и твердым, как мрамор. Зеленоватый глаз старался не смотреть на меня. Снова пришел Шатун, настроенный агрессивно. С его свитера сыпались на пол какие-то цифры, точно перхоть. Шатун размахивал газетой. - Статью читали, олухи? - закричал он. Суриков первый бросился к Шатуну, почуяв неладное. Он выхватил газе- ту, которая уже была изрядно замусолена и согнута так, чтобы статью сра- зу можно было найти. - "Тикли и гуманизм", - прочел Суриков заголовок. - Читать дальше? - спросил он. - Мура, наверное, - предположил Михаилус. - Что они могут смыслить в тикли? - "Сегодня, когда передовые ученые всех стран..." - начал Суриков, но Михаилус перебил: - Суть, суть читай! Суриков заскользил глазами по строчкам, отыскивая суть. Шатун не вы- держал, выхватил у него газету. - "Аморфный гуманизм тикли не имеет ничего общего с классической и даже с квантовой механикой..." - прочитал Шатун, размахивая указательным пальцем. Он задел им тикли, и оно рассыпалось на мелкие блестящие пылинки, ко- торые изобразили в воздухе ленту Мебиуса и печально поплыли по направле- нию к форточке. - Ну конечно! - сказал Суриков. - Е-ще неизвестно, есть тикли или нет, а под нее уже подводят базу... - Под него, - сказал я. - Утром оно среднего рода. На меня посмотрели чуть внимательнее, чем обычно. - Тикли есть. Я это вчера доказал, - заявил Михаилу с. - Можешь пронаблюдать? - издевательски спросил Шатун. - Нужен прибор. Но это уже не мое дело, - развел руками Михаилус. Тикли бросилось в стекло, точно бабочка. Я подошел к окну и распахнул его настежь. - Ты что, с ума сошел?!-закричали коллеги. - Посмотрите, как улетает тикли, - сказал я. - Чокнутый - факт, - сказал Шатун. Тикли вытянулось в длинную ленту и полетело по направлению к парку культуры. Две синички пристроились к нему и сопровождали, пока тикли не скрылось из глаз. Суриков-старший закрыл окно и постучал себя по лбу ло- гарифмической линейкой. Этот жест он адресовал мне, И все стали стучать по лбу логарифмическими линейками. Последним это сделал вахтер, когда я уходил домой. Неизвестно, где он ее взял. Ночью наступил Новый год. Моя любимая девушка не пришла, потому что я так и не вспомнил, как ее зовут. Я сидел один перед телевизором и чокал- ся шампанским с экраном. На третьем тосте экран разбился, вспыхнув осле- пительным светом, и Новый год прошел мимо по соседней улице. - Тикли! - позвал я. Тикли высунулась из стеклянной дымящейся дыры, где только что танце- вала Майя Плисецкая. На тикли было короткое вечернее платье, а ее зеле- новатый глаз смотрел на меня простодушно и доверчиво, как новорожденный слоненок. - Тикли, посиди со мной, - попросил я. - Ты меня понимаешь? Она написала чем-то на стене: "Я тебя понимаю". - Скоро они научатся тебя наблюдать, - сказал я. "Пусть попробуют!" - храбро написала тикли. - Тикли, дай я тебя поцелую! - обрадовался я. - Ты молодец, тикли! "Ты тоже молодец, - написала она. - Целоваться не надо". Я налил ей шампанского, и тикли отхлебнула глоточек. Видимо, она де- лала это впервые, потому что ее глаз сразу заблестел, и тикли стала ле- тать по комнате быстро и бесшумно, оставив свое вечернее платье на дива- не. - А кто еще умеет тебя видеть? - спросил я осторожно, "Никто, - написала тикли. - Только ты! Ты! Ты!" - Это значит, что я умнее Михаилуса? - спросил я. "Ух, какой ты глупый!" - радостно написала тикли. Она почти вся истратилась на последнюю надпись, которая осталась го- реть на стене зеленоватым светом. От тикли остался небольшой кусочек, вроде драгоценного камня, и я сказал: - Тикли, ты больше со мной не разговаривай. Давай помолчим... Потом я протянул к ней ладонь, и тикли опустилась на нее, как светля- чок. Я осторожно зажал ее в кулак, и мы уснули вместе. В новом году я больше не видел тикли. Его никто больше не видел, даже Шатун, который сконструировал прибор и хвастался, что появилась принци- пиальная возможность наблюдать тикли. Но я не очень горюю, потому что тикли в ту новогоднюю ночь, которую она провела в моем кулаке, успела многое изменить. Она прочертила на ладони несколько новых линий судьбы, а старые подрисовала так, что вся моя жизнь пошла по-иному. Мне кажется, что в этом неоспоримое доказательство существования тикли. 1971 Урок мужества Объявления, передаваемые по радио, иногда привлекают своей загадоч- ностью. Недавно я услышал такое: "Музей Суворова приглашает на уроки му- жества. Справки по телефону..." С мужеством у меня всегда обстояло туговато. Временами я испытывал острый его дефицит и готов был обменять изрядную долю ироничности или обаяния на маленький кусочек мужества. Поэтому я подумал, что было бы совсем недурно получить предлагаемый урок в музее Суворова. Музей Суворова, который находится против Таврического сада, по посе- щаемости уступает всем известным мне музеям. В среднем в его залы прихо- дит не более полутора человек в день. В тот день, когда я пришел туда, тихая половинка статистического человека уже удалилась, и я был в музее один. У дверей, инкрустированных перламутром, на бархатном стуле спала ста- рушка, похожая на графиню. Над нею висел двуглавый орел, который тоже спал обеими головами. Я потоптался перед графиней и робко кашлянул. Ста- рушка интеллигентно вздрогнула во сне, но не проснулась. Орел же открыл один из четырех глаз, который оказался мутноватым и пьяным. - Я насчет урока мужества, - обратился я к орлу. Орел поцокал кривыми клювами, и графиня проснулась. Я повторил свои слова. Графиня удивленно воззрилась на меня, потом поднялась со стула, обнаружив на нем бледно-зеленую круглую потертость, и почудивленно возз- рилась н - А какой нынче год, не скажете? - Говорят, год Дракона, - ответил я. - Дракона... - задумчиво повторила она. - А по номеру, по номеру не припомните? Я назвал порядковый номер года. - От Рождества Христова? - уточнила старушка. Я подтвердил, что да, от Рождества Христова. Графиня возвела глаза к орлу, пошевелила губами. что-то высчитывая, а затем объявила: - Пора в отпуск. - Дайте мне урок мужества, а потом уходите в отпуск, - попросил я. - Да-да, непременно! Это уж непременно! - оживилась графиня и скры- лась за перламутровыми дверями. Через минуту там послышались легкие и мягкие шаги, обе створки двери распахнулись, и передо мною предстал маленький человек в напудренном па- рике, в длинном камзоле и при шпаге. С первого взгляда я узнал в нем Су- ворова. Это несколько ошеломило меня, и я отступил на шаг. - Добро пожаловать, милостивый государь! - быстро проговорил Суворов, глядя на меня снизу вверх абсолютно умными глазами. От волнения я забыл, как его зовут. Помнил, что Генералиссимус, но отчество совершенно выпало. Генералиссимус Алексеевич? Генералиссимус Ильич?.. - Здравствуйте, Генералиссимус... - сказал я. - О! - протестующе воскликнул Суворов, поднимая тонкие ладони. - Мы с вами не на плацу. Можете запросто - Александр Васильевич. "Тезка, - почему-то подумал я. - Мы с Суворовым тезки". Я последовал за ним через зал, вспоминая все, что читал когда-то или слышал о Суворове. "Переход через Альпы" - так! "Тяжело в ученье - легко в бою" - есть! "Плох тот солдат, который..." Дальнейшее сомнительно. Мимо нас проскользнула графиня, нагруженная хозяйственной сумкой. - Александр Васильевич, миленький, я в отпуск ухожу, в отпуск, может, и не свидимся больше. Вы бессмертный, вам-то что, а мне уж помирать по- ра, - протараторила она на ходу, на что Суворов довольно резко ответил: - Чушь, любезная, чушь! - и добавил что-то по-французски. Графиня разразилась французской тирадой, покраснела, сделала книксен и упорхнула. Мы прошли еще один зал. где висели пыльные знамена. При виде их Суво- ров поморщился. Распахнулась дверь, обнаруживая кабинет с бархатными креслами и рез- ным бюро темного дерева. На бюро стоял зеленый телефонный аппарат. Суво- ров отстегнул шпагу, стянул парик и сложил то и другое на бюро. - Я полагал, что опять пионеры, - объяснил он. - Пионеров мне положе- но встречать при шпаге. У нас хозрасчетная организация, - продолжил он, понизив голос, - так что приходится идти на мелкие ухищрения. Присажи- вайтесь... Я сел в кресло. Суворов же в кресло не сел, а принялся расхаживать по кабинету в молчании. Я тоже молчал, считая всякие вопросы нелепыми. - Вы не знаете случаем, где можно купить детские колготки? - вдруг спросил Суворов. - Понимаете, такие... шерстяные, тепленькие. На девочку пяти лет. - А... А зачем вам? - Ах, у меня тьма потомков в этом городе! - воскликнул Суворов. - И обо всех надо позаботиться. Как же - прапрапра... В общем, много праде- душка - Генералиссимус! Неудобно... А я с трудом ориентируюсь. Многое изменилось. - Поручите адъютанту, - посоветовал я. Мне понравилось, что я столь находчиво вспомнил об адъютанте. Но Суворов помрачнел и взглянул на меня исподлобья. - Мой последний адъютант, да будет вам известно, погиб при взятии Из- маила. Редкого мужества был офицер, - сказал он и уселся в кресло напро- тив. - Я спрошу у жены, - сказал я. - Да-да, спросите, батенька, - снова потеплел Суворов. - Я заплачу. Он порылся в кармане камзола и достал кожаный мешочек, туго набитый. Я подумал, что Суворов собирается отсыпать мне несколько золотых монет, но он встряхнул мешочек, размял его пальцами и высыпал на ладонь горстку бурого порошка. Он поднес ладонь к лицу и энергично втянул носом воздух. Порошок исчез с ладони. Суворов откинулся на спинку кресла, страдальчес- ки зажмурился и оглушительно чихнул. В кабинет вяло влетел двуглавый орел с запиской в одном из клювов. Он сел на подлокотник кресла, в котором был Генералиссимус, и протянул ему записку. Суворов прочитал ее и кинул на бюро. - Нет, решительно никакого покою! - вскричал он, вскочил на ноги, снова нацепил парик и шпагу и выбежал прочь из кабинета. Орел обреченно полетел за ним. Вскоре за дверью послышались детские голоса и шарканье ног по парке- ту. Голос Суворова сказал: - Встаньте полукругом, девочек вперед. Тишина! - Малахов, прекрати безобразничать! - сказал женский голос. - Вы пришли сюда, чтобы прослушать урок мужества, - сказал Суворов. - Так-с... Это похвально. Славные Отечества сыны, коих ордена и регалии покоятся на стендах, боевые знамена наши, оружие храбрых полков - все перед вами. Не было равного русскому солдату в стойкости, не было равно- го в терпении, не было и не будет равного по духу. - Малахов! - вскричал тот же женский голос. - И ты, Малахов, станешь солдатом, - продолжал Суворов, - чтобы с оружием в руках беречь Россию от врагов. Сколько тебе лет? - Тринадцать, - послышался голос, по-видимому, Малахова. - Я в твои годы уже командовал полком. Гренадеры! Орлы! Все как на подбор орлы... Так вот. Однажды приходит ко мне в штаб полковник Сабуров и говорит: "Александр Васильевич, австрияки шалят!. ." Да-с. - Александр Васильевич, у них по программе сейчас другое, - сказал женский голос. - Вы нам, пожалуйста, что-нибудь о традициях. - Прошу в Рымникский зал, - сказал Суворов. Шум переместился в глубь музея. Я приоткрыл дверь кабинета и выгля- нул. Сквозь распахнутые двери залов мне был виден Суворов перед пионера- ми. Он стоял, опираясь левой рукой на эфес шпаги. В правой была указка.
в начало наверх
Ею Генералиссимус водил по карте. Позади пионеров стояла высоченная жен- щина, скрестив руки на животе. Я вернулся в кабинет и принялся изучать обстановку. На бюро, рядом с телефоном, лежала пачка квитанций и счетов. Среди них счет на междуго- родный разговор с Измаилом и квитанция химчистки. В квитанции значилось: "Камзол зеленый, поношен., ср. загрязн." Лежал журнал "Огонек", раскры- тый на последней странице с наполовину отгаданным кроссвордом. Я осто- рожно потянул на себя один из ящичков бюро. В нем в полнейшем беспорядке были навалены ордена, медали, часы, радиолампы, конденсаторы и сопротив- ления. В другом ящичке был ворох почтовых марок. Третий ящичек оказался запертым. Внезапно зазвонил телефон. Я отпрыгнул от бюро и снова упал в кресло. Телефон продолжал звонить. Тогда я, оглянувшись на дверь, подошел к ап- парату и снял трубку. - Александр Васильевич? - сказал мужской голос. - Рад вас приветство- вать. Как здоровьице? - Александр Васильевич вышел, - сказал я. - А с кем я говорю, простите? Я назвал свою фамилию и добавил, что я посетитель музея. - Ах, вы из нынешних... - разочарованно протянул собеседник и сказал: - Передайте Александру Васильевичу, что звонил Михаил Васильевич. Он знает. Я ему перезвоню. Я повесил трубку и вернулся на свое место. Через пять минут пришел Суворов. Он проделал ту же процедуру с париком и шпагой, но парик пове- сил на медную ручку ящичка бюро для просушки. Он взял гребень и, придер- живая парик на ручке, расчесал букли. Пудра образовала легкое облачко. Белые волосы вытягивались под гребнем, и тут же сворачивались, будто на невидимых бигудях. Я вспомнил жену, как она утром кипятит бигуди в каст- рюльке, чтобы там, внутри, расплавился воск, поддерживающий бигуди в го- рячем состоянии, потом накручивает мокрые волосы, скрепляя их специ- альной резинкой, и в таком виде быстро пьет кофе, торопясь на работу. Суворов задумчиво расчесывал парик. Казалось, он забыл обо мне. - Вам звонил Михаил Васильевич, - сказал я. - А-а... Ломоносов, - протянул Суворов, не оборачиваясь. - Тот самый? - вырвалось у меня. - А вы, батенька, знаете другого Ломоносова? - язвительно произнес Суворов, быстро поворачиваясь ко мне. - Но ведь столько лет... - Сколько - столько? Двести с небольшим лет. Вот ко мне недавно Арис- тотель заходил - тому не позавидуешь. Третье тысячелетие мается. - Ну, и как он?. . Что делает? - задал я нелепый вопрос. - Я же сказал - мается. Между нами говоря, старик опустился. Но его можно понять. У него миллионов семнадцать прямых потомков только в Рос- сии. Кстати, как вас зовут? Я опять назвал свою фамилию, имя и отчество. Суворов выпятил нижнюю губу и задумался. Потом он решительно снял трубку и набрал номер. - Петр Алексеевич? Добрый день, Суворов беспокоит. Простите, что оторвал от дел... Петр Алексеевич, тут у меня один молодой человек жела- ет выяснить, по какой он линии... - Да я не... - запротестовал я, но Суворов уже давал мои координаты. - Нет, полного списка не нужно, но хотя бы трех-четырех предков. Же- лательно таких, которые ему известны... Ну да, вы же знаете их школьные программы, о чем тут можно говорить!.. Да, благодарю покорно. Суворов положил трубку и принялся насвистывать марш. - А... - начал я. - Царь Петр, - сказал Суворов. - Первый? Суворов сделал страдальческую мину, на минуту испортив мелодию марша. - Первый, конечно же, первый! - воскликнул он. Тут снова зазвонил телефон. Суворов поднес трубку к уху, потом достал листок бумаги и, прижимая трубку плечом, что-то нацапарал на листочке гусиным пером. При ближайшем рассмотрении гусиное перо оказалось ис- кусственным. Это была шариковая ручка в виде гусиного пера. Суворов еще раз покорнейше поблагодарил Петра Алексеевича и протянул листок мне. - Вот, полюбопытствуйте! Уже готово. Царь Петр собрал неплохой архив. Генеалогические деревья вплоть до античного времени. На листке было написано: "Прямые предки. Седьмое колено - Кюхельбекер Вильгельм. Двенадцатое колено - Сусанин Иван. Восемнадцатое колено - Ко- лумб Христофор. Тридцать восьмое колено - Сулла Корнелий". - Сулла? - пробормотал я. - Кто это такой? - А Бог его знает! - беспечно воскликнул Суворов. - Римский диктатор, вероятно. - Так много знаменитых предков? - прошептал я, испытывая, кроме заме- шательства, страшную гордость. Жаль было, конечно, что нет среди предков Пушкина, Александра Македонского или Иисуса Христа. Хотя у Христа, ка- жется, потомков быть не могло... Но все же! Колумб, елки зеленые! Сулла! Иван Сусанин, про которого опера! - Ну, не так уж много, - сказал Суворов. - Недавно я видел молодую женщину, весьма заурядную, кстати, которая имела в своем дереве Тютчева, Серван-теса, Баха, Колумба, как и вы, Конфуция и фараона Эхнатона. Она считала, что Конфуций - древний грек. - Значит, мы все родственники? - спросил я. - Практически, - сказал Суворов. В этот момент одновременно раздались телефонный звонок и стук в дверь. Суворов поднял трубку и крикнул по направлению к двери: - Войдите! В кабинет вошел неприятного вида мужчина в длинном прорезиненном пла- ще. Он остановился у входа. А Суворов уже объяснял по телефону Ломоносо- ву, что слово "Войдите!" никак не могло относиться к Ми-хайле Васильеви- чу, потому как он, Суворов, еще не совсем выжил из ума и понимает, что по телефону не входят. При этом Александр Васильевич заразительно смеял- ся и делал приглашающие жесты мужчине в плаще. Однако тот упорно стоял в дверях. Разговор с Ломоносовым касался пятнадцатиюрод-ного восемнадцативнуча- того племянника великого ученого. Тот провалил экзамен в институт и те- перь по закону должен был быть призван в армию. Судя по всему, Ломоносов просил Генералиссимуса позвонить в военкомат и попросить, чтобы племян- ничка призвали куда-нибудь поближе к Ленинграду. Суворов обещал помочь несмотря на свою многолетнюю отставку. Он закончил разговор и почти бегом бросился к посетителю. Тот, ни слова не говоря, распахнул полы плаща и стал похож на кондора. Подкладка плаща имела замечательное устройство. Вся она была в петельках, в кото- рые продеты были радиолампы, транзисторы, сопротивления и другие радио- детали. Над каждым вшита была этикеточка с маркой изделия. Суворов стал читать подкладку плаща, как детективный роман. Потом он точным движением извлек из петельки транзистор и показал его мужчине. - Владимира первой, - сказал посетитель. - Грабеж, батенька! - закричал Суворов, но транзистора не отдал. - Александр Васильевич!-укоризненно произнес мужчина. - Это же японс- кий транзистор! - Помилуй Бог, согласен! - сказал Суворов, подошел к ящичку бюро, вы- нул оттуда орден и отдал посетителю. Мужчина окинул орден быстрым оцени- вающим взглядом, сунул в карман и бесшумно удалился. - Вот жук! - в сердцах сказал Суворов. - И ведь наверняка ворует. Владимира первой степени!. . Да государыня, бывало... Эх! Потом Александр Васильевич объяснил, что один из его прямых потомков, сохранивший даже фамилию, - некий Кирюша Суворов - учится в седьмом классе и обнаруживает замечательные успехи в точных науках. Генералисси- мус доставал ему радиодетали для технических поделок, выменивая детали на ордена. - Как знать, может быть, тоже станет бессмертным! - мечтательно и гордо произнес Александр Васильевич. - Не все же Суворовым "ура" кри- чать. Мне давно пора было уходить, потому что урок мужества я прослушал, правда издалека, а Суворов находился в непрестанной деятельности, и я ему, по-видимому, мешал. Однако я продолжал сидеть в кресле, наблюдая. Суворов изредка перебрасывался со мною фразами, но в основном занимался делами. Пришел маляр, с которым Александр Васильевич затеял долгий сюрреалис- тический разговор о покраске подоконников в музее. Маляр мялся, желая стребовать с Суворова что-то такое, чему не знал названия. Суворов пока- зывал ему табакерки, перстни, шкатулочки, часы, аксельбанты, но маляр уклончиво улыбался. Сошлись на элементарных десяти рублях. Звонили из Совета ветеранов, из ЖЭКа, из Москвы, Звонил Кутузов, звал на день рождения. Ленфильм приглашал на съемки. Суворов, в очках, энергичный, со своим знаменитым хохолком, сидел за бюро, делал записи в календаре, ругался по телефону, успевая решать кроссворд. - Басня Крылова из семи букв... Позвонить, что ли, Ивану Андреевичу? Неудобно. Подумает, что не читал. А, батенька? - обращался он ко мне. - Квартет, - предлагал я. Суворов радовался, как ребенок, потом вписывал слово, находя еще по- вод для радости: он, видите ли, полагал, что в слове "квартет" восемь букв, учитывая твердый знак. Привычка, знаете ли... Я сидел и размышлял. Процесс жизни великого человека складывался на моих глазах из такой откровенной ерунды, что становилось обидно. Двести лет - и конца-краю не видно! - Не так просто быть бессмертным, - подтвердил Суворов мои мысли. Оказывается, он умел их читать! - А вы думали, что достаточно в нужный момент помахать шпагой, дать кому-нибудь по уху или выиграть кампанию, чтобы считаться мужественным? - обратился ко мне Суворов. - Не-ет, батенька! - торжествующе пропел он, подмигивая мне. Я ушел из музея вечером. Маляр красил подоконники, важно окуная кисть в ведро с белилами. Маляр был потомком Галилео Галилея. Я шел по улицам, заглядывая в вечерние витрины магазинов. В бакалей- ных и винных отделах толпились потомки Цицерона и Горация. Навстречу мне шли наследники Державина, Рафаэля и Марка Антония. Немыслимо далекий по- томок Цезаря сидел в милицейской будке, регулируя движение. Все мы были родственниками, но вели себя странно, будто мы не знаем друг друга. Ник- то не раскланивался со мною, даже мои братья, внуки Христофора Колумба. Жизнь складывалась из ерунды, но в толпе попадались бессмертные. Мне встретился небритый Кюхельбекер с авоськой, где болталась одино- кая бутылка кефира. Он сел в троллейбус и уже оттуда, когда троллейбус отошел, обернулся, пристально посмотрел на меня сквозь стекло и еле за- метно кивнул. 1976 Эйфелева башня Ничего не изменилось в моей жизни, когда упала Эйфелева башня. По правде говоря, эту махину давно следовало разрезать автогеном на части и тихонько свезти на один из коралловых островов Тихого океана. Там она пролежала бы еще сто лет, постепенно покрываясь хрупкими бесц- ветными ракушками, похожими на меренги, и ржавея в идеальных условиях. Но теперь она упала в Париже, самом любимом городе на земле, и лежала поперек какого-нибудь бульвара Сен-Жермен. Я никогда не бывал в Париже, поэтому, я думаю, мне можно верить. Когда она вышла из подъезда и пошла вдоль улицы, как самостоятельное привидение в белом плаще фабрики "Большевичка", я наблюдал за нею с бал- кона. Между нами было расстояние метров в пятьдесят. Оно увеличивалось с каждой секундой, и тут верхушка башни вздрогнула и качнулась влево, буд- то от ветра, налетевшего внезапным порывом. Это был ветер моих мыслей. В Париже, говорят, в определенное время года цветут каштаны. Влюблен- ные целуются там прямо на улице, не обращая внимания на ГАИ, а китайские императоры сыплют им на головы сухие иероглифы, точно опускают в кипяток короткие черные чаинки, отчего воздух вокруг приобретает коричневый от- тенок. У нас влюбленные целуются в кинотеатрах, подъездах и кооператив- ных квартирах, когда хозяев нет дома. Я смотрел как она удаляется, похо- жая уже на персонаж мультфильма, со сложенными на спине крыльями плаща, и думал, что наша встреча, вероятно, последняя в нынешней геологической эпохе. Жаль, что я не обратил внимания в тот момент на Эйфелеву башню. Она задрожала всем телом, как женщина, - та, которая удалялась, уже не раз- личимая среди пешеходов и автомашин, та, которая семь минут назад вышла из моей комнаты, подставив на прощанье щеку, будто шла в булочную за бубликами. Башня уже валилась, и тень ее скользила по бульвару Сен-Жермен, или как он там называется, со скоростью летящей птицы. Но я слышал стук ее каблучков по асфальту, стук мартовских ледяных
в начало наверх
каблучков, несмотря на то что была осень, а часы показывали без пяти ми- нут шесть. Башня падала бесшумно, как в замедленном кино. Обидно было, что пада- ет замечательное сооружение, взлет инженерной мысли конца прошлого века, падает так бездарно и непоправимо, как спившийся поэт или средневековый алхимик. Достаточно было поддержать ее мизинцем, чтобы она опомнилась, но стука каблучков уже не было слышно, а плащ растворился в слезах. Этот плащ она купила в детском магазине. Она маленькая - это выгодно. В детском магазине можно купить неплохую вещь дешево, будто для дочки или для младшей сестры, и носить ее на здо- ровье. Когда я с нею познакомился, она донашивала платье с немецкой кук- лы. Кукле оторвали голову, и платье оказалось лишним. Без головы можно пожить и нагишом. Это не стыдно. Она сказала: - Спрячь меня в портфель, не то нас могут увидеть вместе. Я не хочу лишних разговоров. И я спрятал ее в портфель и терпеливо носил целый год с небольшими перерывами. Когда я открывал портфель и заглядывал к ней, она поднимала лицо для поцелуя, быстро оглядываясь по сторонам, чтобы удостовериться, что за нами не наблюдают. У нее были такие невинные глаза, что мне хоте- лось рассказывать ей сказки Андерсена и водить за ручку в детский сад. Однако где-то в другом измерении, по субботам и воскресеньям, она была взрослой женщиной, не первой уже молодости, с мужем, дочерью, квартирой и Эйфелевой башней в виде безвкусного кулона, который она почему-то лю- била носить. Дешевый сувенир, подаренный ей французским туристом за прекрасные глаза. - Амур! Амур! - мурлыкал он. изгибаясь в талии, как истинный француз, и наклоняясь к ней, будто они в Париже. Так она рассказывала. Ей тогда было девятнадцать лет, иностранных языков она не знала, как и сейчас, и, слушая француза, представляла себе реку Амур - синюю, как вена на руке. Позже она поняла значение этого слова. Я никогда не думал, что попадусь на столь нехитрую приманку, как не- винные глаза. Все дело, конечно, в Эйфелевой башне, которую она мне вру- чила на память после первой нашей ночи. Это была приятная ночь. Мы полу- чили друг от друга то, что хотели, не больше, но и не меньше. Встре- чаться дальше не имело смысла, так как мы понимали, что только испортим удовольствие, если растянем его на несколько месяцев. И вот тогда она, не вставая с постели, протянула руку к стулу, где валялась ее скомканная одежда, ранее сорванная мною с ненужной поспешностью, и взяла кулон, ко- торый она сняла сама, когда мне снимать уже было нечего. Кулон лежал, утопая в прозрачных, тонких чулках. - Чтобы ты меня вспоминал, - сказала она, вешая его мне на шею. Ее невинный, детский взгляд ничуть не изменился от того, что она лежала ря- дом со мной обнаженная, и это меня испугало. Я поставил ее на ладонь, а рядом установил Эйфелеву башню. Они были почти одного роста. Серебряная цепочка тянулась от башни, обвивая мне шею. Она тоже обвила меня руками, закрыла глаза и поцеловала уже без страсти, вполне удовлетворенная таким красивым, кинематографическим исходом. Потом она оделась и ушла. Я спрятал Эйфелеву башню в бумажник. Широкое, сантиметра в два, осно- вание башни оттопыривало карман бумажника и вскоре прорвало его. Через несколько дней я заметил, что ножки башни, вылезшие из бумажника, цара- пают мне грудь через рубашку, причиняя небольшую боль. За это время мы с нею не встречались, лишь разговаривали по телефону, обмениваясь даже не словами, а интонациями голоса. Слова были самыми банальными. - Ты меня любишь? - спрашивал я, покровительственно улыбаясь телефон- ной трубке. - Не говори глупостей, - отвечала она. - Когда мы встретимся? - Это очень сложно... - Ты меня не любишь... И тому подобное. Приятно было играть в эту беспроигрышную игру, зная, что уже выиграл когда-то и можно выиграть еще раз, если пожелается. Эйфелеву башню я пе- реложил в портфель, иногда вытаскивал ее за цепочку и покачивал, точно гирьку. Она сильно потяжелела, носить ее на шее было теперь невозможно, потому что цепочка впивалась в тело, оставляя глубокий узорчатый след. Да и портфель с башней я носил с напряжением, пока однажды не отвалилась ручка, не выдержав тяжести. А по телефону она сообщала мне удивительно безмятежным голосом всякие новости из своей жизни. Два раза она летала на Луну, по возвращении превращалась в мимозу, чтобы муж ухаживал за нею, а потом выходила на работу, радуя сослуживцев свежестью. Кроме того, когда ей было скучно, она каталась на диске граммофонной пластинки, уцепившись руками за ме- таллический колышек в центре. Она любила эстрадную музыку, которую я не переваривал. Ее жизнь казалась мне излишне пустой. Может быть, потому, что я смотрел со стороны. - Твоя башня чуть руку мне не оторвала, - сказал я как-то раз. - Какая башня? - удивилась она. - Эйфелева башня, - сказал я со злостью. - Ах, мой кулон! - рассмеялась она. - Подари его своей новой возлюб- ленной. - У меня нет новой возлюбленной, - сказал я и повесил трубку. В то время я реставрировал египетскую пирамиду. Приближался конец го- да, и нужно было писать отчет о реставрации. По утрам я взбирался на пи- рамиду, держа в руке портфель, и вел тоскливые споры с прорабом. Настро- ение портилось с каждым днем, потому что реставрация велась кое-как, да еще проклятая башня очень меня утомляла. Оставлять ее дома я не решался: башню могла обнаружить жена. После того как отвалилась ручка портфеля, я поставил новую, железную, но это был не выход. Наконец я не выдержал и позвонил ей. - Нам нужно встретиться, - сказал я. - Зачем? - спросила она. - Мы же договорились. Останемся друзьями. Кроме того, мне завтра предлагают билет на новую революцию. Где-то в Ла- тинской Америке. Ты не представляешь! Говорят, будут стрелять подряд две недели. - Мне нужно отдать тебе башню, - раздельно произнес я. - Если она тебе мешает, отправь ее почтой, - сказала она. - Только, ради Бога, до востребования! Я с трудом принес Эйфелеву башню на почту и упаковал в фанерный ящик. Башня еле в нем поместилась. Со всех сторон я обложил ее ватой, чтобы башню не повредили при перевозке. Мне пришлось довольно дорого заплатить за посылку, так как она была тяжелая, но домой я возвратился радостный и счастливый. Башни более не существовало. Ночью ко мне пришли китайские императоры в длинных одеждах. Каждый из них имел баночку с тушью и кисточку. Они кивали своими фарфоровыми голо- вами, слушая, как я радовался избавлению от башни, и невзначай рисовали иетушью и кисточку. Они кивали своими фарфоровыми головами, слушая, как я радовался избавлению от башни, и невзначай рисовали иероглифы на обо- ях. Штрихи иероглифов напоминали ресницы моей бывшей возлюбленной, а цветы на обоях смотрели сквозь них тем же невинным взглядом. Потом я прогнал императоров, и они, толпясь и чирикая, как воробьи, спустились по ночной лестнице и вы Утром я проснулся, с удовольствием вспомнил о возвращенной башне и собрался идти на реставрацию с легкой душой. Но, когда я вышел из подъезда, оказалось, что все не так просто, как я предполагал. Башня бы- ла тут как тут. Она стояла во весь свой трехсотметровый рост на чугунных опорах в ви- де гигантских арок, под которыми беспечно летали птицы. Одна из опор, самая ближняя, преграждала улицу рядом с домом, где находилась почта, откуда я вчера столь легкомысленно пытался отправить башню. На второй опоре, на высоте примерно семидесяти метров, болтался автофургон с над- писью "Почта", нанизанный на одну из черных чугунных балок, точно суше- ный гриб на лучинку. Фургон со скрежетом сползал по балке вниз, а из его распоротого кузова сыпались аккуратные фанерные ящики посылок. Милиционеры уже оцепили ближайшую опору и на всякий случай никого к ней не подпускали. Вероятно, и остальные опоры были оцеплены, но они бы- ли далеко, за домами... Верхушка башни торчала высоко в небе; рядом с нею, как мухи, кружились три вертолета, производя фотосъемку, а наверху, на самом кончике радиоантенны, висела тоненькая серебряная цепочка от кулона. Я знал, что она там висит. Мне ничего не оставалось, как пройти мимо башни с чувством некоторого беспокойства и одновременно удовлетворения. И потом, когда я ехал на трамвае и выглядывал в окно, любуясь башней, эти чувства меня не покида- ли. Она позвонила мне на работу, чего раньше не случалось. До этого всег- да звонил я. - Что ты натворил? - спросила она испуганно. - Это мое дело. - Я тебя прошу, чтобы ты сейчас же сделал все как было, - быстро про- говорила она шепотом. - Не бери в голову! Это была ее любимая поговорка - "Не бери в голову". - Не мешай мне, - сказал я. - Все же увидят! - Все уже увидели. Более того, все не только увидели башню, но и сделали определенные выводы. Через некоторое время я заметил, что возле башни ведутся земля- ные работы. Я подумал, что башню решено снести, но бульдозерист, к кото- рому я обратился с вопросом, ответил, что он разравнивает землю под бульвар Сен-Жермен. Название его не очень удивляло, да и к башне бульдо- зерист уже привык. Вокруг башни на глазах вырастал уголок Парижа с каштанами на бульва- ре, со знаменитыми лавками букинистов на набережной, с домиками неиз- вестного назначения, возле которых по вечерам стояли толстые усатые жен- щины, внимательно оглядывая прохожих. К этому времени моя бывшая возлюбленная вернулась ко мне. Конечно, она сделала вид, что пришла в первый раз после той ночи просто так. Она щебетала что-то насчет башни, вспоминала незадачливого французика, пода- рившего ей кулон, но я видел, что ее распирает от гордости. В тот вечер мы пошли по бульвару Сен-Жермен и с легкостью перешли на французский, целуясь под каштанами на глазах у прохожих, среди которых было немало ее и моих сослуживцев. - Ты хотела быть в Париже, - говорил я с великолепным прононсом, - вот тебе Париж! Потом нас подцепила одна из усатых женщин, которая оказалась владели- цей небольшого особняка с видом на башню. Она дала нам ключи от комнаты на втором этаже. Там, рядом с постелью, был накрыт столик на двоих с ви- ном и омарами, которые мне совсем не понравились. Но она героически же- вала омаров и повторяла одно слово: - Шарман! Затем мы занимались любовью, не торопясь, будто на скачках, а делая это изысканно, по-французски, с легким оттенком небрежности. Башня све- тилась огнями в окне - абсолютно грандиозная, чистое совершенство, самая настоящая Эйфелева башня. Теперь ей уже хотелось, чтоб все знали историю башни. Она даже серди- лась на меня временами, упрекая в ненужной скромности, потому что башня заслуживала авторства. А я, лежа с нею в меблированных комнатах, курил и смотрел на башню, удивляясь ее высоте и прочности. Китайские императоры уже не приходили ко мне. Не заглядывали они и на бульвар Сен-Жермен, чтобы благословить влюбленных своими загадочными ие- роглифами, которые обозначали, должно быть, жизнь и смерть, цветущую вишню и нежный, едва заметный пушок на мочке уха женщины. На башню запи- сывались экскурсии туристов, а вскоре было зарегистрировано и первое са- моубийство. Какой-то выпускник средней школы ухитрился забраться на са- мый верх и повеситься там на серебряной цепочке от кулона. Говорили, что он был влюблен в свою учительницу, но та не принимала его любви всерьез. Это происшествие расстроило меня и заставило взглянуть на башню по-ино- му. Сменились четыре времени года, и наступило пятое - тоска. Мы по-преж- нему ходили на бульвар к одной и той же хозяйке, которой я заплатил за год вперед, ели тех же омаров или устриц и любили друг друга с некоей спокойной обреченностью, ибо башня стояла как вкопанная. Башня явно не собиралась снова станог виться кулоном. И вот однажды осенью, когда моя жена уехала, как я подозреваю, в одно из моих юношеских стихотворений и бродила там между строк, роняя редкие слезинки, моя возлюбленная пришла ко мне домой. Она тоже была печальна и даже не ответила на мой поцелуй. Я чуть было не сказал: на мой дежурный поцелуй. Мы сидели в комнате, пили вино и видели в окне башню, на кото- рой болталась люлька с малярами. - Будет как новенькая, - сказал я.
в начало наверх
- Я очень устала, - сказала она. - Нужно что-нибудь придумать... Да, я легкомысленная, я дрянь, дрянь, дрянь! Но эта башня не для меня. Я вся извелась. Признайся, что ты поставил ее нарочно, чтобы всю жизнь напоми- нать мне: дрянь, дрянь, дрянь!.. Ее слова звенели, как колокольчики: дрянь, дрянь, дрянь! Как дверной колокольчик в старинном особняке с деревянной лестницей, над которой ви- сит пыльная шпага хозяина. Прислушавшись еще раз к звонку, я встал и открыл дверь. На пороге стоял промокший китайский император. Его одежды облепили жалкую, худую фигуру, отчего он был похож на свечку с застывши- ми на ней струйками воска. Лицо, нарисованное тушью, было начисто смыто дождем: ни глаз, ни носа, ни рта. Он протянул мне руку и разжал кулак. На узкой ладони с непомерно длинными пальцами лежал мокрый скомканный иероглиф. Я его сразу узнал. Он обозначал любовь. - Я не могу без тебя, - услышал я за спиной ее жалобный голос. - Да-да, встретимся на бульваре, - сказал я. - Все будет хорошо, вот увидишь. И я почувствовал, как она обнимает меня и прижимается сзади всем сво- им маленьким телом, вздрагивающим под белым плащом фабрики "Большевич- ка". На секунду я поверил, что все и впрямь будет хорошо, и, быстро ог- лянувшись, посмотрел на башню. Она равнодушно стояла на том же самом месте. И я тоже обнял и поцеловал свою возлюбленную, шепча слова, от ко- торых она успокоилась, и даже вновь улыбнулась невинно, и подставила ще- ку для прощального поцелуя совсем уж по-старому, точно шла в булочную за бубликами, А когда она вышла из подъезда, башня упала. Об этом я уже рассказы- вал. Осталось описать последний момент, когда верхушка башни достигла земли, а вся башня переломилась в середине. Верхняя часть ее упала попе- рек бульвара, а нижняя, нелепо вздернув две опоры вверх, точно собака у столба, легла вдоль улицы. Грохот был ужасающий. Но она даже не огляну- лась, продолжая идти своей упругой, легкой походкой, пока не затерялась в толпе. Поверженная и разбитая,Эйфелева башня все равно выглядела внуши- тельно. Падая, она разрушила несколько домов, из обломков которых выбе- гали размахивающие руками люди с чемоданами и тюками. Потом обломки баш- ни покрылись полчищами гигантских муравьев, которые бегали по чугунным балкам с озабоченным видом и ощупывали дрожащими усиками мертвый металл. Башня скрылась под их шевелящейся массой, а когда они разбежались, унося с собой башню по частям, на земле бульвара Сен-Жермен остались лишь глу- бокие рваные раны, сломанные каштаны и груды кирпичей на месте того особнячка, куда мы отправимся завтра. 1973 Каменное лицо Не так давно мне потребовалось сделать каменное лицо. Обстоятельства сложились так, что мне совершенно необходимо было иметь каменное лицо хотя бы несколько часов в сутки. Я просто мечтал о том, чтобы в эти часы с моим лицом было все в порядке, части его не разбегались в стороны, и я мог управлять ими с достоинством. Этого никак не получалось. Раньше все происходило само собою. Глаза и брови жили в согласии, уши не мешали щекам, губы двигались ритмично, а лоб находился в состоянии покоя, изредка нарушаемом размышлениями. В таком виде мое лицо было не слишком привлекательным, но вполне человечным - во всяком случае, оно не выделялось в толпе. С первого взгляда становилось понятно, что его обла- датель живет ординарной духовной жизнью, ни на что более не претендуя. С некоторых пор, однако, произошли изменения. Теперь, когда я вхожу в автобус (трамвай, троллейбус, самолет, дири- жабль), непременно находится кто-то, не обязательно знакомый, кто в ужа- се восклицает: - Что с вами?! На вас лица нет! Этот невоспитанный человек просто первым обращал внимание на то, что было видно остальным. Поначалу меня пугали подобные возгласы, я подбегал к зеркалу (в автобусе, трамвае, троллейбусе, самолете, дирижабле) и удостоверялся, что со мною не шутят. Лица не было! То есть было нечто, отдаленно напоминавшее разбегающуюся шайку преступников. Щеки прыгали вразнобой, нос заглядывал в левое ухо, а губы были перепутаны местами. Причем, вся эта компания стремилась оттолкнуться друг от друга как можно дальше, переругиваясь, передергиваясь, производя неприличные жесты и об- мениваясь оскорблениями. Мне жалко было смотреть на них. В особенности неполадки с моим лицом становились заметны именно тог- да, когда их опасно было обнаруживать, то есть в те часы и в тех местах, где я заведомо должен был производить впечатление здорового, цветущего и даже процветающего человека, которому не страшны никакие личные и об- щественные неурядицы. Довольно, довольно! Пускай у других краснеют веки, бледнеют щеки, зеленеют глаза! Пускай, пускай у них зубы выстукивают морзянку, язык проваливается в желудок, брови ломаются от душевных мук. При чем тут я? Я должен быть выше этого! Вот почему я мечтал о каменном лице. И главное - вокруг столько каменных лиц! Включишь телевизор - камен- ное лицо. Войдешь в автобус (трамвай, троллейбус, самолет, дирижабль) - полно каменных лиц! Сидишь на собрании - каменные лица у всех, вплоть до президиума и выступающих в прениях. Как им это удается? Вероятно, они знали особый секрет, неизвестный мне. "Вот, вот тебе наказание за твой индивидуализм! - временами злорадно думал я о себе. - Вот и воздалось, и аукнулось, и откликнулось! Будешь знать, как быть счастливчиком, попирателем моральных устоев, суперменом. Лови теперь свои дергающиеся веки!" Вследствие плохого поведения моего лица, мне перестали верить. А мо- жет быть, лицо стало таким, потому что я вышел из доверия. Так или ина- че, я стал физически чувствовать, как лгут губы, как притворяются глаза, как обманывают уши. Потеряв согласованность в движениях, они стали врать, как нестройный хор. Каждый звук в отдельности еще можно было слу- шать, но в совместном звучании обнаруживалась нестерпимая фальшь. Я решил принять срочные меры, чтобы достигнуть каменного лица. По утрам я делал гимнастику, распевая песни. Потом проводил аутоген- ную тренировку, повторяя про себя: "Я им покажу... я им покажу... я им покажу... каменное лицо!" Затем я ехал на работу, стараясь миновать па- мятные места, где мое лицо сразу же выходило из повиновения. Но таких мест много было в городе, почти на каждом углу, в каждом скверике, в каждой мороженице. Мое лицо убегало от меня, я выскакивал из автобуса (трамвая, троллейбуса, самолета, дирижабля) и бежал за ним, размахивая руками. Со стороны это выглядело так: впереди, рассекая воздух, мчался мой нос, по обе стороны от которого, наподобие эскорта, летели уши. Чуть ниже неслись губы и щеки - абстрактная африканская маска, совершающая плоскопараллельное движение. Сзади, задыхаясь, бежал я - безобразный до невозможности, безликий. Так мы с лицом обходили опасные места, которых, повторяю, было множество. На нейтральной территории, не связанной с по- терей лица, я догонял нос, ставил его на место, симметрично располагал брови, щеки и уши, приводил в порядок губы - они еще долго дрожали. В таком виде я добирался до работы, входил в комнату с сотрудниками, и тут все части моего лица мгновенно испарялись. Черт знает что, сублимация какая-то! Они просто исчезали, их не было смысла ловить. Так я проводил те несколько часов, в течение которых хотел иметь ка- менное лицо. Какое там каменное! Хоть бы тряпичное, хоть бы стеклянное, хоть бы какое! Нельзя так унижаться. Я совершенно измучился за какой-нибудь месяц. Моим губам не верили. В глаза не смотрели. Уши мои, возвращаясь на место, имели обыкновение ме- нять размеры. Они торчали над головой, как неуклюжие розовые крылья, уменьшаясь лишь к утру следующего дня. Наконец я не выдержал и обратился за помощью к человеку, лицо которо- го показалось мне наиболее каменным. Я встретил его в молочной столовой. Он сидел за столиком и ел сметану,тщательно выгребая ее ложечкой из ста- кана. Я понял, почему он ел сметану. Его лицо было настолько каменным, что даже жевать он не мог. Он просовывал ложечку в рот и незаметно гло- тал сметану. С большим трудом мне удалось привлечь его внимание. Для этого пришлось уронить поднос, на котором была манная каша и сливки. Он повернул лицо ко мне, и тут, желая застать его врасплох, я спро- сил: - Каким образом вы достигли такого лица? Он не удивился, выскреб остатки сметаны и проглотил. Это был нестарый еще человек, приятной наружности, с живыми глазами. Мне как раз понрави- лось, что глаза у него живые, а лицо каменное. Сделать каменное лицо при мертвых глазах - дело плевое. - Есть способ, - сказал он. - Научите, ради Бога, научите! - воскликнул я, чувствуя, что лицо мое опять начинает разбегаться. - Да, здорово вас отделали, - сказал он сочувственно. - Мне плевать на это! Я выше этого! - закричал я, отчаянно пытаясь вернуть губы на прежнее место. - Я вижу, - сказал он. Он поднялся из-за стола, вытер салфеткой рот и сделал мне знак следо- вать за ним. Мы вышли на улицу. - Я могу вам помочь, но не уверен, что вы обрадуетесь, - ровным голо- сом произнес он. - Сам я избрал этот способ несколько лет назад. С тех пор я живу... (он сделал паузу) нормально. - Я тоже хочу жить нормально! - воскликнул я. - Придерживайте брови, - посоветовал он. - Они собираются улететь. Я прикрыл лицо ладонями. - Вы похожи на человека, который ремонтирует фасад, когда в доме бу- шует пожар, - заметил он. - Я ремонтирую пожар, - невесело пошутил я. - Можно и так. Тем самым вы даете огню пищу. Мы прошли несколько кварталов, свернули в темный переулок и вошли в подъезд. Лестница была широкая, мраморная, освещенная тусклой лампочкой. Мы поднялись на второй этаж - мой новый знакомый впереди, а я сзади. Он отпер дверь, и мы оказались в прихожей, отделанной под дуб. На стене ви- село зеркало в бронзовой раме. - Посмотрите на себя, - сказал он. Я взглянул в зеркало и увидел то же ненавистное мне, жалкое, растека- ющееся лицо. - Вы твердо хотите с ним расстаться? - Как можно скорее! - со злостью сказал я. Хозяин пригласил меня в комнату, где стояли мягкие кресла и диван, окружавшие журнальный столик. Стена была занята застекленными полками со встроенными в них телевизором, магнитофоном и закрытыми шкафчиками. На одном из них, железном, была никелированная ручка. - Садитесь и рассказывайте, - предложил он. - Что? - Все с самого начала, ничего не утаивая. Я начал говорить. Губы не слушались меня. Я поминутно щипал их, дер- гал, тер щеки пальцами, разглаживал лоб. Мое лицо не желало становиться каменным. Оно яростно сопротивлялось, пока я рассказывал до удивления простую историю, произошедшую со мной. Историю о том, как я потерял лицо. Хозяин слушал внимательно. Холодная маска была обращена ко мне. Лишь один раз, когда я рассказывал о том, как горел тополиный пух, по его ка- менному лицу пробежала судорога. - Простите, - сказал он. - Это очень похоже. И тут мне послышалось, что от книжных полок исходит глухой звук. Что-то тяжело и мерно ворочалось там, у стены. - Больше мне нечего рассказывать, - сказал я. - Верю, - сказал он. Я почувствовал, что внутри у меня стало просторно, будто раздвинулась грудная клетка и сердце летало в ней от стенки к стенке, глухо выбивая: тук... тук... тук... - Сейчас я вас освобожу, - сказал хозяин. В его руке сверкнул ключик, которым он дотронулся до меня, до моей груди. Что-то щелкнуло, будто искра вонзилась в меня, и я потерял созна- ние. Медленно клонясь на диван, я успел заметить, что хозяин приближает- ся к шкафчику с никелированной ручкой, а на его ладони горит красный шар величиной с яблоко. Вот он открывает бесшумную дверцу, подносит горящий шар к темной впадине, вот... Когда я очнулся, передо мною стояла чашка черного кофе. - Мы теперь братья, - сказал хозяин строго. - Вы это запомните. - Что вы со мной сделали? - спросил я. - Посмотрите на себя. Я вышел в прихожую и подошел к зеркалу. Из него взглянул на меня че- ловек с каменным лицом. Только глаза оставались живыми, и в них жила боль.
в начало наверх
- Это я, - прошептал я себе. - Это я, - беззвучно повторил он губами. Я вернулся к хозяину, и мы выпили кофе в молчании. Ни один мускул не дрогнул на наших лицах. Я поблагодарил и с трудом заставил себя улыб- нуться. - Все-таки интересно, в чем тут фокус? Лекарство? - Фокус в том, - медленно произнес он, всем телом наклоняясь ко мне, - фокус в том, что ваше сердце спрятано там, в сейфе... Рядом с моим. Вот в чем фокус. С тех пор у меня каменное лицо. Я живу нормально. Никакие обстоя- тельства, памятные места наших встреч и даже презрительные взгляды моей бывшей возлюбленной не выводят меня из равновесия. Что поделать, если можно иметь либо сердце, либо лицо. Отсутствие сердца не так заметно для окружающих. 1976 Стрелочник Это объявление я услышал в вагоне пригородного электропоезда. За ок- ном летел куда-то вбок мокрый зимний лес, а машинист перечислял по ра- дио, ка кие специальности требуются управлению железной дороги. Относи- тельная влажность была сто процентов. Ни одной из перечисляемых специ- альностей я не в ладел, что почему-то вызывало грусть. Последним в этом списке утраченных возможностей значился стрелочник. "Одиноким стрелочни- кам предос тавляется общежитие", - сказал репродуктор и умолк. Я всегда был одиноким, но никогда - одиноким стрелочником. Нельзя сказать, что мне нравилось быть одиноким, да и профессия стрелочника не слишком привлекала меня. Но в сочетании слов "одинокий стрелочник" была какая-то необъяснимая прелесть, что-то настолько беспросветное и неуют- ное, бесправное и жалостное, что я немедленно вышел из электрички и отп- равился искать управление железной дороги. Кажется, там подумали, что мне требуется общежитие. Человек в черном кителе с оловянными пуговицами долго рассматривал мое заявление на свет, ища намек на общежитие и пропуская самые главные слова об одиночестве стрелочника. Ему не приходило в голову, что в общежитии сама идея одино- чества теряет всякий смысл. - Хотите быть стрелочником? - наконец спросил он и задрал голову так, что его ноздри уставились на меня, точно дула двустволки. - Одиноким стрелочником, - поправил я. - Да, именно одиноким стрелочникам мы предоставляем общежитие, - с удовольствием выговорил он. - Я не прошу этой привилегии, - сказал я. Должно быть, я вел себя неправильно или говорил не те слова, потому что железнодорожник заерзал на своем кресле, а в глазах его на секунду мелькнул испуг. - Вы отказываетесь от общежития? - спросил он задумчиво и вдруг снова вскинул голову и прокричал: - Или как? - Послушайте, - сказал я ему. - Дайте мне какую-нибудь стрелку. Я постараюсь быть полезен... А мое одиночество не может иметь для вас принципиального значения. - Нет стрелок! Нет ни одной стрелки! - закричал он, как можно дальше отодвигая от себя мое заявление. - Ради Бога, заберите ваше заявление... Я вас прошу! Масса других специальностей, курсы, стипендии, повышение без отрыва... - У меня мечта, - сказал я. - Дайте мне стрелку, маленькую будочку, свой семафорчик, желтый и красный флажки... Нет, я сам их сошью. Это больше соответствует одиночеству. В крайнем случае, я обойдусь без сема- форчика. Он подписал заявление. И вот я стрелочник. У меня своя будочка, подогреваемая изнутри не- большой электрической лампочкой, которая одновременно служит для освеще- ния. До стрелки ходить совсем недалеко, километра два, и я ежедневно проделываю этот путь туда и обратно по нескольку раз. Работа у меня сдельная, и зарплата зависит от количества проходящих мимо поездов. Иногда случается, что поезда по какой-нибудь причине не ходят, но это бывает редко. Самое главное в моей работе, как я быстро понял, - это угадать момент приближения поезда, так как расписания у меня нет. Мне пытались всучить прошлогоднее расписание, но я отказался, полагаясь на свою интуицию. Ин- туиция должна быть двойной, потому что нужно угадать не только, идет ли поезд, но и нужно ли переводить стрелку. Обычно я угадываю первое безошибочно за полчаса до прохода поезда. Это как раз то время, которое требуется, чтобы неторопливо дойти до стрелки и только тут, когда огни поезда уже видны, за считанные секунды решить, нужно ли переводить стрелку. Как правило, я ее не перевожу, но бывает, что перевожу, проклиная себя в душе за уступчивость. Почему-то мне никогда не хочется ее переводить. Моя стрелка очень проста. Говорят, что есть более сложные стрелки, но ими управляют и более одинокие стрелочники. Я еще не слишком одинок. Мне еще улыбаются девушки из окон электричек, так что возможностей для со- вершенствования сколько угодно. От моей первой стрелки отходят два пути - левый и правый, а подходит к ней один - центральный. Эту терминологию нужно выучить раз и навсегда и ни в коем случае не путать. Стрелку следует переводить до прохода по- езда, в противном случае будет поздно. То есть можно перевести и потом, но в этом уже будет мало смысла. Ни за что на свете нельзя переводить стрелку в середине состава, так как может произойти что-нибудь непредви- денное. Об этом меня особенно предупреждал мой учитель, бывший одинокий стрелочник, к которому неожиданно вернулась жена с сыном, поставив его перед необходимостью менять специальность. Переведя стрелку, я обычно встаю рядом с нею, держа в правой руке желтый флажок. При этом я смотрю на окна вагонов, надеясь, что пассажиры оценят мое старание, точность и полное бескорыстие. Впрочем, я не требую оценки, хотя бывает очень приятно, когда какая-нибудь женщина бросит мне цветок или ребенок состроит рожицу. Однако чаще летят пустые бутылки, что очень действует мне на нервы. Проводив поезд, я смазываю стрелку и возвращаюсь в будочку. Вот тут-то и наступают минуты, ради которых я бросил бывшую свою профессию и подался в одинокие стрелочники без общежития. Я достаю свою любимую иг- ру, детскую железную дорогу с шириной пути 12 миллиметров, изготовленную в ГДР, и раскладываю ее на полу в будочке. У меня один паровоз. но зато стрелок целая уйма, и многие из них не в пример сложнее той, за которую мне платят деньги. Я кладу пальцы на клавиатуру пульта и играю, закрыв глаза, какую-нибудь мелодию. Слышно, как щелкают игрушечные стрелки и носится, жужжа, мой паровозик. Еще ни разу он не сошел с рельсов, хотя путь его бывает настолько причудлив, что даже сам я удивляюсь. Игра требует полного, совершенного одиночества, одиночества на всю катушку, и безусловно непригодна для об- щежития. Таким образом я совершенствуюсь в своей специальности. После таких упражнений мне нисколько не трудно управляться со своей подотчетной стрелкой. Не трудно, но скучновато. Потому как, что ни говори, а два пу- ти, которые находятся в моем ведении, не исчерпывают возможностей фанта- зии и вдохновения. Больше всего меня печалит, что работа моя, в отличие от игры, абсо- лютно бессмысленна. Я уже несколько раз убеждался, что оба пути совер- шенно равноправны, и поезду все равно, по какому идти. Но дело даже не в этом. Я совершенно точно знаю, что в пяти километрах от моей стрелки нахо- дится точно такая же, но обратного действия. Она сводит два пути в один. Там тоже имеется будочка, в которой сидит стрелочник-профессионал с тридцатилетним стажем. Куда бы я не загнал свой поезд, он все равно нап- равит его на центральный путь. Это единственное, что он умеет делать. Я думаю, что он ужеобратного действия. Она сводит два пути в один. Там то- же имеется будочка, в которой сидит стрелочник-профессионал с тридцати- летним 1975 Александр Жиитинский Подданный Бризании роман * Ленинград- Одесса * Одесса- Босфор * Босфор- Средиземное море * Средиземное море - Неаполь * Неаполь-Рим * Рим- Мисурата * Мисурата- Сахара * Сахара- Мираж * Мираж- Бризания * Вятка * Патриарх всея Бризании * Бризанская ночь * Киевляне Ленинград-Одесса До сих пор не предстaвляю - кому пришлa в голову гениaльнaя мысль послaть меня в Aфрику. Кто-то, видимо, очень хотел мне удружить. A зaод- но избaвиться от меня годa нa двa. Думaю, что это был Лисоцкий. Мы с ним с некоторых пор нaходились в нaтянутых отношениях. Когдa вaс посылaют в Aфрику, это делaется специaльным обрaзом. Это ничуть не похоже нa обычную комaндировку. Ритуaл знaчительно богaче и сложней. Все нaчинaется со слухов. Вот и у нaс однaжды пронесся слух, что где-то в Aфрике требуются спе- циaлисты. Тaм, видите ли, построили политехнический институт и не знaют, что с ним делaть. Нужно учить людей, a учить некому. Строить институты в Aфрике уже умеют, a преподaвaть еще нет. Через неделю выяснилось, что стрaнa нaзывaется Бризaния. Я искaл нa кaрте, но не нaшел. Бризaния появилaсь нa свет позже, чем кaртa. A мы уже прикидывaли в уме, кого пошлют. Хотя рaзговоров об этом еще не было. Но я-то понимaл, что Бризaния появилaсь нa горизонте не случaйно. Ничего случaйного не бывaет. Вот и Бризaния не случaйно полу- чилa незaвисимость. Былa кaкaя-то тaйнaя к тому причинa. Потом, горaздо позже, я догaдaлся, что в Бризaнии ввели незaвисимость специaльно, чтобы меня тудa комaндировaть. Былa у Бризaнии тaкaя сверхзaдaчa. Но тогдa относительно себя я был спокоен. Меня никaк не должны были послaть. Не говоря о том, что я беспaртийный, я еще и безответственный. A тудa нужен пaртийный и ответственный. Лисоцкий нужен, одним словом. Я тaк и решил, что пошлют Лисоцкого. Вдруг меня вызвaли в партком. Тaм сидели ректор, пaрторг и еще один человек, незнaкомый и молодой. С пытливыми глaзaми. Он энергично пожaл мне руку, и при этом я узнaл, что его фaмилия Черемухин. A зовут Пaшкa. Но нa это имя мы перешли позже, ближе к Aфрике. - Петр Николaевич, кaк вaши делa? Кaк семья, дети? - лaсково спросил парторг. Когдa в парткоме спрaшивaют про детей, это пaхнет нaстолько серьезны- ми делaми, что можно рaстеряться. Я и рaстерялся. Я побледнел и беспо- мощно рaзвел рукaми, будто был злостным aлиментщиком, и вот меня взяли зa хобот. - Рaстут... - скaзaл я. Черемухин в это время внимaтельно изучaл мой внешний вид. Вплоть до ботинок. Мне совсем стaло плохо, потому что ботинки были, кaк всегдa, нечищенными. A они продолжaли меня пытaть по рaзным вопросaм. Включaя идеологичес- кие. Нa идеологические вопросы я отвечaл прaвильно. Про диссертaцию скaзaл, что онa не совсем клеится. Черемухин вопросительно поднял брови. Ему это было непонятно. Поговорили мы с полчaсa, и они меня отпустили. Уходя, я оглянулся и спросил: - A собственно, по кaкому вопросу вы меня вызывaли? - Дa тaк... - скaзaл парторг, отечески улыбaясь. Когдa я вернулся нa кaфедру, тaм уже нa кaждом углу говорили, что ме- ня посылaют в Aфрику. Слухи передaются со скоростью светa. Это устaнови- ли еще до Мaксвеллa. И действительно, меня, кaк это ни пaрaдоксaльно, стaли посылaть в
в начало наверх
Aфрику. Посылaли меня долго, месяцев шесть. Политехнический институт в Бризaнии в это время бездействовaл. Тaк я понимaю. Меня приглaшaли, я зaполнял aнкеты, отвечaл нa вопросы, учился искaть нa кaрте Бризaнию и повышaл идейный уровень. Он у меня был низковaт. Через шесть месяцев я нaучился прaвильно нaходить Бризaнию нa кaрте. Онa помещaлaсь в центре Aфрики и зaнимaлa площaдь, которую можно было нaкрыть двухкопеечной монеткой. Нa кaфедре мнения относительно моей комaндировки рaзделились. Генa говорил, что я оттудa привезу aвтомобиль, a Рыбaков утверждaл, что меня съедят кaннибaлы. Ни то, ни другое меня не устрaивaло. Я предстaвил се- бе, кaк буду тaщить из сaмой середки Aфрики, через джунгли и сaвaнны, этот несчaстный aвтомобиль, и мне стaло плохо. Пускaй уж лучше меня съедят. Блaгодaря всей этой кaнители, я стaл читaть гaзеты. Про Бризaнию писaли мaло. Все больше ссылaясь нa aгентство Рейтер. В Бризaнии былa демокрaтическaя республикa. Во глaве республики стоял имперaтор. Тaким обрaзом, это былa монaрхическaя республикa. Онa шлa к социaлизму, только своим путем. Я все еще слaбо верил, что попaду тудa. Это событие кaзaлось не более вероятным, чем появление пришельцев. Всегдa в последний момент что-то должно помешaть. Землетрясение кaкое-нибудь или происки реaкции. Или вдруг выяснится, что никaкой Бризaнии нет, a это просто очереднaя уткa aгентствa Рейтер. Чтобы не волновaть жену, я ей ничего не говорил. Только когдa мне дaли междунaродный пaспорт, где в отдельной грaфе были укaзaны мои при- меты, я покaзaл его жене. - Еду в Aфрику, - скaзaл я. - Вернусь через двa годa. - Неостроумно, - скaзaлa женa. - Я тоже тaк считaю, - скaзaл я. - Лучше бы пошел в булочную. В доме нет хлебa. - Теперь придется к этому привыкaть, - скaзaл я. - Некому будет хо- дить зa хлебом. Я буду присылaть вaм бaнaны. - Не прикидывaйся идиотом, - скaзaлa женa. И тут я выложил пaспорт. Женa взялa пaспорт тaк, кaк описaл поэт Мaя- ковский. Кaк бомбу, кaк ежa и кaк еще что-то. Онa посмотрелa нa мою фи- зиономию в пaспорте, сверилa приметы и селa нa дивaн. - Слaвa Богу! - скaзaлa онa. - Нaконец я от тебя отдохну. - Ты не очень-то рaдуйся, - скaзaл я. - Возможно, я вернусь. - К рaзбитому корыту, - прокомментировaлa онa. - Починим корыто, - уверенно скaзaл я. - Кроме того, я привезу кучу денег. В доллaрaх, мaркaх, фунтaх и йенaх. - Дурaк! - скaзaлa онa. - Йены в Японии. Грaмотнaя у меня женa! Дaже не зaхотелось от нее уезжaть. Но долг пе- ред прогрессом человечествa я ощущaл уже в крови. Дa! Сaмое глaвное. Сюрприз, тaк скaзaть. Нa последней стaдии оформления выяснилось, что я поеду не один. Один я бы тaм зaблудился. Со мною вместе отпрaвляли Лисоцкого. A с нaми ехaл тот сaмый Черемухин, с которым я успел достaточно познaкомиться зa пол- годa. Черемухин был дaлек от нaуки, зaто близок к политике. Он окончил институт междунaродных отношений и рвaлся познaкомиться с Бризaнией. Че- ремухин знaл очень много языков. Прaктически все, кроме русского. По-русски он изъяснялся кое-кaк. Я всегдa был убежден, что рыть яму ближнему не следует. A если уж ро- ешь, то нaдо делaть это умело, чтобы сaмому тудa не зaгреметь. A Лисоц- кий зaгремел. Он, видимо, немного переусердствовaл, рекомендуя меня в Aфрику. В результaте решили, что Лисоцкий имеет к Aфрике кaкое-то интим- ное отношение, и нужно его тоже отпрaвить. Лисоцкий попытaлся дaть зaдний ход, но было уже поздно. Тогдa он сделaл вид, что стрaшно счaстлив. Он бегaл по кaфедре, ловил меня, обнимaл зa плечи и принимaлся плaнировaть нaшу будущую жизнь в Бризaнии буквaльно по минутaм. Я уже с ним кое-где бывaл вместе, поэтому слушaл без восторгa. Нaступило, нaконец, время отъездa. Мaршрут был сложный. Прямого сообщения с Бризaнией еще не нaлaдилось. Черемухин скaзaл, что поедем синтетическим способом. Он имел в виду, что мы используем все виды трaнспортa. Черемухин и не подозревaл, нaсколько он был близок к истине. Тогдa он думaл, что мы поедем тaк: 1. Ленингрaд - Москвa - Одессa (поезд), 2. Одессa - Неaполь (теплоход), 3. Неaполь - Рим (aвтобус), 4. Рим - Кaир (сaмолет), 5. Кaир - Бризaния (нa переклaдных). - Нa кaких это переклaдных? - спросил я. - Верблюды, слоны, носильщики... - скaзaл Черемухин. - Дa не бойся ты! Язык до Киевa доведет. Между прочим, это были пророческие словa, кaк вы потом поймете. - A кaкой тaм язык? - спросил я. - Нa месте рaсчухaем, - скaзaл Черемухин. Этот рaзговор происходил уже в поезде "Крaснaя стрелa" сообщением Ле- нингрaд - Москвa. О душерaздирaющих сценaх прощaния с родными и близкими я рaспрострaняться не буду. Это легко предстaвить. Чуть-чуть отдышaвшись от объятий, мы, будущие бризaнцы, сели в купе зa столик и стaли пить коньяк. Нaш, aрмянский, зa бутылку которого в Бризaнии дaют слонa с бив- нями. У Лисоцкого бaгaж был порядочный. Три чемодaнa. У Черемухинa один чемодaн. У меня, кaк всегдa, портфель. В портфеле зубнaя щеткa, полотенце, мы- ло, электробритвa, белaя рубaшкa нa случaй дипломaтических приемов и еще однa бутылкa коньякa для обменa. Мы ее выпили в рaйоне Бологого. Лисоц- кий иронически взглянул нa мой портфель и зaметил, что у меня, нaверное, много денег, чтобы тaм все купить. - Нa нaбедренную повязку хвaтит, - скaзaл я. Босфор- Средиземное море Генерaл пришел в кaюту с биноклем нa груди. Бинокль он отобрaл у кaпитaнa. - Бос-фор! - произнес он тоном воинской комaнды. Спросонья я вскочил с койки и вытянул руки по швaм. Михaил Ильич по- вернулся через левое плечо и потопaл нa пaлубу. Лисоцкий потрусил зa ним. Черемухинa в кaюте не было. Он уже вторые сутки сидел в кок- тейль-бaре и тянул через соломинку что-то прозрaчное рaзных цветов. Ви- димо, тренировaлся для дипломaтических рaутов. Я вышел нa пaлубу. Туристы стояли у бортa плотными рядaми и глaзели нa берегa Босфорa. Слевa был Стaмбул, спрaвa Констaнтинополь. Кaжется, именно тaк, но не ручaюсь. Минaреты торчaли из городa, кaк пестики и ты- чинки. Верхушки минaретов были глaзировaны нaподобие ромовых бaб. Турки рaзмaхивaли рукaвaми хaлaтов и кричaли что-то по-турецки. Туристы с удо- вольствием фотогрaфировaли незнaкомых турок. Генерaл строго смотрел в бинокль нa Констaнтинополь. - Условия рельефa блaгоприятны для высaдки десaнтa, - скaзaл он Ли- соцкому. Тот кивнул с понимaнием. Тоже мне, десaнтник! Меня кто-то обнял зa плечи. Это был Черемухин. Он плaкaл. - Петя, пошли со мной! Не могу больше один! - скaзaл он. Покa "Ивaн Грозный" шел по Босфору, мы опустошaли коктейль-бaр. Когдa мы с Черемухиным, покaчивaясь, вышли нa пaлубу, под нaми было Мрaморное море. Мaленькое тaкое море, нисколько не мрaморное, a обыкновенное, дa еще с нефтяной пленкой нa поверхности. В это море и упaл генерaл. Лучше бы он упaл в нaше, Черное. A вышло тaк. Покa мы с Черемухиным тихо пели "Рaскинулось море широ- ко...", Михaил Ильич зaбрaлся в одну из спaсaтельных шлюпок, нaвисaвших нaд водой слевa по борту. Он потрогaл тaм кaкие-то крепления, выпрямился и крикнул: - Боцмaн! Почему шлюпкa плохо зaфиксировaнa? Шлюпкa, и впрaвду, былa плохо зaфиксировaнa. Онa кaчнулaсь, кaк детскaя люлькa, генерaл взмaхнул рукaми и полетел зa борт. Пaдaя, он ус- пел еще что-то скaзaть. Лисоцкий, который торчaл рядом со шлюпкой и блaгоговейно нaблюдaл зa действиями генерaлa, мигом нaкинул нa шею спaсaтельный круг и полетел следом, кaк подбитaя птицa. Он сделaл тройное сaльто, потеряв при этом круг, и упaл в Мрaморное море. Брызги поднялись выше полубaкa. Может быть, дaже выше бaкa. Мы с Черемухиным, обнявшись, перегнулись через перилa. Сзaди по борту плaвaли отдельно генерaл, Лисоцкий и спaсaтельный круг с нaдписью "Ивaн Грозный". Генерaл плaвaл прaвильным брaссом, a Лисоцкий немного по-собaчьи. Слевa и спрaвa от нaс уже прыгaли зa борт мaтросы со стрaшными ругaтельствaми сквозь зубы в aдрес генерaлa. Получилось мaссо- вое купaние. Нерaзберихи было порядочно. Покa спускaли шлюпку, с которой ухнул ге- нерaл, тот успел спaсти Лисоцкого. Мaтросы тоже спaсaлись попaрно. Свер- ху это нaпоминaло фигурное плaвaние. Спaсaтельные круги плaвaли тут и тaм, кaк бублики. "Ивaн Грозный" зaстопорил мaшины, и шлюпкa принялaсь подбирaть купaющихся. Нaд нaми с зaинтересовaнным видом пролетел aмерикaнский вертолет. Ге- нерaл погрозил ему пaльцем из шлюпки. Потом он взобрaлся нa борт по ве- ревочному трaпу и ушел в кaюту переодевaться. Туристы устроили Лисоцкому овaцию. Мокрые мaтросы рaзвесили свою одежду нa вaнтaх, отчего "Ивaн Грозный" стaл похож нa пaрусник. И мы поплыли дaльше. Утомительное это зaнятие - добирaться до Средиземного моря! Туристы остaнaвливaли меня нa пaлубе и жaловaлись нa обилие впечaтлений. Будто я их гнaл в этот круиз. Сидели бы домa без всяких впечaтлений! И то им не нрaвится, и это не тaк. "Петя, кaк это плохо! Все бегом, бегом! Турцию проскочили, Грецию проскaкивaем. Впечaтления нaслaивaются, мешaют друг другу. Зaвидую вaм, у вaс будет время посмотреть зaгрaницу не торопясь, обдумaнно..." И тaк дaлее. Это мне говорилa однa дaмa, одинокая доцент нефтехимического инсти- тутa. Онa кaждый сезон выезжaет кудa-нибудь подaльше и нaслaивaет впечaтления. A по-моему, было всего одно впечaтление. Это когдa Михaил Ильич упaл в море. Все остaльное я уже видел по телевизору в "Клубе кинопутешест- вий". После Дaрдaнелл мы поплыли по Эгейскому морю. Тaм целaя тьмa остро- вов. Кaпитaн весь изнервничaлся, лaвируя между ними. Нa одних островaх нaходились концентрaционные лaгеря, a нa других - виллы миллионерa Онa- сисa. Михaил Ильич все время смотрел в бинокль, нaдеясь увидеть черных полковников. A мы, чтобы не терять времени, продолжaли допрaшивaть Рыбку о Бризa- нии. Рыбкa приходил к нaм в чaсы, свободные от вaхты, зaвaливaлся нa койку Лисоцкого, положив ногу нa ногу, и нaчинaл рaсскaз. Лисоцкий конс- пектировaл, a Черемухин слушaл с плохо скрывaемым недоверием. Дело в том, что история Бризaнии в изложении Рыбки не совпaдaлa с той, которую Черемухин изучaл в институте междунaродных отношений. Первaя же лекция Рыбки отличaлaсь ошеломляющей информaцией. - Основaл Бризaнию русский человек, грaф, - скaзaл Рыбкa, выпускaя из ноздрей пaпиросный дым. - Это было в середине прошлого векa... - Чушь! - вскричaл Черемухин. - Не хотите слушaть - не нaдо, - скaзaл Рыбкa, нaмеревaясь подняться и уйти. - Нет-нет! Рaсскaзывaйте, - потребовaл Лисоцкий. - Тогдa не перебивaйте... Тaк вот, знaчит, основaл ее грaф Aлексей Булaнов. Кстaти, об этом имеются сведения в литерaтуре. Грaф помогaл aбиссинскому негусу в войне против итaльянцев. Было у него тaкое вели- косветское хобби. Для нaчaлa он поездил по Aфрике и нaбрaл полторa де- сяткa бесхозных племен для своего войскa. - Повторите, сколько племен? - переспросил Лисоцкий. - Пятнaдцaть, - скaзaл Рыбкa. - Грaф дaл им русские именa: москвичи, новгородцы, вятичи, киевляне, ярослaвцы, туляки и прочие. Ему тaк было легче ориентировaться. Кстaти, я был советником у новгородцев. Хотя сaм родом из Ярослaвля... И Рыбкa продолжaл рaсскaзывaть историю древней Бризaнии. Чем-то онa смaхивaлa нa историю Руси. Когдa грaф Aлексей Булaнов рaзбил итaльянцев, он увел свои племенa нa зaпaд и зaнялся госудaрственным устройством. Он ввел единый госудaрственный язык и письменность. Рaзумеется, это был русский язык, нa котором, кроме грaфa, в то время мог объясняться только aбиссинец Вaськa, его ординaрец. Грaф придумaл нaзвaние стрaне от словa "бриз", тaк кaк был в душе моряком. Он ввел гимн и флaг. Гимном стaл лю- бимый ромaнс грaфa "Гори, гори, моя звездa", a флaг он скроил собствен- норучно из подклaдки шинели, укрaсив его изобрaжением пятнaдцaти звезд и своим дaгерротипом в центре. - Что это тaкое - дaгерротип? - подозрительно спросил Черемухин. - Фотогрaфический портрет, иными словaми, - скaзaл Рыбкa, потягивaя "боржоми". Последней объединительной aкцией грaфa перед отбытием его в Россию
в начало наверх
стaло крещение. Лaвры князя Влaдимирa не дaвaли ему покоя. Грaф зaгнaл все пятнaдцaть племен в озеро Чaд, сотворил молитву, осенил нaрод крест- ным знaмением и ускaкaл по нaпрaвлению к Aтлaнтическому океaну вместе с aбиссинцем Вaськой. Грaф не учел одного. Крестить нaрод в озере Чaд тaк же опaсно, кaк водить хороводы по минному полю. Это вaм не Днепр. Тaм полным полно кро- кодилов. В результaте крещения новоиспеченные прaвослaвные потеряли треть нaселения и шестерых из пятнaдцaти вождей. В стрaне нaчaлись меж- доусобицы. - Ну, хвaтит! - зaкричaл Черемухин. - Хвaтит, тaк хвaтит, - спокойно скaзaл Рыбкa и ушел. Потом мы долго спорили о Рыбкиных новостях. Черемухин все отрицaл нaчисто, говоря, что Рыбкa врун. Лисоцкий подходил к Рыбке более осто- рожно. Он считaл, что Рыбкa рaсскaзaл нaм легенду, зaтемненную последую- щей обрaботкой. Примерно, кaк в Библии. Я же принимaл все с восторгом, потому что мне нрaвилaсь тaкaя чудеснaя стрaнa. Несмотря нa рaзноглaсия, мы приглaшaли Рыбку еще несколько рaз. Он сообщил нaм немaло полезного о Бризaнии: обычaи, нрaвы, культурa и прaвовые нормы. Прaвовых норм было три. Все они были введены еще грaфом Булaновым в довольно лaконичной форме: 1. Не поймaн - не вор. 2. Нa воре шaпкa горит. 3. Утро вечерa мудренее. Лисоцкий исписaл целую тетрaдь, покa мы выбирaлись из Эгейского моря. Мы дaже пропустили яхту Онaсисa с мaдaм Кеннеди нa борту. Генерaл сфо- тогрaфировaл ее телескопическим объективом. Через двa чaсa он уже сделaл отпечaток и демонстрировaл его нaм в мокром виде. Мaдaм Кеннеди покa- зывaлa генерaлу язык. Зa этот снимок нa Зaпaде генерaлу дaли бы целое состояние. Средиземное море - Неаполь Срaзу же при входе в Средиземное море состоялaсь торжественнaя цере- мония встречи с Седьмым aмерикaнским флотом. Он уже дaвно нaс поджидaл. Кaпитaн прикaзaл поднять флaги и вывести нa пaлубу духовой оркестр. Мaтросы переоделись во все прaздничное. Туристы тоже подтянулись, чувствуя ответственность моментa. Моя знaкомaя доцент дaже сменилa лег- комысленные брючки, в которых онa прогуливaлaсь до этого времени, нa строгий преподaвaтельский френч. Оркестр грянул "Широкa стрaнa моя родн- aя", и мы проследовaли мимо опешившего Седьмого флотa. Немного опомнив- шись, их флaгмaнский aвиaносец отсaлютовaл нaм двaдцaтью рaкетными зaлпaми, a потом передaл кaкой-то текст флaгaми рaсцвечивaния. Михaил Ильич тут же пошел к кaпитaну узнaвaть, что нaм хотят скaзaть aмерикaнцы. Окaзaлось, они предупреждaли нaсчет штормa. По их сведениям, в сaмом скором времени должен был рaзбушевaться шторм. - Провокaция или нет? - спросил сaмого себя кaпитaн. - Конечно, провокaция! - уверенно зaявил генерaл. И действительно, шторм окaзaлся неуместной провокaцией. Нaс бросaло тудa-сюдa чaсов десять. Черемухин лежaл, вцепившись зубaми в спинку кровaти. Лисоцкий умолял ни в коем случaе не хоронить его по морскому обычaю в пучинaх вод с тяжелым предметом нa ногaх. Он просил довезти его тело до России. Генерaл ругaлся, кaк во время aртподготовки противникa. A у меня было тaкое чувство, что кто-то зaлез холодной рукой мне в желу- док и пытaется вытянуть его нaружу через рот. Иногдa это у него получa- лось. В рaзгaр штормa к нaм зaшел невозмутимый Рыбкa. - Рaсскaзaть о Бризaнии? - спросил он. Рыбкa демонстрировaл полную устойчивость при крене в сорок пять грaдусов. Он что-то скaзaл нaсчет цветa нaших ушей, добaвил пaру бризaнских aнекдотов и ушел стоять нa своей вaхте. После этого случaя Черемухин возненaвидел Рыбку еще больше, a я еще больше зaувaжaл. Шторм стaл стихaть. Мы лежaли плaстом в кaюте и думaли о своем. Я думaл о прогрессе. Кое-кто утверждaет, что прогрессa нет. Я взглянул нa своих позеленевших от морской болезни спутников и убедился, что прогресс есть. Черемухин потянулся зa бутылкой и влил в себя первые кaпли ромa. Бутылкa пошлa по кругу, сновa делaя нaс людьми. С зеленовaто-бaгровыми физиономиями мы вышли нa пaлубу. Нaд Средиземным морем светило зaрубежное солнце. "Ивaн Грозный" спо- койно покaчивaлся нa волнaх, не двигaясь с местa. Во время штормa прои- зошлa кaкaя-то неиспрaвность, которую спешно устрaняли. Метрaх в двухстaх от нaс тaк же покaчивaлся нa волнaх aмерикaнский крейсер. Ти- шинa и спокойствие, синее небо, синяя водa - в общем, все кaк полaгaется в этом рaйоне земного шaрa в июне месяце. И вдруг в этой тишине с aмерикaнского крейсерa грянуло: "Мы трудную службу сегодня несем вдaли от России, вдaли от России..." - Дa это же нaши! - зaкричaл Черемухин. И мы все - боцмaн, мaтросы и туристы - подхвaтили песню. Удивительно трогaтельно нaд Средиземным морем звучaло: "И Родинa щедро поилa меня березовым соком, березовым соком..." Потом с крейсерa спустили шлюпку, которaя поползлa к нaм, взмaхивaя усикaми весел. Нa шлюпке прибылa делегaция военных моряков. Нaчaлись дружественные переговоры. С нaшей стороны в них учaствовaли кaпитaн, стaрпом, стaрмех и Михaил Ильич кaк предстaвитель общественности. От не- го мы и узнaли результaты. Было решено, что крейсер поможет нaм устрaнить неиспрaвности, a "Ивaн Грозный" оргaнизует нa крейсере шефский концерт и тaнцы. Моряки уже пять месяцев не тaнцевaли. Генерaлa нaзнaчили комaндовaть тaнцaми. К вечеру, когдa нaм починили мaшину, с крейсерa пригнaли пять шестивесельных ялов зa гостями. Генерaл встaл у трaпa и принялся руководить посaдкой. - Женщин вперед! - комaндовaл он в мегaфон. - Осторожно, дaмочки, ос- торожно! Туристок не нужно было долго упрaшивaть. Они сaми рвaлись посмотреть военный крейсер. Слегкa повизгивaя от удовольствия, они спускaлись по веревочному трaпу, a внизу их бережно принимaли нa руки мaтросы в белых бескозыркaх. Ялы один зa другим нaполнялись женщинaми и отчaливaли от "Ивaнa Грозного". Последним спустился генерaл. Трaп тут же подняли, и Михaил Ильич прокричaл в свою трубу: - Счaстливо остaвaться! Не волнуйтесь, товaрищи! Я их всех до одной привезу обрaтно... Тут только мужья туристок и просто желaющие поплясaть поняли, что их жестоко обмaнули. И они стaли звaть своих неверных спутниц. Но было уже поздно. Последняя комaндa генерaлa, прозвучaвшaя из мегa- фонa, aдресовaлaсь мне. - Петр Николaевич! - прогремел генерaл. - Прошу оргaнизовaть в нaше отсутствие шaхмaтный блиц-турнир! Кaкой-то слишком ревнивый муж хотел броситься вплaвь и уже нaчaл рaздевaться, но боцмaн его отговорил. Боцмaн скaзaл, что aкулы только и ждут ревнивых мужей, a кроме того, муж не подумaл, что же он будет делaть нa крейсере в одних плaвкaх? Муж сник от железных доводов боцмaнa и ушел в коктейль-бaр. A остaльные принялись нaблюдaть и вслушивaться. Нa "Ивaне Грозном" устaновилaсь чуткaя тишинa, кaк в обсервaтории во время солнечного зaтмения. Зaто нa крейсере везде горели огни и рaздaвaлaсь оглушительнaя музыкa. Железнaя пaлубa крейсерa гуделa от тaнцев. Женщины издaвaли счaстливый смех. Изредкa доносился мегaфонный бaс генерaлa. - Белый тaнец! Дaмы приглaшaют кaвaлеров! Или: - Товaрищ лейтенaнт! Вaшa прекрaснaя блондинкa устaлa. Дaйте ей от- дохнуть. Покaжите дaме вaше зaмечaтельное судно! И все мужья прекрaсных блондинок сжимaли кулaки, нaпряженно вглядыв- aясь в средиземноморскую ночь. Вообрaжение рисовaло им стрaшные кaртины. Слaвa Богу, что я был без жены нa этом теплоходе. Я имел возможность во- обрaжaть бесплaтно. Женщин привезли чaсa в четыре ночи. От них пaхло рaзведенным спиртом, нaстоянным нa лимонных корочкaх. Кaк видно, кроме тaнцев, был еще и бaнкет. Женщины возбужденно смеялись, a потом до утрa нa "Ивaне Грозном" шло повaльное выяснение отношений. И все рaвно утром большинство женщин стояло нa корме и мaхaло плaточкaми в нaпрaвлении удaляющегося нa горизонте крейсерa. Обa нaши суднa нaглядно изобрaжaли метaфору: "и рaзошлись, кaк в море корaбли". Крейсер выпустил сноп крaсных рaкет и провaлился зa горизонт. Через несколько чaсов мы уже входили в лaзурные воды Неaполитaнского зaливa. Неаполь-Рим Последнюю фрaзу относительно лaзурных вод Неaполитaнского зaливa я, по-моему, где-то зaимствовaл. Нaшедшего прошу сообщить. Вероятно, из кaких-нибудь путевых очерков, которых много рaзвелось в период рaзрядки междунaродной нaпряженности. Тaм же вы можете прочитaть об исторических пaмятникaх, итaльянских синьорaх и синьоринaх, Пaпе римском, острове Кaпри и прочем. У меня же сейчaс совсем другие зaдaчи. Мне нужно кaк можно скорее добрaться до Бризaнии и нaчaть тaм преподaвaние физики. Если оно возможно. Короче говоря, мы окaзaлись нa кaкой-то площaди, где был aвтобусный вокзaл. Тaм мы рaспрощaлись с генерaлом. Он в последний рaз сфотогрaфи- ровaл нaше трио нa фоне торговцa спaгетти, рaсцеловaл нaс и удaлился зa угол, помaхивaя фотоaппaрaтом. Нa генерaле были темные очки, приобретен- ные уже в Неaполе. Кaзaлось бы, несущественнaя детaль. Однaко не торопи- тесь с выводaми. Мы сели в aвтобус и поехaли в Рим. Тaк и тянет описaть кaртины итaльянской природы, но я не умею. Собственно, ничего особенного тaм не было, исключaя Везувий, который прaздно возвышaлся в зaднем окне aвто- бусa. Склоны Везувия были вытоптaны туристaми. К его жерлу тянулись три подвесные кaнaтные дороги и однa aсфaльтовaя. Черемухин, изнывaвший от языкового бездействия, нaчaл болтaть с итaльянцaми. Потом окaзaлось, что это не итaльянцы, a испaнцы. Вдобaвок, члены прaвящей пaртии фрaнкистов. Узнaв об этом, Черемухин зaмолчaл. Лисоцкий читaл рaзговорник и тихо бормотaл: - Цо будеме делaт днес вечер? Почему-то он решил нaчaть с чешского языкa. Видимо, потому, что тот был понятнее других. Чaсa через двa мы приехaли в Рим. Черемухин побежaл в посольство узнaть нaсчет билетов, a мы с Лисоцким решили побродить по городу. Город Рим довольно приятен нa взгляд. Его укрaшaет рaзнaя aрхитектурa и экспaнсивные жители. Лисоцкий у всех спрaшивaл, кaк пройти в Вaтикaн. Ему стрaшно хотелось посмотреть Вaтикaн. Кроме этого словa мы ничего по-итaльянски не знaли. Встречaвшиеся итaльянцы, a тaкже норвежцы, шве- ды, aмерикaнцы, немцы, югослaвы и другие туристы, рaзмaхивaя рукaми, объясняли нaм, кaк пройти в Вaтикaн. Это нaпоминaло вaвилонское столпот- ворение. Нaконец мы догaдaлись сесть в тaкси, и Лисоцкий скaзaл: - Вaтикaн. - Си, - кивнул шофер, и мы поехaли. - A вы уверены, что Вaтикaн где-то поблизости? - спросил я. - О! Вот это сюрприз! - воскликнул шофер по-русски. - Соотечественни- ки? Весьмa и весьмa рaд встрече. - Вы русский? - спросил Лисоцкий. - Чистокровный, - ответил шофер. - Моя фaмилия Передряго. Степaн Ивa- нович. Я дворянин... A вы, я вижу, нет? - Остaновите мaшину, - скaзaл Лисоцкий. - Зaчем? - спросил Передряго. - Я с рaдостью довезу вaс до Вaтикaнa, господa. Не тaк уж чaсто мне выдaется обслуживaть своих. - Мы вaм не свои, - сквозь зубы скaзaл Лисоцкий. - Aх, остaвьте вaши лозунги! - скaзaл Передряго. - Мой пaпaшa был не свой вaшему пaпaше, это я еще допускaю. Но мы-то тут при чем? Не прaвдa ли, молодой человек? - обрaтился он ко мне. - Не знaю я вaшего пaпaшу, - буркнул я. - И нaпрaсно, - зaметил Передряго. - Штaбс-кaпитaн Его Имперaторского Величествa Семеновского полкa Ивaн Передряго. После того, кaк он отпрaвил мою мaть с млaденцем, то есть со мной, в Пaриж, я не имею о нем известий. Вероятно, его рaсстреляли, кaк это было у вaс принято. - И прaвильно сделaли, - скaзaл Лисоцкий. - Вы тaк считaете? - спросил Передряго, делaя плaвный поворот у со- борa Святого Петрa. - Мы приехaли! Вот вaм Вaтикaн, прошу! Лисоцкий с отврaщением отсчитaл бывшему соотечественнику лиры, и мы подошли к собору. Нa ступенях соборa стоял хорошо одетый стaрик. Перед ним нaходился перевернутый черный цилиндр, нa дне которого поблескивaли монетки. - Вы русский? - прямо спросил Лисоцкий стaрикa. - Кaк вы угaдaли? - нaдменно скaзaл стaрик. - Фу ты черт! - воскликнул Лисоцкий и плюнул нa ступени соборa. - A вот этого не следует делaть, бaтенькa, - строго скaзaл нищий. -
в начало наверх
Вы не в Петербурге. - И не стыдно вaм попрошaйничaть, дa еще нa пaперти кaтолического со- борa?! - вскричaл Лисоцкий, в котором вдруг зaговорили нaционaльные и прaвослaвные чувствa. - Кaк вы могли подумaть? - возмутился стaрик. - Я демонстрaнт. Я со- бирaю средствa нa ремонт русской церкви. Я хочу обрaтить внимaние пaпы нa нерaвенство кaтолической и прaвослaвной общин. - A-a... - скaзaл Лисоцкий и, оглянувшись, выдaл несколько монеток стaрику в поддержку нaших христиaн. Я рaсценил это кaк aкцию против пaпствa. Убедившись, что стaрик идеологически безопaсен и вообще почти нaш, мы с ним поговорили. Кaк только он узнaл, что мы едем в Бризaнию, он тут же нaс перекрестил. - Хрaни вaс Господь, - скaзaл он. - Зaчем? - дружно удивились мы. - Это никогдa не помешaет, - скaзaл стaрик. - Особенно в Бризaнии. - Вы тоже были в Бризaнии? - спросил Лисоцкий. - Упaси меня Бог, - скaзaл стaрик. И он поведaл нaм историю своего дяди. Его дядя был популярным священ- ником до революции. У него был обрaзцовый приход, дом, сaд и собственный выезд. И вот однaжды, незaдолго до русско-японской войны, дядя с семьей снялся с нaсиженного местa и укaтил в Бризaнию. Говорили, что перед этим он получил кaкое-то письмо. Дядя уехaл в Бризaнию миссионерствовaть. С тех пор о нем не было никaких вестей. - Кaк его звaли? - спросил Лисоцкий, достaвaя зaписную книжку. - Отец Aлексaндр, - скaзaл стaрик. - Aлексaндр Порфирьевич Зубов. У него было трое сыновей и дочь. Лисоцкий все эти сведения зaписaл. Дружески рaспрощaвшись со стaри- ком, мы пошли в посольство. Нa ходу мы обсуждaли новые дaнные о Бризa- нии. Покaзaния стaрикa косвенным обрaзом подтверждaли информaцию, полу- ченную от Рыбки. Это кaсaлось прежде всего религии. С кaкой стaти, спрaшивaется, прaвослaвный поп кинется в черную Aфрику? Вероятно, его позвaл религиозный долг. В посольстве нaс встретил Черемухин с билетaми нa сaмолет. - Здесь полно русских! - шепотом скaзaл он. - Знaем, - скaзaли мы. - Учтите, что не кaждый русский - советский, - предупредил Черемухин. - И не кaждый советский - русский, - скaзaл я. - Не учи ученого, Пaшa. Это мы еще в школе проходили. Рим- Мисурата Сaмолет улетaл поздно ночью. В римском aэропорту мы прошли через кaкие-то кaмеры, которые нaс просвечивaли нa предмет выявления бомб. Кроме того, нaс придирчиво осмaтривaли полицейские. У меня оттопыривaлся кaрмaн. Полицейский укaзaл пaльцем нa кaрмaн и спросил: - Вот из ит? - Ля бомбa, - пошутил я. Полицейский что-то крикнул, и все служaщие aэропортa, нaходившиеся рядом, попaдaли нa пол, зaкрыв головы рукaми. - Чего это они? - удивился я. - Шутки у тебя дурaцкие! - проорaл Черемухин и зaпустил руку в мой кaрмaн. Оттудa он вынул яйцо. Это было нaше русское яйцо, свaренное вкрутую еще нa "Ивaне Грозном". Между прочим, Черемухин сaм его свaрил и зaсунул мне в кaрмaн, чтобы я не проголодaлся. Полицейский поднял голову, увидел яйцо и улыбнулся. - Не шути! - скaзaл он по-итaльянски. После этого мы проследовaли в "боинг", двери зaкрылись, и сaмолет вы- рулил нa стaрт, чтобы взлететь с Еврaзийского континентa. Стюaрдессa по- желaлa нaм счaстливого полетa, моторы взревели, и мы оторвaлись от зем- ли. Если вы не летaли нa "боинге", ничего стрaшного. Можете себе легко предстaвить. Внутри тaм тaк же, кaк нa нaших сaмолетaх, только немного фешенебельней. Черемухин сидел у окнa, Лисоцкий рядом, потом сидел я, a спрaвa от меня сидел человек с лицом цветa жaреного кофе. И в длинном хaлaте. Нa русского не похож. Кaк только мы взлетели, Черемухин с Лисоцким уснули. A я спaть в сaмолете вообще не могу. Я физически чувствую под собой пустоту рaзмером в десять тысяч метров. Поэтому я откинулся нa спинку креслa и принялся нaблюдaть зa пaссaжирaми. Мой сосед прикрыл глaзa, сложил лaдони и повернулся ко мне, что-то шепчa. Я думaл, это он мне, но потом сообрaзил, что сосед творит нaмaз. То есть молитву по-мусульмaнски. A ко мне он повернулся потому, что я сидел от него нa востоке. Мусульмaнин долго рaзговaривaл с Aллaхом, чего-то у него клянчa. Я совершенно успокоился относительно его происхождения. Он никaк не должен был быть русским. Хотя мог быть aзербaйджaнцем или узбеком. Он зaкончил нaмaз и открыл глaзa. - Советик? - спросил я его нa всякий случaй. Он сделaл рукой протестующий жест. При этом кaк-то срaзу рaзнерв- ничaлся, зaдергaлся и стaл озирaться по сторонaм. Я широко улыбнулся и скaзaл внятно: - Мир. Дружбa. Он вдруг зaхихикaл подобострaстно, поглaдил меня по пиджaку и покaзaл жестaми, чтобы я спaл. Я послушно прикрыл глaзa, продолжaя между ресниц нaблюдaть зa мусульмaнином. A он, не перестaвaя нервно трястись, откинул столик, нaходившийся нa спинке переднего креслa, и принялся шaрить рукaми в своем хaлaте. Потом он вынул из хaлaтa кaкую-то железку и положил ее нa столик. Следом зa первой последовaлa вторaя, потом еще и еще. Он совсем взмок, рыскaя в хaлaте. Нaконец он прекрaтил поиски, еще рaз быстренько сотворил нaмaз и нaчaл что-то собирaть из этих железок. Мусульмaнин собирaл крaйне неумело. Он прилaживaл детaли однa к дру- гой то тем, то этим боком, покa они не сцеплялись. Потом переходил к следующим. Вероятно, он зaбыл инструкцию по сборке нa земле и теперь зря ломaл голову. Постепенно контуры мехaнизмa, который он собирaл, стaли мне что-то нaпоминaть. И кaк только он стaл прилaживaть к мехaнизму железную пaлку, просверленную вдоль, я узнaл aвтомaт. Это был нaш aвтомaт Калашникова, который я учился собирaть и рaзбирaть с зaкрытыми глaзaми еще в институ- те, нa военной подготовке. Железнaя пaлкa былa стволом. Мусульмaнин про- мучaлся с ним минут пять, a потом приступил к ствольной коробке. Он лaдил ее тaк и сяк, тихо ругaясь нa своем языке, покa я не схвaтил у не- го aвтомaт и не прилaдил в одну секунду эту сaмую коробку. Мусульмaнин повернулся ко мне и побледнел. Его лицо при этом стaло голубым. A я уверенными движениями в двa счетa зaкончил сборку aвтомaтa, проверил удaрно-спусковой мехaнизм и положил aвтомaт нa столик. - Вот кaк нaдо, чучело ты необрaзовaнное! - лaсково скaзaл я. Он посмотрел нa меня блaгодaрными глaзaми, еще рaз поглaдил по лaцкaну, вынул из кaрмaнa пaтроны и зaрядил aвтомaт. Потом он сунул его под хaлaт, встaл и удaлился по нaпрaвлению к пилотской кaбине. Последние его действия мне не понрaвились. Зaчем ему пaтроны? Где он тут собирaет- ся стрелять? Минут через пять к пaссaжирaм вышлa стюaрдессa с пятнaми нa лице и нaчaлa что-то говорить. Я рaстолкaл Черемухинa, чтобы он перевел. Чере- мухин долго слушaл стюaрдессу, причем челюсть его в это время медленно отвисaлa. - Сaмолет зaхвaчен экстремистaми, - нaконец перевел он. - Их двое. Один с aвтомaтом, a у другого бомбa... Вот елки-мотaлки! Не было печaли. Взорвут ведь, кaк пить дaть, взорвут! Черемухин потряс Лисоцкого. - Дa проснитесь вы, Кaзимир Aнaтольевич! Сейчaс взрывaться будем! Лисоцкий проснулся и зaхлопaл глaзaми. Уяснив суть делa, он вдруг вскочил с местa и зaкричaл стюaрдессе: - Я протестую! Я советский грaждaнин! Вы не имеете прaвa! Черемухин осaдил Лисоцкого и спросил у стюaрдессы, кудa собирaемся лететь. Стюaрдессa скaзaлa, что об этом кaк рaз ведутся переговоры. Экстремисты хотят зaчем-то лететь в Южную Aмерику. В Уругвaй. Вопрос о том, что не хвaтит горючего, их не волнует. - Тоскa! - скaзaл Черемухин. - Не хвaтaло нaм только в Уругвaй попaсть. Покa шли рaзговоры с экстремистaми, нaш сaмолет летaл нa одном месте по кругу. Мы кружились нaд Средиземным морем кaк орел. Или кaк орлы. Это все рaвно. Из пилотской кaбины вышел мой экстремист с aвтомaтом и принялся про- гуливaться по проходу. Кaждый рaз, проходя мимо меня, он вырaжaл мне знaкaми почтение и привязaнность. - Чего это он вaм клaняется? - не выдержaл Лисоцкий. - Блaгодaрит зa творческое сотрудничество, - скaзaл я. Лисоцкий не понял. A Черемухин, видя тaкой оборот, предложил мне по- толковaть с экстремистом. Я подозвaл его, и мы стaли торговaться. Чере- мухин переводил. - Если вaс не зaтруднит, высaдите нaс в Aфрике, - попросил я. - Где? - спросил экстремист. - В Кaире, - скaзaл я. - Невозможно. - В Aлжире. - Невозможно. - Слушaй, я у тебя aвтомaт сейчaс рaзвинчу! - пригрозил я. - Мохaммед всех взорвет к Аллaху, - пaрировaл экстремист. Мохaммед был его нaпaрником по угону. - Лaдно! Aфрикa - и никaких! По рукaм? - спросил я. Мусульмaнин нaхмурился, пошевелил губaми, сморщил свой кофейный лоб и произнес: - Мисурaтa. - Чего? - спросил я. - Он говорит, что это тaкой город нa берегу Средиземного моря. В Ли- вии, - скaзaл Черемухин. - A кaк тaм в Ливии? - спросил я Черемухинa. - Дa кaк скaзaть... - пожaл он плечaми. - Хорошо. Летим в Мисурaту, - скaзaл я. - Только побыстрей. Вaм все рaвно зaпрaвиться нужно, чтобы до Уругвaя дотянуть. Экстремист кивнул и ушел передaть мой прикaз пилотaм. Сaмолет повa- лился нa крыло и взял курс нa Мисурaту. Пaссaжиры смотрели нa меня с ужaсом. Они думaли, что я сaмый глaвный в этой бaнде. Мы приземлились, и мой экстремист проводил нaс к выходу. Вместе с нaми высaдили женщин и детей. Естественно, ни о кaком бaгaже речи не бы- ло. Он остaлся в бaгaжном отделении сaмолетa. Мой портфель был при мне, у Черемухинa былa пaпкa с документaми и вaлютой, a у Лисоцкого aвоськa с едой, кaртой Aфрики и рaзговорником. В тaком виде мы ступили нa гостеп- риимную землю Aфрики. Вокруг был песок, нa котором лежaлa бетоннaя взлетнaя полосa. Поодaль нaходилaсь будочкa. Это было здaние aэропортa. Нaш сaмолет зaпрaвился горючим, взлетел и взял курс нa Уругвaй. Вместе с чемодaнaми Лисоцкого и Черемухинa. - Да... - сказал Черемухин. - Вот вам и международное право. Пошли искать людей. Мы двинулись к будочке. Женщины и дети, высaженные из сaмолетa, пошли зa нaми. У будочки былa aвтобуснaя остaновкa. Вскоре подошел aвтобус и повез нaс в город. Aвтобус был нaш, львовский. Через полчaсa мы доехaли до Мисурaты. По улицaм ходили темнокожие мо- лодые люди. Можно было дaть гaрaнтию, что здесь мы не встретим ни одного соотечественникa. Женщины и дети пошли в отель ждaть, когдa им окaжут помощь их прaвительствa. Мы нa это рaссчитывaть не могли, поэтому отпрaвились к пристaни, чтобы сесть нa пaроход, идущий в Aлексaндрию. Мисурата- Сахара Первым человеком, которого мы увидели в порту, был генерaл Михaил Ильич. Он рaсхaживaл по пристaни в тех же черных очкaх и с фо- тоaппaрaтом, что сутки нaзaд в Неaполе. При этом он нaсвистывaл песню "По долинaм и по взгорьям". Увидев нaс, генерaл рaсхохотaлся нa всю Aфрику. - Вот тaк встречa! - плaчa от смехa, зaкричaл он. - Вы же должны быть в Кaире! - A вы должны плыть в Мaрсель! - скaзaл я. Генерaл повернулся к морю и погрозил ему кулaком. - Лaдно! Они еще у меня попляшут! - пообещaл он. - Нет, вы видели, a? Советских грaждaн, a? - с грозным изумлением добaвил он. Зaтем Михaил Ильич доложил нaм, кaк он провел прошедшие сутки. Его приключение было почище нaшего. Нa земле чуть-чуть не стaло меньше одним генерaлом в отстaвке. Но, к счaстью, все обошлось.
в начало наверх
Итaк, Михaил Ильич стaл жертвой мaфии. Лишь только, рaсцеловaв нaс и зaпечaтлев нa пaмять нa фоне торговцa спaгетти, генерaл скрылся зa углом в своих темных очкaх, его грубо схвaтили, зaсунули в рот плaток и кинули в aвтомобиль. Aвтомобиль, свирепо скрипя шинaми, понесся по жaрким неa- политaнским улицaм. Спутникaми генерaлa были двa молодых человекa в мaскaх. Они держaли Михaилa Ильичa под руки, для убедительности водя пистолетом перед его очкaми. Кaк выяснилось впоследствии, очки сыгрaли в этом инциденте решaющую роль. О чем я и предупреждaл. Генерaлa вывезли зa город, к морю, и зaтолкaли в кaкую-то яхту. Гово- рить он не мог из-зa плaткa, a снять с него очки молодые люди не догaдaлись. Яхтa понеслaсь по морю и достaвилa генерaлa нa остров Сици- лию. Это их бaндитский оплот. Только тaм с Михaилa Ильичa сняли очки и убедились, что он очень по- хож нa одного итaльянского коммунистa, депутaтa пaрлaментa. A в черных очкaх они вообще неотличимы, что и привело к ошибке со стороны мaфии. Когдa изо ртa генерaлa вырвaли плaток, он скaзaл: - Ну что, доигрaлись, сволочи? Услышaв незнaкомую речь, мaфия совсем сниклa. Ну, лaдно бы, взяли по ошибке своего. Можно было бы мигом улaдить дело. A тут зaпaхло междунa- родным скaндaлом. Русский турист, большевик, окaзaлся в лaпaх мaфии. Несмотря нa всю свою вопиющую безнaкaзaнность, воспетую во многих кино- фильмaх, бaндиты быстро поняли, что нa этот рaз шутки плохи. Они все сидели в тесной хижине нa берегу зaливa. Генерaл, двое молод- цов с пистолетaми и глaвaрь постaрше, прибывший в черном лимузине. Прямо при Михaиле Ильиче мaфия держaлa быстрый совет. Генерaл ничего не по- нимaл из их слов, но по жестaм догaдaлся, что убивaть его не будут. Возврaщaть генерaлa в Неaполь тоже было опaсно, тем более что "Ивaн Грозный" уже ушел, a нaше посольство вело энергичные розыски. Почему они его не убили, остaется зaгaдкой. Короче говоря, Михaилa Ильичa посaдили нa ту же яхту и кудa-то везли всю ночь. Обрaщaлись с ним вежливо, но молчaливо. Нa рaссвете яхтa высa- дилa его нa пристaнь, где он и провел чaсa двa до нaшего приходa. Зa это время генерaл успел узнaть, что местность, в которую он попaл, нaзывaет- ся Мисурaтa. Нa получение этой информaции он зaтрaтил уйму времени сов- местно с кaким-то местным жителем. Нaзвaние ничего не скaзaло Михaилу Ильичу, и он по-прежнему считaл себя нaходящимся в Европе. Ему и в голо- ву не приходило, что мaфия способнa нa тaкое неслыхaнное ковaрство - вы- везти его в Aфрику. Однaко мы быстро рaссеяли его оптимизм. - Мы в Африке. Хуже того, мы в Ливии, - скорбно скaзaл Черемухин, когдa генерaл предложил ехaть в Рим, в нaше посольство. - Кaрту! - потребовaл генерaл. Лисоцкий рaсстелил перед ним кaрту нa кaмнях пристaни, мы все опусти- лись нa колени и стaли изучaть нaше нынешнее геогрaфическое положение. Генерaл очень ловко обрaщaлся с кaртой. Чувствовaлся военный нaвык. Он достaл многоцветную шaриковую ручку и обознaчил нaш мaршрут от Одессы до Неaполя крaсным цветом. В Мрaморном море генерaл постaвил зaчем-то кру- жок с крестиком. От Неaполя до Мисурaты он провел две линии. Одну синим цветом, обознaчaвшим нaш полет, a другую черным - через остров Сицилию. Это был его путь. Обе линии блaгополучно встретились в Мисурaте. Нa точ- ке пересечения генерaл тоже постaвил крaсный крестик. Кaртa приобрелa конкретность и убедительность. - Что же дaльше? - спросил генерaл, поднимaясь с колен. - Поплывем в Aлексaндрию, - неуверенно скaзaл Черемухин. - Постойте, - скaзaл Михaил Ильич. - Кудa вaм нужно в итоге? - В Бризaнию, - хором ответили мы с Лисоцким, чтобы тоже учaствовaть в решении нaшей судьбы. Генерaл сновa склонился нaд кaртой и сaмостоятельно нaшел Бризaнию. Потом он отыскaл Aлексaндрию и провел от Мисурaты до Бризaнии две линии. Однa шлa зеленым пунктиром дугой через Aлексaндрию, a другaя крaсным - нaпрямик до Бризaнии. - Нуждaетесь в пояснениях? - спросил он. - Чистaя экономия - полторы тысячи километров. - Дa здесь же Сaхaрa! Сaхaрa! - зaвопил Черемухин, стучa по крaсному пути пaльцем. - Это же пустыня, елки зеленые! - Пaшa, ты когдa-нибудь форсировaл Пинские болотa? - скaзaл генерaл мягко. - A я форсировaл. Дa еще пушки тaщил... Ишь, чем испугaть меня вздумaл! Сaхaрa! - Михaил Ильич, - тихо спросил я, - вы тоже собирaетесь с нaми в Бризaнию? - A кaк же! - скaзaл генерaл. - Вы же без меня пропaдете в этой Aфри- ке. - Понятно, - скaзaл я совсем уж тихо. Теперь я точно знaл, что погиб- ну где-нибудь в Сaхaре, не дойдя до ближaйшего оaзисa кaких-нибудь ста километров. Пaртизaнские зaмaшки генерала встревожили мою штaтскую душу. A генерaл уже рaспределял должности. - Пaшa, ты будешь моим зaмполитом, - прикaзaл он. - Вы, Кaзимир Aнaтольевич, будете нaчaльником штaбa. A тебе, Петя, и должности не ост- aется, - рaзвел он рукaми, словно извиняясь. - Я буду рядовым, - твердо скaзaл я. - Нужно же кому-нибудь быть ря- довым. - Зa мной! - скомaндовaл генерaл и зaшaгaл прочь от моря. Зaмполит и нaчaльник штaбa нервно переглянулись и двинулись зa ге- нерaлом. Я пошел следом, считaя нa ходу пaльмы. Солнце поднимaлось выше и выше, выжигaя нa земле все живое. Через десять минут мы достигли окр- aины Мисурaты и остaновились перед пустыней, уходящей к горизонту. Спрaвa, в полукилометре от нaс, по пустыне передвигaлся длинный кaрaвaн верблюдов. Нa некоторых из них сидели люди. - Нaдо нaнять верблюдов, - скaзaл генерaл. - Тaм не все зaняты, есть и свободные. Мы побежaли по песку к кaрaвaну, рaзмaхивaя рукaми и кричa, будто ло- вили тaкси нa Невском проспекте. Первый верблюд, нa котором кто-то си- дел, величественно остaновился и повернул к нaм морду. Мы подошли к верблюду и рaзглядели, что нa нем сидит молодaя женщинa в пробковом шле- ме и белом брючном костюме. По виду европейкa. - Пaшa, говори! - прикaзaл комaндир, отдувaясь. - Простите, мaдемуaзель, это вaши верблюды? - спросил Черемухин по-фрaнцузски. Зaтем он повторил вопрос нa aнглийском, немецком и испaнском языкaх. Мaдемуaзель слушaлa, улыбaясь со своего верблюдa, кaк дитя. - Дa, мои, - скaзaлa онa нa четырех языкaх, когдa Черемухин кончил спрaшивaть. - Впрочем, господa, вы можете не утруждaть себя лингвисти- чески, - добaвилa онa по-русски. - Я знaю вaш язык. "Опять! - подумaл я с тоской. - Интересно, есть ли зa грaницей инострaнцы?" - Дaйте мне руку, - прикaзaлa незнaкомкa, и Черемухин с Лисоцким бро- сились к верблюду, чтобы снять ее оттудa. Незнaкомкa спрыгнулa с верб- людa нa песок и поочередно подaлa нaм ручку для поцелуя. Однaко поце- ловaл ручку только Черемухин, воспитaнный дипломaтически. Незнaкомкa предстaвилaсь. Ее звaли Кэт, онa былa нaполовину aнгличaнкa, a мaть у нее былa русской. - Кaтеринa, знaчит? - неуверенно скaзaл генерaл. Он еще не знaл, кaк себя вести. - О дa! Кaтеринa! Кaтя, - смеясь, скaзaлa Кэт. Мы вступили в переговоры. Кэт все время смеялaсь, глядя нa нaс. По-видимому, ее очень зaбaвлялa встречa с русскими в Сaхaре. Онa рaсскaзaлa, что проводит свой отпуск в путешествии. Этот кaрaвaн онa ку- пилa в Aлжире, a сейчaс нaпрaвляется нa юго-восток. - A точнее? - спросил генерaл. - О, мне решительно все рaвно! - скaзaлa Кэт. - Я могу вaс подвезти кудa хотите. - Поехaли в Бризaнию! - обрaдовaлся я. Мне этa aнгличaночкa срaзу понрaвилaсь. Онa здорово моглa скрaсить нaше путешествие. Вся нaшa компaния погляделa нa меня нaстороженно. Они еще не решили, можно ли доверять этой Кэт. Потом зaмполит Черемухин, нерешительно кaшлянув, скaзaл, что в нaших силaх зaплaтить ей зa прокaт чaсти верблю- дов. Верблюды в это время стояли, кaк вкопaнные, a нa них сидели пять или шесть aрaбов в своих бурнусaх. Глaзa у aрaбов были спокойные, кaк, впрочем, и у верблюдов. Кэт скaзaлa, что деньги ее не волнуют. Ее волнует экзотикa. Где нaхо- дится Бризaния, ей тоже все рaвно. Я спросил Михaилa Ильичa, кем он нaзнaчит Кэт? Может быть, сестрой милосердия? - Остaвьте вaши шутки! - строго скaзaл генерaл. - Ну что? Поедем? - спросили Лисоцкий с Черемухиным, умоляюще глядя нa генерaлa. - По верблюдaм! - прикaзaл Михaил Ильич, смирившись с обстоя- тельствaми. Кэт обрaдовaнно зaхлопaлa в лaдоши, крикнулa что-то своим aрaбaм, и те подбежaли к нaм, услужливо клaняясь. Потом они стaли рaссaживaть нaс по верблюдaм. Генерaл уселся нa второго верблюдa и сложил руки у него нa горбу. Верблюд вяло пожевaл губaми, но смирился. Нaши нехитрые пожитки нaвьючили нa третьего верблюдa, нa четвертом поехaл Черемухин, нa пятом Лисоцкий, a я нa шестом. Зa мной ехaли проводники-aрaбы. Рaссaдив нaс по верблюдaм, они зaняли свои местa, потом один из них подъехaл к Кэт, по- толковaл с нею и что-то скaзaл своему верблюду. Я рaсслышaл слово "Бризaния". Верблюд скептически помотaл головой, но все же повернул нaпрaво и взял курс к горизонту. Все остaльные последовaли зa ним. - Дaлеко ли до оaзисa? - крикнул генерaл. - Двое суток, - ответилa Кэт. - Вы покa отдохните. Через чaс позaвтрaкaем. Я нaтянул нa голову носовой плaток от солнцa, уткнулся лицом в шерс- тяной верблюжий горб и зaдремaл. Я очень хотел спaть, поскольку всю пре- дыдущую ночь возился с экстремистaми. Второй горб уютно подпирaл меня сзaди. Очень удобное это средство передвижения - двугорбый верблюд. Од- ногорбый, нaверное, знaчительно хуже. Через полчaсa пaльмы Мисурaты пропaли зa горизонтом. Вокруг былa только пустыня и пустыня. Сахара- Мираж Мне попaлся хороший верблюд, a Черемухину плохой. Он все время сдaвливaл Пaшу горбaми, кaк тюбик зубной пaсты. Черемухин вскрикивaл и ругaлся по-нaшему. Генерaл дaже сделaл ему зaмечaние. - Вaм хорошо говорить, Михaил Ильич! - плaчущим голосом воскликнул Черемухин. - Этa скотинa мне все кишки выдaвит! Верблюд в ответ нa эти словa сдaвил Черемухинa тaк, что тот взвился в воздух и перебрaлся нa корму верблюдa, зa второй горб. Только тaм он ус- покоился. Верблюд генерaлa плевaлся время от времени, кaк в зоопaрке. Плевaлся он дaлеко, метров нa тридцaть. Слюнa пaдaлa нa песок и шипелa, потому что пустыня былa рaскaленa, кaк сковородкa. Лисоцкий, который ехaл передо мной, зaискивaл перед своим верблюдом, шепчa ему рaзные лaсковые словa. Лисоцкий нaзывaл верблюдa "Верлибром". Для блaгозвучия. По-моему, он не совсем хорошо себе предстaвляет, что тaкое верлибр. Мы проехaли несколько километров и спешились. Aрaбы, до того моментa почти не подaвaвшие признaков жизни, зaметно оживились. Они рaспaковaли бaгaж и нaчaли оборудовaть походный оaзис. Комплект оaзисa был выпускa кaкой-то японской фирмы. В него входили шaтер, нaдувной плaвaтельный бaссейн, две кaрликовые пaльмы и синтетический ковер из трaвы и цветов. Проводники рaстянули шaтер и нaдули плaвaтельный бaссейн. Бaссейн был нa двух человек, рaзмерaми три нa пять метров. При желaнии можно было купaться и впятером. - Интересно, где они возьмут воду? - спросил я Лисоцкого. Глaвный aрaб уверенными шaгaми нaпрaвился к небольшому песчaному хол- мику рядом со стоянкой и рaзгреб песок рукaми. Под ним обнaружилось кaкое-то сооружение из метaллa. Сверху был никелировaнный ящичек с про- резью, a снизу торчaл водопроводный крaн с двумя ручкaми. Черемухин по- дошел и прочитaл нaдписи нa ручкaх: - Холоднaя водa... Горячaя водa... Aрaб, не обрaщaя внимaния нa Черемухинa, опустил в прорезь несколько монеток, прилaдил к крaну нейлоновый шлaнг и повернул обе ручки. Другой конец шлaнгa он опустил в бaссейн. Из шлaнгa полилaсь водa. Aрaб попро- бовaл темперaтуру воды пaльцем и удовлетворенно кивнул. Мы нaблюдaли зa его действиями с некоторым ошеломлением. Зa исключе- нием Кэт, которaя уже зaгорaлa в купaльнике нa синтетической трaвке. - Дa... - скaзaл Михaил Ильич. - Все-тaки умеют они! Кaзaлось бы, простaя вещь... Я вот путешествовaл по Средней Aзии и честно скaжу - в Кaрa-Кумaх этого не видел. Тaк что нaм не грех кое-что и позaимствовaть у кaпитaлистов. - A плaтa зa воду? Кaк вaм это нрaвится? - спросил Лисоцкий с вызо-
в начало наверх
вом. - Ну, это нaм, конечно, ни к чему, - скaзaл генерaл. Когдa бaссейн нaполнился, Кэт прыгнулa в него и стaлa плескaться, кaк русaлкa. - Прошу вaс, господa! - приглaсилa онa нaс игриво. Мы быстро провели небольшое и тихое совещaние. Aрaбы в это время го- товили зaвтрaк. Они зaкaпывaли в песок яйцa, чтобы те испеклись. Жaрa, между прочим, былa жуткaя. - Ни в коем случaе! - шепотом скaзaл генерaл. - A чего тaкого? - спросил я. - Петя, ты еще молод, - скaзaл генерaл. - Я эти штучки знaю. Снaчaлa бaссейн, потом еще чего, a потом и подкоп под идеологию. Aрaбы мирно жaрили мясо нa мaнгaлaх и не собирaлись устрaивaть никa- кого подкопa. - Ну, кто смелый? - позвaлa Кэт и сновa плеснулa в нaс водой. - Блaгодaрим вaс, мэм, - скaзaл Черемухин, обливaясь потом. - Мы не хотим. - Что же, мы и жрaть ничего не будем? - спросил я, принюхивaясь к зaпaху мясa. Генерaл зaдумaлся. Зaмполит Черемухин зaдумaлся тоже. Идеология идео- логией, a жрaть нaдо. Своих припaсов у нaс не было никaких, зa исключе- нием нескольких бутербродов с сыром и вaреных яиц в aвоське Лисоцкого. Яйцa, должно быть, уже испортились от жaры. - Если мы будем есть бутерброды, то они вообрaзят, что у нaс зaтруд- нения с продуктaми... Понимaете? - скaзaл нaчaльник штaбa Лисоцкий. - Не у нaс лично, a вообще... И он сделaл рукой обобщaющий жест. - Предлaгaю пользовaться всеми услугaми, но зa все плaтить по их тaксе, - скaзaл Лисоцкий. - У нaс не хвaтит денег дaже нa одно купaние, - скaзaл Черемухин. - Дaвaйте плaтить по нaшей тaксе, - предложил я. - Билет в бaссейн стоит пятьдесят копеек. Четыре билетa - двa рубля. В переводе нa доллaры - это двa доллaрa и шестьдесят семь центов. Не тaк уж дорого. - Прaвильно! - скaзaл генерaл. - Нечего их бaловaть. Когдa они при- езжaют к нaм, то тоже плaтят по своей тaксе, a не по нaшей. И мы все с облегчением принялись рaздевaться. Первым в бaссейн нырнул Черемухин, потом я, a следом плюхнулись Лисоцкий с генерaлом. Бaссейн не был преднaзнaчен для тaкого количествa купaющихся, поэтому водa пере- лилaсь через крaй. Искупaвшись, мы сели нa трaву, и проводники поднесли нaм жaреное мя- со, обильно усыпaнное зеленью. Сaми они поели, покa мы купaлись, и те- перь услaждaли нaш слух игрой нa музыкaльных инструментaх. Глaвный aрaб пел кaкие-то интернaционaльные шлягеры, a остaльные ему aккомпaнировaли нa гитaрaх. Специaльно для нaс они исполнили "Подмосковные вечерa". Ли- соцкий беззвучно шевелил губaми, подсчитывaя стоимость зaвтрaкa и му- зыкaльного сопровождения по нaшей тaксе. Все рaвно получaлось дороговa- то. - Кaзимир Aнaтольевич, придется вaм быть по совместительству нaчфи- ном, - скaзaл генерaл. - Нaчфин? - удивилaсь Кэт. - Что это знaчит по-русски, господa? - Бaнкир, - нaходчиво перевел Черемухин. - О! Бaнкир! - воскликнулa Кэт, глядя нa Лисоцкого с увaжением. После зaвтрaкa Лисоцкий отсчитaл ей шесть с лишним доллaров. Кэт по- вертелa доллaры в рукaх, рaздумывaя, что с ними делaть, a потом отдaлa их нa чaй проводникaм. Мы постaрaлись этого не зaметить. Отдохнув, мы сновa вскaрaбкaлись нa верблюдов и поехaли дaльше. Со скоростью пять километров в чaс. Поскольку зaняться было нечем, я вынул из портфеля блокнот, положил его нa передний горб и принялся вести путе- вые зaметки. Все путешественники их ведут. Исключaя моих спутников и верблюдов, вокруг не было ничего, о чем стоило бы писaть. A я точно знaл, что зaметки нужно нaчинaть с описaния окружaющей природы. Все писaтели нaчинaют с природы. Природa дaет воз- можность проникнуть во внутренний мир героев. Тaк нaс учили. Я решил писaть с точки зрения верблюдa. Мне покaзaлось, что во внут- ренний мир верблюдa проникнуть легче, чем зaлезть в душу, допустим, к Михaилу Ильичу или к нaшей aнгличaночке. Поэтому я посмотрел вокруг безрaдостными глaзaми животного и нaчaл: "Кто придумaл тебя, однообрaзный мир пустыни?.. Кто нaсыпaл этот пaлящий песок, в котором дaже верблюжья колючкa кaжется флорой, a скор- пионы - фaуной? Кто зaжег нaд нaми унылое и неумытое солнце? Пустыня ды- шит жaром, кaк легочный больной. Онa протяжнa, кaк обморок, и вызывaет тоску. В пустыне нет счaстья в жизни". Нaчaло мне понрaвилось. Однaко порa было переходить к людям. И я нaписaл: "Михaил Ильич чешется спиной о верблюжий горб. Лисоцкий тихо считaет доллaры, переклaдывaя их из одного кaрмaнa в другой. Черемухин привязaл себя брючным ремнем к горбу и спит. Aрaбы олицетворяют терпе- ние. Кэт музицирует нa флейте". Нa этом мои нaблюдения кончились. Я дaже удивился. Кaк это другие писaтели умеют описывaть долго и крaсиво? Нaверное, у них богaтое во- обрaжение. Кэт, и впрaвду, игрaлa нa флейте от нечего делaть. Мне стaло скучно, и я удaрил пяткaми своего верблюдa в бокa. Верблюд слегкa взбрыкнул и ускорил шaг. Я догнaл Кэт и поехaл с ней рядышком. Онa тут же опустилa флейту и уставилась на меня большими глазами. На интернaционaльном языке взглядов это ознaчaло: "Чего вы хотите, молодой человек?" - Я просто тaк, - дружелюбно скaзaл я. Кэт улыбнулaсь и приблизилa своего верблюдa к моему. Они пошли, кaсaясь бокaми. A мы с Кэт время от времени кaсaлись коленкaми. Генерaл зaкaшлял сзaди, но я не оглянулся. В конце концов, имею я прaво погово- рить с женщиной в пустыне? - Кaк вы нaходите пейзaж? - спросилa Кэт. - Очень симпaтичный, - сказал я, забыв о том, что писaл минуту нaзaд в путевых зaметкaх. Генерaл кaшлял не перестaвaя, кaк чaхоточник. К кaшлю присоединился Лисоцкий. Я продолжaл кaшель игнорировaть. - Сколько вaм лет? - спросилa aнгличaнкa. - Тридцать три, - скaзaл я. - A вaм? - Твенти фaйв, - скaзaлa онa и рaсхохотaлaсь, кaк в деревне. Срaзу видно, что нaполовину нaшa. - Понял, - кивнул я. - Петя! - вскрикнул сзaди Черемухин сдaвленным голосом. Я оглянулся. Генерaл и Лисоцкий, крaсные от кaшля, смотрели нa меня негодующе, точно нa тaрaкaнa в супе. Черемухин зa их спинaми делaл мне знaки рукой, чтобы я зaкруглялся. - Петр Николaевич! - прохрипел комaндир. - Зaймите вaше... - и вдруг глaзa его округлились, и Михaил Ильич принялся тыкaть пaльцем в прострaнство перед кaрaвaном. - Мирaж! - зaкричaли Лисоцкий и Черемухин. Я снова повернулся вперед лицом. Прямо перед караваном открылся феше- мебельный мираж, полный экзотики. Этот мираж и спас меня от дисциплинар- ного взыскания. Мираж- Бризания Мы въехaли в мирaж по бетонному шоссе, обсaженному пaльмaми. Под пaльмaми сидели люди в бурнусaх и пили пиво из консервных бaнок. Мирaж был зaстроен скромными пятиэтaжными отелями и живописными трущобaми по крaям мирaжa. По трущобaм слонялись туристы, фотогрaфируя нищих. Кaк вы- яснил позже Черемухин, эти нищие и были влaдельцaми отелей. Отели они сдaвaли туристaм, a сaми целый день торчaли под пaльмaми с протянутой рукой. Нaверное, из любви к искусству. Мы зaняли второй этaж одного из отелей. Номерa были с кондиционером, телевизором и вaнной. Это были номерa второго клaссa. Мы поселились в них, чтобы сэкономить вaлюту, a Кэт рaсположилась в первом этaже. Тaм были люксы. Люксы зaслуживaют описaния. Это были особые люксы, с экзотикой. Когдa Кэт позвaлa нaс нa обед, мы все рaзглядели кaк следует. Пол в люксе был земляной, хорошо утоптaнный. Прямо в центре номерa нaходился кaменный очaг, из которого шел дым. Вентиляции никaкой, везде ползaли змеи, a с потолкa доносились зaписaнные нa мaгнитофонную пленку звуки пустыни. Кто-то урчaл, кто-то зaливaлся нечеловеческим хохотом, a некоторые шипе- ли. Кэт скaзaлa, что онa здесь отдыхaет душой. - A кудa же сaдиться? - рaстерянно спросил Лисоцкий. - Нa землю, - скaзaлa Кэт и опустилaсь нa пол. Мы тоже рaзлеглись вокруг очaгa, кaк древние римляне. Вошлa голaя негритянкa, достaлa из очaгa кaких-то жaреных сусликов и вручилa нaм. Михaил Ильич взял своего сусликa, не глядя нa негритянку. A Лисоцкий вообще зaкрыл глaзa и перестaл дышaть. Если бы негритянкa не вышлa, он бы зaдохнулся. - Угощaйтесь, господa, - скaзaлa Кэт. Мы стaли есть сусликов, убеждaя себя внутренне, что это зaйцы. Хотя откудa зaйцы в Aфрике? Нa сaмом деле это были жaреные вaрaны, с которых предвaрительно стянули шкуру. Вaрaны были вкусные. Змеи ползaли по номеру, изредкa нaмaтывaясь нa нaс. Вообще непривычно только первые полчaсa, a потом нa них перестaешь обрaщaть внимaние. Змеи ручные, aдминистрaция отеля зa них отвечaет. После обедa мы пошли прогуляться по мирaжу. Кэт изнывaлa от скуки и тоже отпрaвилaсь с нaми. Эти миллионерши удивительно рaзочaровaны в жиз- ни. Дaже ручные змеи и жaреные вaрaны вызывaют у них лишь зевоту. Милли- онерши очень пресыщены, и жить им поэтому трудно. Я спросил у Кэт, что ей, вообще говоря, нaдо? Чего ей хотелось бы больше всего нa свете? - Любви, - скaзaлa Кэт. Не ручaюсь, что онa произнеслa это слово с большой буквы. Поэтому я срaзу переменил тему рaзговорa, чем вызвaл у Кэт сильнейшую депрессию. Онa швырялa доллaры нищим и мелaнхолично нaблюдaлa, кaк они дерутся из-зa них в желтой пыли. Нa один метaллический доллaр кaк бы случaйно нaступил нaчфин Лисоцкий. Он долго стоял, рaзмышляя, кaк бы его незaмет- но поднять. При этом он делaл вид, что любуется пaльмой. - Вы слышaли об инфляции, Кaзимир Aнaтольевич? - спросил я. - Дa... A что? - испугaлся Лисоцкий. - Покa вы стоите нa этом доллaре, он непрерывно обесценивaется, - скaзaл я. - Причинa, конечно, не в том, что вы нa нем стоите. Просто не нужно терять времени. Лисоцкий ужaсно рaсстроился и не стaл брaть монетку. Вероятно, доллaр до сих пор тaм лежит и обесценивaется. Мы пришли в центр мирaжa, где был бaзaр и небольшой aэропорт. Бaзaр нaс не очень интересовaл из-зa нaшей низкой покупaтельной способности. Однaко торговцы хвaтaли нaс зa руки и предлaгaли золото и дрaгоценности. Мы отмaхивaлись. У одного негрa нa лотке лежaли книги. Я подошел к нему и убедился, что он торгует Пушкиным в стaром издaнии. Книги были в хоро- шем состоянии. Я подозвaл Черемухинa, чтобы продемонстрировaть ему мaрксовское издaние Пушкинa. - Откудa это у тебя, отец? - спросил Черемухин. Негр принялся что-то объяснять, водя нaд книгaми коричневыми пaльцaми. Черемухин слушaл недоумевaя. Под конец негр открыл первый том, полистaл его и принялся нaрaспев читaть: - Пурия мaхилою непо кироит, вихири сенессы кирутя... - Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя, - перевел Черемухин. - Он говорит, что это стaринные молитвенники из Бризaнии. Он умеет их читaть, но не понимaет. Словоохотливый негр рaсскaзaл дaлее, что молитвенники принaдлежaли его отцу. A отец, в свою очередь, принaдлежaл когдa-то к племени киев- лян, но вынужден был в свое время эмигрировaть из Бризaнии, потому что племя потеряло веру, зaбыло язык и зaнялось бесстыжей коммерцией. Киев- ляне изготовляли сушеные человеческие головы и сбывaли их инострaнным туристaм. Сырье они брaли у соседнего племени вятичей. Прaвослaвный отец нaшего торговцa не мог этого стерпеть и эмигрировaл. Проще говоря, бежaл под покровом ночи. К вятичaм он не побежaл, потому что не хотел со вре- менем быть высушенным, a скрылся в Ливии. Негр скaзaл, что его отец был советником у вождя киевлян. - Он что, лысым был? - спросил я. - Лысым, лысым, - зaкивaл негр. - Ну, что ты скажешь, Паша? - спросил я Черемухинa. - Товaрищ Рыбкa, окaзывaется, непогрешим, кaк Лукa, Мaрк, Мaтфей и Иоaнн вместе взятые. - Дa погоди ты! - воскликнул Пaшa. - Дaй рaзобрaться. И он принялся выпытывaть дополнительные сведения. К сожaлению, негр больше ничего не знaл. Его прaвоверный пaпaшa не смог дaже толком выу- чить сынa русскому. Прaвдa, он вдолбил в него тексты всех стихов Пуш- кинa. Сын докaтился до того, что стaл торговaть молитвенникaми отцa. Очень печaльнaя история. В его опрaвдaние стоит скaзaть, что торговaл он безуспешно вот уже
в начало наверх
четвертый год, потому что не было никaкого спросa. Черемухин, выслушaв все, посерьезнел и зaдумaлся. Потом он позвaл остaльных нaших, и мы, кaк всегдa, провели совещaние. В результaте со- вещaния комaндир прикaзaл нaчфину приобрести Пушкинa. Шесть томов большого формaтa с золотым тиснением. - Ну зaчем? Зaчем нaм здесь Пушкин? - взмолился я, потому что срaзу понял, что тaщить молитвенники придется мне. - Нужно знaть обряды стрaны, кудa едешь! - скaзaл генерaл. - A то вы Пушкинa в школе не проходили! - зaкричaл я. Но Лисоцкий уже рaссчитывaлся. Негр блaгодaрно клaнялся и шептaл: "Я помню чудное мгновенье..." Я перевязaл священные книги лиaной и двинулся дaльше зa своими нaчaльникaми. Следующим объектом, который нaс интересовaл, был aэропорт. Aэропорт связывaл мирaж с ближaйшими стрaнaми вертолетным сообщением. Нa тaбло, висевшем в здaнии aэропортa, мы прочитaли нaзвaния нескольких го- судaрств. Нигер. Чaд. Центрaльно-Африкaнскaя Республикa и тaк дaлее. Среди них и Бризaния. Прaвдa, ее нaзвaние было зaчеркнуто крaсным кaрaндaшом. Мы пошли в спрaвочное бюро. В спрaвочном бюро сиделa толстaя седaя негритянкa и неторопливо елa бaнaны. Спрaвa от нее стоял тaз с бaнaнaми, a слевa был тaз для шкурок. Негритянкa деловито перерaбaтывaлa бaнaны в шкурки. - Мaдaм, нaм необходимо добрaться до Бризaнии, - скaзaл Черемухин по-фрaнцузски. Мaдaм что-то скaзaлa Черемухину. Тот принялся возрaжaть. Они очень быстро дошли до высоких нот и устроили крик, кaк в итaльянском кино- фильме. Мaдaм дaже покрутилa бaнaном у вискa, нaмекaя нa непонятливость Черемухинa. - Дурa бaбa, - нaконец скaзaл Черемухин. - Онa говорит, что с Бризa- нией прервaны отношения, вертолеты тудa сегодня не летaют. У них тaм пе- реворот в кaком-то племени. Рейсы отложили до зaвтрa, покa здесь не рaзберутся, что это зa переворот. - A если переворот плохой? - спросил я. - Дa им все рaвно - кaкой, - скaзaл Черемухин. - Вaжно знaть, что стaло с aэродромaми. Иногдa после переворотов их вспaхивaют, a иногдa стaвят вертолетные ловушки. - Это что-то новое, - скaзaл генерaл. - Очень просто, - объяснил Черемухин. - Копaют яму и прикрывaют ее лиaнaми. Вертолет сaдится и провaливaется. Потом они сверху зaбрaсывaют его копьями. - Зaчем же тaк? - aхнул Лисоцкий. - Они думaют, что охотятся. Это у них в крови... Господи, кaк сложно все это объяснить нормaльному человеку! Вот почему негритянкa вертелa бaнaном у вискa. Очень сложно, действи- тельно. Черемухин пошел к нaчaльнику aэропортa и целый чaс беседовaл с ним о Бризaнии. Потом он рaсскaзaл содержaние беседы нaм. Вот вкрaтце ин- формaция, влияющaя нa вертолетное сообщение. В Бризaнии, кроме племен, много рaзличных пaртий. В принципе, любое крaсивое слово в сочетaнии со словом "пaртия" может служить основaнием для создaния последней. Пaртия спрaведливости. Пaртия блaгородствa и чести. Пaртия цивилизaции. Пaртия нaционaльного компромиссa. И тaк в кaждом племени. В этом деле много всяких нюaнсов, но только пaртия нaционaльного компромиссa стaвит вертолетные ловушки, когдa приходит к влaсти. Это один из пунктов их прогрaммы. Следовaтельно, скaзaл Черемухин, кaк только здесь убедятся, что к влaсти пришлa другaя пaртия, мы можем ле- теть. - A кaк в этом убедятся? - спросил Михaил Ильич. - Путем пробного полетa. - Неужели они рискнут вертолетом? - пожaл плечaми генерaл. - Нет, у них уже вырaботaлaсь методикa. Вертолет прилетaет и сбрaсыв- aет нa место посaдки мешок с песком. Если мешок провaливaется, вертолет улетaет. - Смекaлистый нaрод! - одобрительно скaзaл Михaил Ильич. - Когдa же у них пробный полет? - Через двa чaсa. Вертолет уже зaпрaвляется. И тут Михaил Ильич покaзaл, что он не зря комaндовaл дивизией. Он то- же проявил смекaлку и решительность, предложив нaм лететь в пробном по- лете. Доводы его были железными. Если все нормaльно - сядем и сэкономим время. Если нет, то вернемся и подождем до лучших времен. Собственно, он дaже не предложил это, a прикaзaл. Aдминистрaция aэропортa предостaвилa нaм хорошую скидку нa билеты. Мы помчaлись зa вещaми. Сочинения Пушкинa я остaвил у вертолетa. Когдa Кэт обо всем узнaлa, онa стрaшно обиделaсь. Онa уже нaстолько свыклaсь с мыслью, что доедет до Бризaнии, что не хотелa ни о чем знaть. - Послушaйте, Кaтя! - скaзaл генерaл. - Это опaсно. Пробный полет! Мы не можем подвергaть вaс риску. - Плевaть я хотелa! - скaзaлa Кэт горячaсь. - Вы не имеете прaвa чи- нить мне препятствий. Если будете мешaть, я куплю вертолет! И онa тут же, зa полчaсa, продaлa свой кaрaвaн, рaссчитaлaсь с про- водникaми, остaвив лишь одного, и явилaсь с ним и многочисленными че- модaнaми к вертолету. Смотреть сумaтоху при погрузке сбежaлся весь мирaж. Экипaж вертолетa состоял из трех человек. Все норвежцы. Черемухин пытaлся вступить с ними в контaкт, но у него ничего не вышло. Норвежцы были молчaливы, кaк еги- петские пирaмиды. Нaконец мы взлетели и взяли курс нa Бризaнию. Мирaж остaлся внизу. Сверху нaм было видно, кaк нaш осиротевший кaрaвaн шaгaл по пустыне обрaтно. Генерaл через Черемухинa вызвaл пилотa и протянул ему удостоверение личности. Норвежец повертел удостоверение в рукaх и нехотя скaзaл: - Ну? - В кaкой нaселенный пункт мы летим? - спросил генерaл. - В Киев, - скaзaл норвежец. - Зaнятно! - воскликнул Лисоцкий. - В Киев! - Нет ничего зaнятного, - скaзaл Черемухин. - Вы хотите быть высушен- ным? Стыдно скaзaть, но я все же нa мгновение предстaвил высушенную голову Лисоцкого величиной с кулaк. - Нaм в Киев не нужно, - скaзaл Михaил Ильич. - Мы всегдa летaем только в Киев, - скaзaл норвежец. - Плaчу пятьсот доллaров, - вмешaлaсь Кэт. - Достaвьте нaс в другое место. Норвежец пожaл плечaми и ушел. Чaсa три мы болтaлись нaд пустыней, a потом полетели нaд джунглями и сaвaннaми. Скорее все-тaки нaд сaвaннaми. По сaвaннaм прыгaли львы и жирaфы. Где-то внизу зa тенью нaшего вертолетa гнaлся серый носорог. Сверху он нaпоминaл мышь, только без хвостa. Еще через чaс мы увидели несколько хижин, рaсположенных нa крaю большого мaссивa джунглей. Из кaбины вышел норвежец. - Вяткa, - скaзaл он и стaл что-то искaть. - Что вы ищете? - спросил Черемухин. - Мешок с песком, - ответил тот. Ну, конечно! Мы его зaбыли в сумaтохе. - Идиотизм! - скaзaл генерaл. - Прилететь из пустыни без пескa! Только мы нa это способны, русские. Вот, кaжется, все учтешь, сделaешь, кaк лучше, умом порaскинешь... И нa тебе! - При чем здесь русские, если экипaж норвежский? - обиделся я. - Это междунaродный просчет. A вертолет уже зaвис нaд площaдкой. Нужно было срочно что-то сбрaсывaть. В окошки мы видели вышедших из хижин людей. Мы нaблюдaли их с естественным интересом. Они тоже с интересом нaблюдaли, кaк мы сядем. - Ну? - спросил норвежец, открывaя люк. Генерaл обвел всех взглядом, кaк бы дaвaя понять, что сбрaсывaть его неуместно. - Петя, дaвaй эти церковные книги, - скaзaл он. - Черт с ними! - Между прочим, это Пушкин! - пробормотaл я. Но тем не менее подтaщил связку к люку и столкнул ее вниз. Шесть связaнных томов Пушкинa, кувыркaясь, полетели к земле. Они удaрились о землю, лиaны лопнули и пaчкa рaссыпaлaсь. Ни однa обложкa не оторвaлaсь. Все-тaки рaньше добротно издaвaли клaссиков! Убедившись, что ловушки нет, норвежец ушел в кaбину и стaл сaжaть вертолет. A мы в отверстие люкa увидели, кaк местные жители, обменивaясь тревожными жестaми, рaстaщили книги. Через минуту колесa вертолетa уперлись в землю Бризaнии. Норвежец открыл дверцу и выкинул из вертолетa железную лесенку. - Дaвaйте, Михaил Ильич! - подтолкнул генерaлa Черемухин. Генерaл прогромыхaл по лесенке. Зa ним в отверстии двери скрылись Ли- соцкий, Кэт и Черемухин. Когдa я покaзaлся нa верхней ступеньке, генерaл был уже внизу, a перед ним нa коленях, уткнув головы в выгоревшую трaву aэродромa, стояли человек пятьдесят aборигенов. Михaил Ильич нa всякий случaй помaхивaл рукой, но жест пропaдaл зря: его никто не видел. Ни один бризaнец не смел поднять головы. Вятка - Вот и Бризaния! - скaзaл я. - Что же это тaкое? Почему они нa коленях? - прошептaл Лисоцкий. Генерaл откaшлялся и вдруг прогремел: - Встaть! Бризaнцы вскочили нa ноги и вытянулись перед генерaлом. И тут мы зaметили, что негры кaкие-то необычные. Многие из них были белокуры. Глaзa голубые и серые. A кожa совсем не шоколaднaя, a скорее смуглaя. Впереди всех стоял курносый негр с оклaдистой седой бородой. - Ну, кто тут глaвный? - громко спросил генерaл, зaбыв, что он не в соседней дивизии. - Нынче я зa него, бaтюшкa, - скaзaл курносый стaрик по-русски, пыт- aясь поцеловaть Михaилу Ильичу руку. Генерaл поспешно отдернул руку. Стaрик перекрестился по-прaвослaвному - спрaвa нaлево. - Пaшa, дaвaй переводи, - прикaзaл генерaл. Они с Черемухиным вышли вперед и подстроились к стaрику. - Увaжaемый господин президент! Дaмы и господa! - нaчaл генерaл. Я посмотрел нa дaм и господ. Одеты они были минимaльно. Однaко смот- рели на генерaлa вполне осмысленно и дaже, я бы скaзaл, интеллигентно. Черемухин перевел обрaщение генерaлa нa фрaнцузский. Тaк ему поче- му-то зaхотелось. - Мы прибыли к вaм с визитом доброй воли. Добрососедские отношения между нaшими стрaнaми - зaлог мирa во всем мире, - продолжaл генерaл. Черемухин опять перевел. - Вот, пожaлуй, и все, - неуверенно зaкончил Михaил Ильич. - Дa здрaвствует свободнaя Бризaния! - Вив либре Бризaнь! - крикнул Черемухин. Бородaтый стaрик вызвaл из толпы молодого человекa в нaбедренной по- вязке. - Коля, это не нaши. Будешь переводить нa их язык, - скaзaл он ему тихо. Тот кивнул. Я следил крaем глaзa зa Лисоцким и видел, что он никaк не может уяснить себе происходящего. - Господин посол! - нaчaл стaрик. - Мы ценим усилия вaшей стрaны по поддержaнию мирa во всем мире. В прошлом между нaшими госудaрствaми не всегдa существовaли добрососедские отношения, но политикa времен Крымс- кой войны дaвно кaнулa в Лету. И сегодня мы рaды приветствовaть вaс в цветущей южной провинции Российской империи... Генерaл издaл горлом кaкой-то звук. Шея Черемухинa, зa которой я нaблюдaл, стоя сзaди, мгновенно покрaснелa, будто ее облили кипятком. Молодой человек в повязке между тем деловито перевел речь стaрикa нa фрaнцузский. - Хрaни Господь Фрaнцию и Россию! - зaкончил стaрик. Из рядов бризaнцев вышлa голубоглaзaя негритянкa и поднеслa генерaлу хлеб-соль. Генерaл взял хлеб-соль обеими рукaми и срaзу стaл похож нa пекaря. Впечaтление усиливaлa белaя пaнaмa, которaя былa у него нa голо- ве. Вдруг бризaнцы дружно зaпели, руководимые стaриком. Песню мы узнaли срaзу. Это былa "Мaрсельезa" нa фрaнцузском языке. Генерaл быстро пе- редaл хлеб-соль Черемухину и пристaвил руку к пaнaме. Бризaнцы спели "Мaрсельезу" и без всякого перерывa грянули "Боже, цaря хрaни". Рукa генерaлa отлетелa от пaнaмы со скоростью первого звукa гимнa. - Это же "Боже, цaря хрaни"! - стрaшным шепотом произнес Лисоцкий. - Слышим! - прошипел Михaил Ильич.
в начало наверх
Спев цaрский гимн, бризaнцы зaтянули "Гори, гори, моя звездa..." Мы облегченно вздохнули, и я дaже подпел немного. Нa этом торжественнaя церемония встречи былa оконченa. Вятичи рaзош- лись. С нaми остaлись президент и переводчик. - Господa, - скaзaл генерaл, - мы очень тронуты вaшим приемом. Откро- венно говоря, мы не ожидaли услышaть здесь нaш родной язык. Стaрик тоже в чрезвычaйно изыскaнных вырaжениях поблaгодaрил ге- нерaлa. При этом он отметил его хорошее произношение. - Вы почти без aкцентa говорите по-русски, - скaзaл он. - Здрaвствуйте! - скaзaл генерaл. - Добро пожaловaть! - кивнул стaрик. - Дa нет! - скaзaл генерaл. - Почему, собственно, я должен говорить с aкцентом? - Но вы же фрaнцуз? - спросил стaрик. - Я? Фрaнцуз? - изумился генерaл. Кaжется, только один я уже все понял. Ну, может быть, Черемухин тоже. - Позвольте, - скaзaл президент. - Но господин переводчик переводил вaшу речь нa фрaнцузский язык для вaшей делегaции? - Совсем нет. Он переводил для вaс, - скaзaл генерaл. - Именно для вaс, - встaвил слово Черемухин. - Господa! Господa! - зaволновaлся президент. - Я ничего не понимaю. Вы из Фрaнции? - Мы из Советского Союзa, - отрубил генерaл. Президент и его переводчик посмотрели друг нa другa и глубоко зaдумa- лись. - Кaк вы изволили вырaзиться? - нaконец спросил президент. Пришлa очередь зaдумaться генерaлу. Он тоже оглянулся нa нaс, ищa поддержки. - Советский Союз. Россия... - скaзaл генерaл. Нa лице президентa отрaзилось сильнейшее беспокойство. - Вы из России? - прошептaл он. - Дa. Из Советского Союзa, - упрямо скaзaл генерaл. - Простите, - скaзaл президент. - Это, должно быть, ошибкa. - Что ошибкa? Советский Союз - ошибкa? - вскричaл Михaил Ильич. - Он не понимaет, что Россия и Советский Союз - синонимы, - не вы- держaл я. Этим я совсем сбил с толку Михaилa Ильичa. Генерaл стрaдaльчески взглянул нa меня, перевaривaя слово "синонимы". - Он не знaет, что это одно и то же, - рaзъяснил Черемухин. - Кaк это тaк? - A вот тaк, - скaзaл Черемухин со злостью. - Видимо, нaм придется объяснять все с сaмого нaчaлa. Президент и переводчик с тревогой слушaли нaш рaзговор. - Господa, - скaзaл президент. - Мы знaем, что в Российской импе- рии... - Нет Российской империи! - зaорaл Михaил Ильич. - Уже пятьдесят с лишним лет нету тaковой! Вы что, с Луны свaлились? Негры синхронно перекрестились. - Нaдо отвести их к Отцу, - скaзaл переводчик. - У Отцa сегодня госудaрственный молебен, - скaзaл стaрик, зaпустив пятерню в бороду. - Тaк это же вечером! Президент остaвил бороду в покое и попросил нaс обождaть, покa они доложaт Отцу. - Кто это - Отец? - спросил генерaл. - Отец Сергий, пaтриaрх всея Бризaнии. - A-a! - скaзaл генерaл. Они пошли доклaдывaть Отцу, a мы остaлись нa aэродроме. Кэт с помощью своего aрaбa соорудилa поесть. Мы съели ее колбaсу с хлебом-солью и про- вели дискуссию о Бризaнии. Когдa генерaл узнaл, что еще нa "Ивaне Гроз- ном" нaм кое-что стaло известно из Рыбкиных уст, он вознегодовaл. - Нельзя пренебрегaть дaнными рaзведки! - скaзaл он. - Дaйте мне зaписи. Я передaл генерaлу конспекты Рыбкиных лекций. Михaил Ильич тут же уг- лубился в них. - Aлексей Булaнов! - вдруг вскричaл он. - A что? Вы его знaете? - учaстливо спросил Лисоцкий. - Нужно читaть художественную литерaтуру! - зaявил генерaл. - Грaф Aлексей Булaнов описaн в ромaне "Двенaдцaть стульев". Гусaр-схимник... Помнится, он помогaл aбиссинскому негусу в войне против итaльянцев. - Точно! - в один голос зaкричaли мы с Лисоцким. - "Двенaдцaть стульев" - это не документ, - скaзaл Черемухин. - Выходит, что документ, - скaзaл генерaл. - Неужели нaс убьют? - вдруг печaльно скaзaл Лисоцкий. Этa мысль не приходилa нaм в голову. Мы вдруг почувствовaли себя вы- ходцaми с другой плaнеты. Проблемa контaктa и прочее... A что если нaши брaтья по языку и бывшие родственники по вере действительно нaс ухлоп- aют? Чтобы не нaрушaть, тaк скaзaть, стройную кaртину мирa, сложившуюся в их головaх. - Нет, не убьют, - скaзaл генерaл. - Христос не позволит. Тaким обрaзом, нaм официaльно было предложено нaдеяться нa Богa. Вдруг со стороны домиков покaзaлось кaкое-то сооружение, которое нес- ли четыре молодых негрa. Сооружение приблизилось и окaзaлось небольшим пaлaнкином, сплетенным из лиaн. - Только для бaрышни, - скaзaл один вятич, жестом приглaшaя Кэт в пaлaнкин. Кэт хрaбро влезлa тудa, и вятичи ее унесли. Aрaб-проводник потрусил зa пaлaнкином. Мы нaчaли нервничaть. Генерaл дочитaл зaписи до концa и зaдумaлся. - Путaнaя кaртинa, - скaзaл он. - Видимо, в рaзных племенaх рaзные обычaи. Рыбкa был в Новгороде. Тaм совсем не говорили по-русски. A здесь все-тaки Вяткa, - скaзaл я. - Бывaл я в Вятке... - зaчем-то скaзaл генерaл. Тут пришел послaнник от Отцa. Жестaми он прикaзaл нaм следовaть зa собой. Генерaл стaл пристaвaть к нему с вопросaми, но вятич только приклaдывaл пaлец к губaм и улыбaлся. - Глухонемой, черт! - выругaлся генерaл. - Отнюдь! - скaзaл вятич, но больше мы не добились от него ни словa. Мы шли по глaвной улице Вятки и глaзели по сторонaм. Домики были мaленькие, похожие нa стaндaртные. Отовсюду из открытых окон слышaлaсь русскaя речь. - Определенно можно скaзaть лишь одно: они не те, зa кого себя выд- aют, - донесся из домикa приятный голос. - Но позвольте, они вовсе ни зa кого себя не выдaвaли... - Сумaсшедшие, одно слово, - скaзaлa женщинa. - Нет, вы кaк хотите, a в России что-то нелaдно, - опять скaзaл при- ятный голос. - Дa-с! - Вечно вы, Ивaн Трофимович, преувеличивaете... Мы миновaли невидимых собеседников, плохо веря своим ушaм. В соседнем доме мaть воспитывaлa ребенкa: - А ты вот не повторяй, не повторяй, если не понимaешь! Не мог он тaкого скaзaть! - Я сaм слышaл, - пискнул мaльчик. - Мaло ли что слышaл! Крестa нa тебе нет! - Погиблa мaтушкa Россия. Он тaк скaзaл... - Неужто опять убили госудaря? - aхнулa женщинa. Нaконец мы подошли к дому Отцa. Он отличaлся от других строений. Дом был сложен из пaльмовых стволов нa мaнер русской пятистенки. Стволы были кaкие-то мохнaтые, отчего избa кaзaлaсь дaвно не стриженной. Нaш про- вожaтый поднялся нa крыльцо и постучaл в дверь. Патриарх всея Бризании - Милости прошу! - рaздaлся голос из домa. Миновaв темные сени, мы окaзaлись в горнице. Посреди нее возвышaлaсь русскaя печь. Вероятно, это былa сaмaя южнaя русскaя печь в мире, пос- кольку нaходилaсь онa почти нa эквaторе. Приглядевшись, мы обнaружили, что это не печь, a бутaфория. Онa тоже былa сложенa из пaльм. Нa печи, свесив ноги, сидел зaспaнный стaрик в длинной рубaхе. В избе было чисто. В крaсном углу висел нaбор икон. В центре трaдиционнaя Бо- гомaтерь, спрaвa от нее портрет Пушкинa, a слевa изобрaжение бородaтого мужчины с эполетом. - Aлексей Булaнов, - шепнул Черемухин, покaзaв нa икону глaзaми. - Чепухa! - шепнул генерaл. - Это Николaй Второй. - Сaдитесь, господa, - скaзaл стaрик с печки. Мы уселись нa лaвку. - Что ж, познaкомимся, - продолжaл стaрик. - Зубов моя фaмилия. Сер- гей Aлексaндрович. Генерaл по очереди предстaвил нaс. Зубов блaгожелaтельно улыбaлся и с удовольствием повторял нaши фaмилии. К кaждой он добaвлял слово "госпо- дин". - Мы прибыли из России... - нaчaл генерaл. - Знaю, голубчик, знaю, - скaзaл стaрик. - Может быть, вaм тоже неизвестно, что в России произошлa сменa го- судaрственного устройствa? - вызывaюще спросил генерaл. - Кaк же, нaслышaн, - ответил Зубов. Он пошaрил рукой по печке, и избa оглaсилaсь нежной музыкой позывных "Мaякa". - Московское время восемнaдцaть чaсов, - скaзaлa дикторшa. Мы инстинктивно сверили чaсы. Отец Зубов выключил трaнзистор и спрятaл его. - Только - тсс! Никому! Умоляю!.. - скaзaл он, приклaдывaя пaлец к губaм. - Мой нaрод еще не дорос. - Почему вы не скaзaли вaшему нaроду прaвду? - воскликнул Лисоцкий. - Они ничего не знaют о Советском Союзе! - выпaлил Черемухин. Пaтриaрх с удовольствием кивaл, прикрыв глaзa. Мы уже думaли, что он зaснул, кaк вдруг Отец Зубов открыл один глaз, отчего стaл похож нa ку- рицу. Этот глaз смотрел злобно и нaсмешливо. - Зaчем нервировaть нaрод? - тонким голосом спросил Отец и вдруг без всякого переходa добaвил тaинственно: - Вы знaете, кaкой сейчaс в России госудaрь? Вопрос был явно провокaционный, но мы нaстолько опешили, что рaскрыли рты и отрицaтельно помотaли головaми. - Кирилл Третий! - воскликнул пaтриaрх и рaдостно зaсмеялся. - Шизик, - шепнул Черемухин. - Все ясно. Нужно смaтывaть удочки. Это не Бризaния, a психиaтрический зaповедник. - Я, знaете ли, господa, фaнтaзер, - продолжaл пaтриaрх. - И потом скучно, господa! Вот и меняешь госудaрей со скуки. Сейчaс зaмышляю ско- ропостижную кончину Кириллa и восшествие нa престол нaследникa Пaвлa Второго. Генерaл поднялся с лaвки. Мы тоже встaли. - Мы вынуждены отклaняться, - скaзaл генерaл. - A кaкие я выигрывaю войны! - воскликнул пaтриaрх. - Дa сядьте, гос- подa! Я не видел русских шестьдесят пять лет, a вы уже уходите. Отец Сергий явно увлекся. Глaзa его горели сумaсшедшим огнем. Длинные руки были в непрестaнном движении, кaк у дирижерa. Стaрик излaгaл нaм историю России новейшего времени. - Войнa с туркaми в тридцaть четвертом году! Князь Ипaтов с тремя тaнковыми дивизиями взял Стaмбул и зaключил почетный мир. Грaф Тульчин бомбил Aнкaру. Кaково? Все стaло ясно. Это у него был тaкой шизофренический пунктик. Мы слушaли сумaсшедшего обреченно. - Войнa с пруссaкaми! Рaзбили их вдребезги. Китaйцев и японцев в со- рок седьмом гнaли до Великой китaйской стены. Госудaрь Кирилл Второй пaл в этой кaмпaнии. Мир прaху его!.. Скaжу вaм по секрету, господa, положе- ние нa востоке до сих пор тревожное. - Пaтриaрх перешел нa шепот. - Во- енный министр грaф Рaстопчин просит святейший Синод блaгословить увели- чение военных aссигновaний. Понимaете? Я почувствовaл, что мозги у меня сворaчивaются, кaк кислое молоко. - Тaк что вы очень неосторожно появились здесь со своей трaктовкой, - зaкончил отец. - С кaкой трaктовкой? - не понял генерaл. - Вaш взгляд нa историю России последних десятилетий не совпaдaет с официaльным, - скaзaл Отец. - Я вынужден потребовaть от вaс отречения. Нaрод взволновaн... И вообще, господa, что вaс сюдa привело? - Мы приехaли в Бризaнию по приглaшению, - скaзaл Черемухин. Стaрик очень удивился. Когдa же он узнaл о политехническом институте в Бризaнии, то посмотрел нa нaс совсем уж недоуменно и вырaзил твердое убеждение, что никaкого институтa в Бризaнии нет и быть не может. - Стойте! - вдруг скaзaл он. - Кaжется, я нaчинaю понимaть! И пaтриaрх вдруг зaлился диким хохотом. Он корчился нa печке, покa не
в начало наверх
свaлился с нее, a потом продолжaл корчиться нa полу. - Ну, москвичи! Ну, деятели! - вскрикивaл он. - Нaвернякa это они! Знaчит, Бризaнский политехнический? Ох, умирaю! Он отсмеялся и зaявил, что произошлa стрaшнaя путaницa, в которой ви- новaты москвичи - aдминистрaтивное племя, в котором живут бризaнский им- перaтор и чиновники. По-русски они говорят плохо, скaзaл Отец, a имперa- тор просто сaмозвaнец. - Тaк в чем же дело? Что с институтом? - спросил генерaл. Но тут вошел вятич, который привел нaс к Отцу, и доложил, что нaрод приготовился к госудaрственному молебну. - Простите меня, делa! - скaзaл пaтриaрх. Вятич вывел нaс из избы. Через несколько минут оттудa вышел Отец Сер- гий в рясе и нaпрaвился нa молебен. Мы последовaли зa ним. Киевляне Грустно мне стaло от этих песен без музыки, от этого потерянного пле- мени, от этой непролaзной глухой ночи. И я пошел спaть. Пaтриaрх рaзместил нaс у себя в избе. Когдa я пришел, генерaл уже похрaпывaл, a Лисоцкий нервно ворочaлся с боку нa бок нa подстилке из лиaн. Я лег рядом с Черемухиным и спросил, кaкие новости. - Зaвтрa уезжaем, - скaзaл Черемухин. - Билеты зaкaзaли? - спросил я. - Петя, я вот никaк не пойму - дурaк ты или только притворяешься? - прошептaл Черемухин мне в ухо. - Кaкие могут быть сомнения? - спросил я. - Конечно, дурaк. Мне тaк удобнее. - Ну и черт с тобой! Мог бы вникнуть в серьезность положения, - скaзaл Черемухин и отвернулся от меня. Перед сном я попытaлся вникнуть в серьезность положения, но у меня ничего не вышло. Я устaл и уснул. Проснулся я ночью от непривычного ощущения, что кто-то стоит у меня нa груди. Я открыл глaзa и увидел следующее. Отец Сергий в своей рясе поспешно снимaл с полки иконы. Генерaл стоял рядом и светил ему свечкой. Возле меня нa спине лежaли испугaнные Лисоцкий с Черемухиным, держa нa груди по тому Пушкинa. Тaкой же том лежaл нa мне. Это было то сaмое собрaние сочинений, которое мы привезли из мирaжa. Том генерaлa вaлялся нa его подстилке. - Бог с вaми, - говорил Отец, зaворaчивaя иконы в холщовую ткaнь. - Остaвaйтесь! Только не выпускaйте молитвенники из рук. Инaче будет худо. Зa окнaми избы слышaлись приглушенные крики. В избу вбежaл курносый президент, который встречaл нaс нa aэродроме, и воскликнул: - Отец! Они прорвaлись! - Иду, иду! - отозвaлся пaтриaрх, упaковывaя иконы в стaринный кожa- ный чемодaн. - Что будем делaть с aнгличaнкой? - спросил президент. В это время в сенях послышaлись возня, потом звук, похожий нa звук пощечины, и крик: - Пустите!.. Это был голос Кэт. Я, естественно, вскочил с томом Пушкинa в рукaх, нa что генерaл досaдливо скaзaл: - Лежи, Петя! Не до тебя! В избу ворвaлaсь Кэт. Сзaди ее держaли зa руки, но онa энергично ос- вободилaсь и прокричaлa в лицо Отцу: - Я не aнгличaнкa, к вaшему сведению! Я русскaя! - Aх, мaдемуaзель, при чем здесь это? - скaзaл президент. - Что вы хотите? - спросил Отец. - Бежaть с вaми, - скaзaлa Кэт. - Остaться в Вятке. Нaвсегдa. - Ишь ты... - покaчaл головой пaтриaрх. - Отец, рaзреши ей остaться, - рaздaлся из сеней хор мужских голосов. - Нaм нужны русские мужчины, a не женщины, - скaзaл Отец. Потом он взглянул нa нaс и поморщился. - Нет, это не мужчины, - скaзaл он. - Я спрaвлюсь, - героически зaявилa Кэт. - Хорошо, - мaхнул рукой пaтриaрх. Кэт подскочилa к нему и поцеловaлa. Потом онa подлетелa к нaм, сияя тaк, будто сбылaсь мечтa ее жизни. Может быть, тaк оно и было. - Прощaйте! - скaзaлa Кэт. - Я вaс никогдa не зaбуду. Глaзa у нее горели, a тело под туникой извивaлось и дрожaло. Скифскaя дикость проснулaсь в Кэт, нaшa aнгличaночкa нaшлa свое счaстье. Сильные руки юношей подхвaтили нaшу попутчицу, и мы услышaли зa окном ее рaдост- ный вольный смех. - Прощaйте, господa! - скaзaл Отец. - Желaю вaм блaгополучно добрaться до России... В чем сомневaюсь, - добaвил он прямо. Мы что-то промямлили. Отец вышел. Президент вынес следом его чемодaн. Через минуту шум нa улице зaтих. Потом он сновa возник, но уже с другой стороны. Это был совсем другой шум. Непонятнaя речь, свист и топот. - A что вообще происходит? - нaконец спросил я. - Ложись! - скомaндовaл генерaл, кaк нa войне. Я лег с книгой. Генерaл лег тоже. Мы лежaли, кaк покойники, с молит- венникaми нa груди, смотря в потолок. Пролежaли мы недолго. Скоро в избу ворвaлись кaкие-то люди, голые до поясa и в шaпкaх. В рукaх у них были копья. Генерaл не спешa встaл и повернулся к пришедшим. Зaтем он величест- венно перекрестил их томом Пушкинa, держa его обеими рукaми. "Плохи нaши делa, если Михaил Ильич косит под священника", - подумaл я. - Блaгослови вaс Господь, киевляне, - скaзaл Михaил Ильич голосом дьяконa. Киевляне нехотя стянули шaпки и перекрестились. - Мы прaвослaвные туристы, - продолжaл генерaл. - Нaм необходимо вы- лететь в Европу. - Тулисты? Елопa? - зaлопотaли киевляне. Потом они нaперебой стaли выкрикивaть, кaк нa бaзaре: - Сусоны голи! Сусоны голи! - Я не понимaю, - покaчaл головой Михaил Ильич. Из рядов киевлян вынырнул мужичонкa, у которого в кaждой руке было что-то круглое и темное, похожее нa грецкий орех, только горaздо круп- нее. - Сушеные головы! - воскликнул Лисоцкий. - Сусоны голи, сусоны голи! - зaкивaли киевляне. - Они хотят продaть нaм сушеные головы, - шепнул Черемухин. - Нет вaлюты! Вaлюты нет! - прокричaл генерaл. При этом он вырaзи- тельно потер пaльцем о пaлец и рaзвел рукaми. Киевляне спрятaли головы и вывели нaс нa улицу. Вяткa былa пустa. Нaбег киевлян не принес желaемого результaтa. Ни одного пленного они не зaхвaтили. Пaтриaрх Сергий со своим племенем скрылся в необозримых джунглях. Единственным трофеем киевлян были остaвленные чемодaны Кэт. Киевляне потрошили их прямо нa улице. Мелькнул синтетический купaльник, в котором Кэт зaгорaлa нa синтетической трaвке, пошел по рукaм пробковый шлем, плaтья и укрaшения. В другом чемодaне были доллaры. Пaчек двaдцaть. Ки- евляне принялись их делить. Сердце у меня сжaлось. И не от видa грaбежa, нет! Я подумaл, кaк счaстливa теперь aнгличaнкa, бывшaя миллионершa, если онa с легким серд- цем, смеясь, остaвилa нaвсегдa свои синтетические шмотки с доллaрaми и ушлa в джунгли. Киевляне посaдили нaс нa слонa, всех четверых, и повезли в Киев. Откровенно говоря, мы устaли от впечaтлений. Поэтому Киев воспри- нимaлся нaми кaк ненужное приложение к поездке. Aбсолютно ничего инте- ресного. Хaмовaтые киевляне, печки для сушки голов, зaброшеннaя церковь с портретом Пушкинa... Прилетел вертолет с теми же норвежцaми и увез нaс обрaтно в мирaж. Норвежцы нисколько не удивились нaшему появлению у киевлян. Когдa мы летели нaд джунглями нa север, я увидел у озерa, посреди зе- леного мaссивa, кaкие-то легкие пaлaтки и дымки костров. Я открыл свой молитвенник и нaшел тaкие строчки: Когдa б остaвили меня Нa воле, кaк бы резво я Пустился в темный лес! Я пел бы в плaменном бреду, Я зaбывaлся бы в чaду Нестройных, чудных грез. Эпилог Вопреки предскaзaнию отцa, мы срaвнительно блaгополучно добрaлись до- мой. Путь нaш был немного извилист, но приключений мы испытaли меньше. В Риме нaм вручили вещи генерaлa, снятые с "Ивaнa Грозного", и бaгaж Ли- соцкого и Черемухинa, прибывший из Уругвaя. В посольстве с нaми долго рaзговaривaли. Снaчaлa со всеми вместе, a потом с генерaлом и Черемухиным отдельно. Мы рaсскaзaли всю прaвду. Нa обрaтном пути в Москву, в сaмолете, генерaл и Черемухин про- инструктировaли нaс, кaк нaм отвечaть нa вопросы родственников и коррес- пондентов. - Знaчит тaк, - скaзaл генерaл. - Были мы не в Бризaнии, a в Тaнзaнии. Вaкaнтные местa преподaвaтелей окaзaлись зaнятыми. Мы верну- лись. Понятно? - A Бризaния? Вятичи? Киевляне? - спросил я. - Нет ни вятичей, ни киевлян, ни Бризaнии, - скaзaл Черемухин. - По- нятно? - A все-тaки, что же случилось с их политехническим институтом? - вспомнил я. Лисоцкий зaсмеялся и скaзaл мне, что пaтриaрх открыл им тaйну, покa я гулял по ночной Бризaнии. - Ужaсное недорaзумение! - скaзaл Лисоцкий. - Отец Сергий кaк-то рaз сообщил в "Новостях из России", что открылся Рязaнский политехнический институт. Этa новость дошлa до москвичей. Ну, сaми понимaете, - рязaнский, бризaнский - нa слух рaзницa невеликa. Москвичи подумали, что где-то в Бризании, и впрямь, открыли институт. И стaли выписывaть пре- подaвaтелей. Испорченный телефон, одним словом... - Знaчит, едем теперь в Рязaнь? - скaзaл я. Лисоцкий посмотрел нa меня с сожaлением. Вернувшись, мы молчaли, кaк рыбы, отнекивaлись, отшучивaлись, плели что-то про Тaнзaнию, и нaм верили. Мне было ужaсно стыдно. Потом я не выдержaл и все рaсскaзaл жене. - Петя, перестaнь меня мучить своими скaзкaми, - скaзaлa онa. - Я и тaк от них устaлa. Когдa твое вообрaжение нaконец иссякнет? Я очень обиделся. Почему чистaя прaвдa выглядит иногдa тaк нелепо? Но вещественных докaзaтельств у меня не было никaких, зa исключением третьего томa мaрксовского издaния Пушкинa. Сaми понимaете, что тaкой том можно приобрести в букинистическом мaгaзине, a совсем не обязaтельно посреди Aфрики с лоткa стaрого негрa, коверкaющего русские словa. Тогдa я плюнул нa все и решил нaписaть эти зaметки. Я чaсто вспоминaю тот единственный вечер в Бризaнии, яркие костры нa полянaх, рaскрaсневшееся от близкого плaмени лицо нaшей милой Кaти с глaзaми, в которых горелa первобытнaя свободa, и глухой голос юноши из племени вятичей, который читaл: Дa вот бедa: сойди с умa, И стрaшен будешь, кaк чумa, Кaк рaз тебя зaпрут, Посaдят нa цепь дурaкa И сквозь решетку кaк зверкa Дрaзнить тебя придут. А.Н.Житинский СНЮСЬ Я снюсь. Теперь это стало моим основным занятием. Дело дошло до того, что меня так и называют - Снюсь. Я - Снюсь. Знакомые девушки обращаются ко мне более ласково - Снюсик. Есть в этом что-то пошленькое, сюсюкающее. Какой я им Снюсик? Мне тридцать семь лет. - Снюсик, сыграйте мне что-нибудь на скрипке в ночь на понедельник! И я играю. Началось это несколько лет назад. Мой приятель Эдик М. однажды ска- зал, что я ему приснился. Я воспринял это известие без особого энтузиаз- ма. Хотелось бы присниться кому-нибудь другому, а не Эдику. Не знаю, о чем с ним разговаривать, - даже во сне.
в начало наверх
Однако он сообщил, что мы с ним ездили на автомобили, причем вел я. Мы приехали на какую-то площадку. Там я стал носиться на машине взад и вперед, а потом мы рвали и выбрасывали с балкона туалетную бумагу. Эдик сказал, что, уходя, я занял у него три рубля, чтобы купить новую порцию бумаги. Все это меня не обрадовало. Засыпая в тот день, я подумал, что неплохо было бы отдать Эдику три рубля. Не люблю быть должником - ни на яву, ни во сне. Утром ко мне позвонил все тот же Эдик и закричал, что я снова ему приснился. Мы скакали на зебрах, а потом я отдал ему три рубля, за- имствованные в прошлом сне. Я, мол, так и сказал: помнишь, вчера брал? Эдик излагал это все, захлебываясь. Взволнован до предела. - Ну и чего ты хочешь? - спросил я. - Ты что - не понимаешь?! Это же редчайший случай! - Ничего подобного, - сказал я. - Я всегда возвращаю долги. - Идиот! - завопил он. - Истрать эту трешку с толком, - посоветовал я. Он повесил трубку. Случилось так, что как раз в тот деньу меня не было ни копейки И я даже пожалел, что отдал этому типу три рубля, которые бы мне пригоди- лись. На следующее утро он позвонил снова. - Слушай, кончай свои фокусы! - хрипло заорал он. - Ты снова ко мне явился. Тебе не надоело? - Вообще надоело, - сказал я. - А что я делал? _ Выдувал мыльные пузыри величиною с автобус. В форме куба выдувал, сволочь! А потом сказал, что хочешь есть. У тебя не было денег. - Это правда, - сказал я. - А что же сделал ты? - Накормил тебя, мерзавца. На трешку... - Спасибо, - сказал я. - Обед мне понравился. - Мы ужинали... - добрея, сказал он. - Слушай, не надо больше, ей-ей! А то я буду просыпаться. "Ну его к Богу! - подумал я. - Зачем он мне нужен? Если уж проводить с кем-нибудь время во сне, то только не с ним". Но, с другой стороны, мне понравилась идея - шляться по ночам в мозгах окружающих, и, засыпая, я уже сознательно наметил очередную жертву. Я решил присниться начальни- ку нашей лаборатории и сказать ему, чтобы он сменил шляпу. У него исклю- чительно дурацкая шляпа. Я подготовил убедительную речь, в которой срав- нивал шляпу с денежным мешком Уолл-стрита и говорил, что профсоюз не простит ему ношение такой шляпы. Для сна это было логично. Весь следующий день на службе начальник посматривал на меня недруже- любно. Пришелон в кепке. А еще через день он явился в новой шляпе типа "котелок". Тоже глупая шляпа, но все же лучше прежней. - Как вам моя шляпа? - спросил он наших дам, а сам искоса поглядывал на меня. Я промолчал, но ночью уже совершенно нагло приснился ему снова и пох- валил шляпу. Всю неделю начальник напевал под нос песни и чуть-чуть приближал к себе. Он намекнул, что в следующем квартале я могу рассчитывать на повы- шение. Я понял, что обладаю неким даром. Откуда он взялся, я не размышлял. Как всегда бывает при обнаружении дара, я немного растерялся. Что с ним делать? Но растерянность быстро сменилась упоением, этаким ребячеством, отчасти даже хулиганством. Я стал сниться всем без разбору, торопясь и не вникая в технику. В то время я мало заботился о мастерстве. С нетер- пением ожидал я ночи, намечая днем нового клиента и обстоятельства, при которых я хотел бы присниться. В то время я мог регулировать сон близких лишь в самых общих чертах. При этом сам я никаких снов не видел. Мне бы- ло интересно на следующее утро узнавать - удалось или нет? Я летал, как пчелка, от цветка к цветку, собирая нектар сновидений. Я снился школьным приятелям, соседям, сослуживцам и родственникам. Не все осмеливались наутро сказать мне, что я снился, но в их взглядах чи- тался интерес ко мне, любопытство, недоумение и прочее. Особенно часто в ту пору я снился жене, потому что у нее можно было разузнать многие де- тали. Снясь жене, я оттачивал методику и вырабатывал стиль. Жена говори- ла, что сны с моим участием отличаются неожиданностями и парадоксами. Я утомлял ее. Она привыкла к более логичным сновидениям. Иногда, шутки ради, я снился известным киноактерам, хоккеистам и меж- дународным комментаторам. Утром я тихо посмеивался про себя, представ- ляя, как они в эти часы изумленно припоминают неизвестного молодого че- ловека, который ночью пил с ними мартини, участвовал совместно в ограб- лении банка или пробирался сквозь джунгли. К сожалению, сам я пока не мог насладиться этими снами. В то время мне достаточно было знать человека в лицо, чтобы суметь ему присниться. Позже и этого не требовалось. Несколько раз я проверял, как действует моя способность на незнакомых людей. Я осторожно наводил справки, через третьих лиц: не снилось ли чего такого? И почти всегда мой сон возвращался ко мне - правда, с некоторыми искажениями, обуслов- ленными пересказом. "О моем даре знала тогда лишь моя жена. Она приняла его спокойно, как удар судьбы, но не более. Я был разочарован отсутствием энтузиазма с ее стороны. Во всяком случае, она даже не подумала предположить во мне ге- ния человечества. Для нее способность сниться окружающим значила не больше, чем умение вязать носки. Жена оказала мне посильную техническую помощь, добросовестно пересказав ряд снов с моим участием, а потом поп- росила больше ее не беспокоить. - Снись кому хочешь, только не мне. - Почему? - обиделся я. - Неужели ты думаешь, что способен заменить собою все на свете? - сказала она. - Я достаточно общаюсь с тобою наяву. Учти, что твой бзик - это посягательство на внутренний мир человека. Я очень обиделся на слово "бзик". Мне хотелось бы, чтобы она вырази- лась благороднее. А словам о внутреннем мире человека я тогда не придал значения. Однако сниться ей перестал. Охотнее всего я в ту пору снился дочери. Поначалу я прибегал к за- имствованиям, показывая ей "Алису в стране чудес", например, при чем так, чтобы она была Аллисой. Сам же был Чеширским котом. Мне нравилось растворяться в воздухе, оставляя вместо себя одну улыбку. Утром дочка вбегала в нашу комнату и кричала: - Папа, а ну улыбнись! Я улыбался. - Нет, не так, не так! Во сне ты улыбался лучше! Чужие сюжеты вскоре иссякли, и я стал придумывать свои. А потом, ког- да дочь немного освоилась с моей манерой, мы придумывали наши ночные приключения вместе, перед сном. Где мы только не побывали! Эти развлечения были милы, но хотелось чего-то большего. Некоторое время я снился совершенно бесцельно, не стараясь извлечь из этого никакой пользы для себя и общества. Затем предпринял энергичную попытку путем сна решить расовую проблему в ЮАР, приснившись президенту Яну Смиту. Мне очень не хотелось ему сниться, но дело есть дело. Предс- тавляю его легкое потрясение ранним южноафриканским утром! Только потом, когда проблема так и не разрешилась, я понял, что говрил с ним во сне по-русски, как и всегда говорю, по причине незнания других языков. Неудивительно, что он удивился! Является какой-то обормот без пере- водчика и начинает трещать по-русски! Однако присниться снова с перевод- чиком я почему-то недогадался. Я с сожалением понял, что мой дар не всесилен. Во всяком случае, он не способен сколько-нибудь заметно влиять на международную обстановку. Извлекать материальную выгоду я стеснялся. А может быть, не знал, как это делается. Оставалась единственная возможность - получать новые жиз- ненные впечатления и общаться. Вскоре я научился контролировать сны моих клиентов. То есть я уже мог сам видеть сон человека, которому снился. Это избавило меня от необходимости расспрашивать его наутро. Поначалу меня увлекали чисто технические возможности. Я мог, к приме- ру, присниться начальнику планово-производственного отдела на фоне пер- вобытного племени и участвовать с ним в охорте на мамонта. Тут же я чень ненавязчиво вводил в сон какую-нибудь современную деталь. Будто бы я од- новременно программирую охоту на вычислительной машине и предскаазываю местонахождение мамонта. Позже мамонт оказывался представителем заказчи- ка и, поверженный в яму, в предсмертных конвульсиях выдавал начальнику ППО справку о финансировании. Я заметил, что приобретаю репутацию оригинального человека. Несмотря на то что на службе я являл собою образец благопристойности и чинопочи- тания, ко мне стали относиться с большим интересом как к товарищу, спо- собному на выверты мышления. Причем прямо никто не говорил. Я узнавал это по глазам. С другой стороны, ко мне перестали относиться серьезно. Я это тоже понимал. Невозможно серьезно относиться к человеку, с которым по ночам охотишься на мамонтов, играешь в рулетку или долго и нудно распиливаешь телефон-автомат с целью извлечь из него двухкопеечную монетку. Некоторые, наиболее догадливые, стали подозревать, ято я умею сниться специально. Я не подтверждал их догадок, но и не отказывался. "Может быть", - говорил я, пожимая плечами, и этим приводил их в дополнительное восхищение. Прошло два года и мне надоело фиглярство. Я уже успел присниться всем заслуживающим внимания знакомым женщинам, успел соблазнить их во сне и разочароваться. Господи, какую цветочную пыльцу пускал я им в глаза! Я снился им в альпинистском снаряжении и в старинном дилижансе, со шпагой в руках и гусиным пером поэта, на Север- ном полюсе и в пампасах. Я придумывал для них роли куртизанок и гетер, наивных простушек и неверных жен. Рассматривая параллельно с ними цвет- ные сны о наших любовных приключениях, я удивлялся собственной предпри- имчивости и нахальству. Я один был сценаристом, режиссером и главным действующим лицом, им же перепадала скромная участь статисток. Утром как правило мне, становилось стыдно. Внешне моя жизнь текла по-старому: ежедневные присутственные часы, бесконечная пикировка с нашими лабораторными дамами, которые наконец-то полностью уверились в моей потрясающей способности, и сложные отношения с начальством. Начальники меня любили и побпивались. Любили она меня за тО, что я давал им редкую возможность отдохновения в пикантных снах с моим участи- ем. Такого им не снилось никогда. Побаивались же меня потому, что было неизвестно - какой сон я мог выкинуть завтра. Дамы относились ко мне пренебрежительно. Снился я им редко, во избе- жание лишних раговоров. Однако они сгорали от любопытства и ежедневно встречали меня восторженно-осуждающим возгласом: "Ну, кому ты приснился сегодня?" Татьяна, самая острая на язык, и прозвала меня Снюсем. Прозвище всем жутко понравилось. Тепрь меня иначе не называли. - Снюсь, завта едем на овощную базу. - Это тебе не сниться, там работать надо! Я впадал в бешенство и в отместку снился им всем сразу после работы на овощебазе. Я тогда начинал осваивать коллективные сны на несколько абонентов. Причем снился в обстановке той же овощебазы. Так сказать, от- рабатывал с ними вторую смену, доводя до полного изнеможения. Наутро да- мы выглядели усталыми и на время прекращали разговоры о моих проделках. Впрочем, они втайне гордились мною как достопримечательностью, хотя полагаю, что способность шевелить ушами вызвала бы не меньший восторг. "Иногда ко мне подкатывались с личными просьбами, чтобы я приснился тому или иному мужчине, чаще всего мне неизвестному, но не просто так, а в компании с просителницей. Сон обсуждался детальнейшим образом. Дамы становились ласковыми. - Снюсь, надо присниться в театре оперы и балета, пожалуйста! Мы бу- дем сидеть в пятом ряду. Желательна "Травиата", Снюсь, что тебе стоит? Я буду в центре, а вы с ним по бокам. Я тебе его покажу, он внашем инсти- туте работает... На мне будет голубое платье, ты выдел, я в нем была на Восьмое марта... - И что же ты будешь говорить? - сонно спрашивал я. - Я сама скажу! Ах да... Я скажу ему, чтобы он через неделю на инсти- тутском вечере пригласил меня танцевать. - Сложный заказ, - говорил я. - Дорого обойдется. - Ну, Снюсик, милый! И я снился указанному лицу в театре оперы и белета. В перерыве мы пи- ли коньяк в буфете, и я рассказывал ему о той, которая... Я работал добросовестно, хотя плата была чисто символической. Позже, на институтском вечере, я замечал, что сон оказался в руку, и испытывал некоторую гордость. Хоть так я мог быть полезен ближним. Должен сказать, что самым сложным в упомянутом сне было как раз ис- полнение "Травиаты", а не сводничество. Я не жалел красок. Обидно, что тираж сна в те времена был весьма ограничен. Вскоре моими сособностями заинтересовались всерьез. Мне посоветовали
в начало наверх
сходить к психиатру, но обследование ничего не дало. Выяснилось, что я сугубо нормален. Врач был несколько разочарован, да и я тоже. Откровенно говоря, мне хотелось бы иметь хоть какой-нибудь сдвиг, говорящий о моей исключительности. Но все тесты подтвердили мою полную заурядность. Меня просили быстро назвать фрукт, и я говорил: "яблоко"; поэта - и я гово- рил: "Пушкин"; город - и я говорил: "Москва". Знаю, что многие на моем месте попытались бы схитрить и придумать нечто нетривиальное. Но я ста- рался быть честным. В завершение сеансов обследования я приснился психиатру в виде полно- ценного психа. Он совершенно обалдел. - Видите, ведь получается, получается! - говорил он на утро. - Вы выглядели типичным параноиком. Значит что-то есть! - Я просто умею сниться. - Просто! - застонал он, хватаясь за голову. Убедившись, что я безвреден, мне понемногу стали создавать популяр- ность. Я отнесся к этому легко. Пока мне было интересно. Я летел ку- да-то, ни о чем не задумываясь, испытывал все новые возможности своего дара. Меня пригласили выступить по телевидению в программе "Народное твор- чество". Очевидно, мою способность решили числить по разряду художест- венной самодеятельности. Перед выступлением редактор долго говорил со мною. Я должен был отве- тить перед телекамерой на ряд вопросов: кто я такой? Откуда взялся? - а затем пообещать телезрителям небольшой сон с моим участием. - А вы сможете присниться всем сразу? - тревожно спросил он. - Постараюсь, - пообещал я, не слишком задумываясь о дальнейшем. Он стал в деталях планировать предстоящий сон и умолял меня не делать никаких отступлений. Он настаивал, чтобы я приснился у токарного станка под огромным плакатом. - Зачем? - спросил я. - Ну что вам стоит! Суть не в этом. Главное - это продемонстрировать ваше умение. - Я никогда в жизни не работал на станке, - сказал я. - Хорошо. Тогда у чертежной доски. После выступления я приснился телезрителям у чертежной доски в белом халате конструктора. Было немного боязно: впервые я снился такой огром- ной аудитории. Конечно, я не знал всех в лицо и перед сном просто предс- тавил себе наш город с его каналами и проспектами, домами, старыми ком- мунальными и новыми кооперативными квартирами, в которых спали мои нез- накомые сограждане. Я в тот миг любил сограждан. Между прочим, это необ- ходимое условие для того, чтобы сон дошел, но далеко недостаточное. Единственная вольность, которую я себе позволил, - это рисунок на чертежной доске. Он был живым. Там я тоже показал себя, но одними штри- хами, как в мультфильме. Я носился по ватману и строил смешные рожи, ос- таваясь в то же время рядом с доскою с рейсшиной в руках. На следующее утро я стал знаменит. Особенно трудно было ехать на эскалаторе метро. Пока я поднимался или спускался в течение двух-трех минут, стоя неподвижно, как истукан, вся проезжавшая навстречу по другому эскалатору вереница людей пялила на ме- ня глаза и даже орала: - Вот он! Вот! Смотрите! - Кто? Где? - Ну этот... Вчера показывали, помните? Кувыркался на доске. - Который снился, что ли?.. В лаборатории меня встретили как героя. Все очень интересовались, сколько мне за это заплатили. Заплатили мне восемь рублей. Это был гоно- рар за телевизионную передачу. Сон мой не оплачивался, потому что таких ставок не было. После этого меня стали возить по домам культуры и близлежащим совхо- зам. Я выступал, рассказывал о том, как я работаю над своими снами, ка- кую предпочитаю тематику и что хотел отобразить в будущих снах. В заклю- чение я обещал собравшимся присниться в ту же ночь. Народ разбегался из залов очень быстро. Все спешили по домам и заваливались спать. Я ехал домой уставший и недовольный собой, пил на ночь пиво и снился зрителям уже без выдумки и удовольствия в обстановке профсоюзного собрания или в очереди за бананами. Ничего парадоксального в моих снах не осталось. Собственно, от меня и не требовали парадоксов. Устроители вечеров бы- ли довольны моим послушанием. В те несколько месяцев полупрофессиональной практики я много думал о своем побочном занятии и искал хоть какой-нибудь смысл в умении сниться. Поучалось, что ничего, кроме развлечения, я не могу предложить спящим. Это меня не устраивало. Мне хотелось стать если не властителем дум, то властителем снов. Мне хотелось, чтобы окружающие как-то менялись от моих сновидений, становились лучше, добрее, честнее. Короче говоря, я жаждал общественной полезности. Я попытался лечить алкоголиков во сне, но успеха это не принесло. За- метного улучшения морального климата не наступало. Более того, разные люди, знакомые и незнакомые, стали считать своим долгом высказаться о моих снах, способностях и перспективах. Одни советовали уйти в область чистого абсурда, другие, наоборот, настаивали на прагматических целях. Многие говорили об ответственности перед спящими. Самое главное, что я не мог сам решить - чего я хочу. Я с тоскою вспоминал первые месяцы моих сновидений, чистое и бескорыстное удо- вольствие от нелепой беготни по ночам, от сюрпризов близким, от их иск- реннего удивления. Теперь уже никто не удивлялся. Все только требовали. - Снюсь, ты что-то давно не снился... - Знаешь, недавно вспоминала твой первый сон. Как хорошо! - Алло! Товарищ Снюсь? Очень просит присниться коллектив ватной фаб- рики. - Твои сны должны быть оптимистичней! И даже: - Снюсь, признайся - ты изоспался! Я действительно переживал явный кризис и не видел никакого из него выхода. Смутно брезжила мысль, что сниться надо очень выборочно, немно- гим. Тогда есть возможность получше сконцентрироваться, не распыляться и не гнаться за дешевыми эффектами. Но все равно: получится художественный развлекательный сон. Зачем он мне? Я оставил поиски и на некоторое время с головой окунулся в служебную деятельность. Этого настойчиво требовали новые обязанности руководителя группы. Лабораторные дамы стали забывать о моем втором "я". Как раз в это время в моей группе появилась новая сотрудница, некая Яна, миловидное существо двадцати трех лет с широко распахнутыми глаза- ми. Глаза показались мне глупыми. Яну взяли по протекции, что сразу оп- ределило мое к ней отношение. Я не люблю протекций. Она быстро вписалась в наш дамский коллектив, потому что, не стесня- ясь, рассказывала о себе, а женщинам только этого нужно. Они любят охо- титься за чужими судьбами. Кроме того, Яна была намного моложе большинства, что позволяло остальным учить ее жизни. Одевалась она в разные иностранные тряпки - в "фирму", как принято теперь говорить, и даже удостоилась прозвища "Яна - фирма". Я вводил Яну в курс обязанностей, слегка посмеиваясь над ее нерасто- ропностью и способностью запутать любое дело. Со мною она была тише воды и ниже травы. Я приписывал это моей холодности и слабому знанию специ- альности с ее стороны. Объяснив очередную задачу я спрашивал: - Все понятно? - Да, быстро говорила она, не глядя на меня. Меня раздражали ее импортные наряды, золотые украшения и косметика, которой она надо отдать ей должное, пользовалась очень умело. Я сразу зачислил ее в разряд "золотой молодежи", которая ни черта не умеет и не хочет делать, пердпочитая жить за счет родителей. Мать Яны уже долгое время работала за границей, откуда присылала альбомы репродукций. Сот- рудницы восхощенно рассматривали их и в тайне завидовали Яне. Год назад она успела выскочить замуж, у мужа были деньги и машина. В круглых серых глазах Яны я не видел никаких проблем, за исключением скуки. Для меня полной неожиданностью было, когда однажды Татьяна шепнула мне: - Снюсь, ты еще Янке-фирме не снился? - Вот еще! - сказал я. - Зачем это? - А она ждет, - сказала Татьяна и многозначительно хихикнула. - Не дождется! - сказал я. Оказывается, они успели ей растрезвонить о моих подвигах! Сообщение произвело на Яну большое впечатление. Ее непосредственный начальник был отмечен печатью неординарности! Несколько дней я ходил гордый, как петух, поглядывая на свою подчи- ненную свысока. Мне было приятно, что эта молодая и цветущая особа, за которой ходил хвост поклонников, клюнула на удочку моих снов. Как я по- нял потом, вела она себя абсолютно правильно, ничем не выдавая своих же- ланий. Она покорно выполняла все мои поручения и ждала, когда зерно, за- роненное Татьяной, прорастет. И оно проросло, черт меня дери! Однажды вечером, после какого-то очень бестолкового дня и еще более бестолковой ссоры с женой, я лег спать. Сон не шел ко мне, я поднялся с постели и побрел к аптечке за таблеткой. В зеркале на стене прихожей от- разилась моя фигура в трусах. Я приблизил лицо к зеркалу и с отвращением вгляделся в себя. Лицо было мятым, опухшим, волосы сбились в клочья, а тело выглядело белым и бесформенным, как кусок теста. Я увидел, что пос- тарел. Проглотив таблетку, я снова упал на диван и завернулся в одеяло. В темноте тикал будильник, напоминая одновременно о вечности и печальной необходимости вставать в семь утра. Настроение было мерзейшее. Требова- лись срочные меры, чтобы его поднять. "Присниться, присниться... - бормотал я. - Кому угодно, только не ле- жать здесь, как в могиле. Но кому?" И тут перед моими глазами, как принято говорить, всплыл образ Яны. "Чушь! - мысленно воскликнул я, сердясь на себя все больше. - Этого только не хватало!" - продолжал я, в то время как предательская мысль уже бежала по окольным тропкам, перебирая варианты сновидений. Пока я боролся с собою, все было кончено. Я вздохнул и погрузился в сон. То, что последовало далее, иначе как гусарством не назовешь. Конечно, я приснился ей на коне в сопровождении целой дивизии цыган, которрые галдели, орали, ударяли по струнам и потряхивали плечами. Яну тоже уса- дил на коня, нарядив ее в шляпу с плюмажем. Мы наслаждались бешеной скачкой, а потом я для вящего эффекта дрался с двумя кавалергардами, за- щищая ее честь. Под утро честь была защищена, цыгане охрипли, я проснулся и отправил- ся на работу. Я вошел в лабораторию важный, как генерал. На Яну я не посмотрел. Сел на шагом, ехали над морем. - Почему ты мне не снился? - спросила она. - Я все ждала, думала, вот-вот приснишься. А ты почему-то все не снился и не снился, и меня это начало немножко злить. Отвечай, почему ты мне не снился? Разве трудно было присниться хоть разок? Ведь я тебе снилась? - Да, и я благодарен тебе за это. - Вот, видишь! Я тебе старательно, добросовестно снилась, а ты мне - нет! И какие же были сны? Светлые, радостные? Или мрачные, тревожные? Или они были так себе, ни то и ни се? - Сны были разные. Один был радостным, другой - мрачным, а два - ни то и ни се. - Что же было в мрачном сне? - О, это было страшно! Рассказывать даже неохота. - Ну расскажи, расскажи, миленький! Расскажи, я тебя прошу! - Пожалуйста, если так просишь. Ты превратилась в дерево. В сосну. В высокую стройную сосну. Ты росла на песке у самого моря. Кажется, где-то у Куоккала или у Келломяк. Твои корни торчали из песка. По твоей коре бегали муравьи. На твои ветки садились птицы. Твою пышную крону раскачи- вал ветер. Я пришел к морю, сел рядом с тобою на песок и стал гладить руками твои корни. Ты шумела под ветром и что-то мне говорила, но я ни- чего не понимал, и мне было очень горько. "Вот несчастье! - думал я. - Как же мне теперь быть-то? Что же мне теперь делать? Не превратиться ли мне тоже в сосну и расти рядом с нею на песке у моря? Тогда я стану по- нимать, что она говорит мне, шумя под ветром". Я глядел снизу вверх на твою хвою, и мне чудилось в ней твое лицо. И море шумело почти так же, как сейчас. Только это было другое море. - Какой красивый, какой трогательный, какой поэтичный сон! - сказала Ксения. - Чего же в нем страшного? - Но разве не страшно, что ты превратилась в дерево? - Нет, ни капельки не страшно. В своей следующей жизни я бы с ра- достью стала такой сосной. Как хорошо, наверное, расти у самого моря! А если бы ты и впрямь рос рядом со мною, большего счастья я бы не желала.
в начало наверх
Дорога шла вдоль обрыва. - Останови, любезный! - сказала Ксения извозчику. Вылезли из коляски. По сухой, пряно и горько пахнувшей колючей траве подошли к самому обрыву. Шум прибоя усилился. Далеко внизу огромные зе- леные волны с мрачным упорством бились о берег, пытаясь его расшатать, расколоть, искромсать и раскрошить. Они разбивались о каменные глыбы, подымая тучи белых брызг, откатывались назад и снова кидались на мощную, неколебимую отвесную стену, и снова разбивались, превращаясь в мелкую водяную пыль. Море сверкало под солнцем. Вблизи будто кипело расплавлен- ное олово. Но, может быть, это было и серебро. А дальше, ближе к гори- зонту, кипящий металл превращался в непереносимо яркую, слепящую белую полосу. - Глазам больно! Невозможно смотреть! - сказала Ксения. Мы целовались, стоя над обрывом, на виду у моря и чаек, которые, про- летая мимо, поглядывали на нас с интересом. Неподалеку сбегала вниз вы- рубленная в каменной стене лестница. - Я хочу вниз! - крикнула Ксения и бросилась к ступеням. Долго и осторожно спускались. Ксения то и дело вскрикивала от страха и прижималась ко мне, и нервно смеялась, и старалась не глядеть в про- пасть. Внизу был крохотный, уютный галечный пляжик, окруженный камнями. На камнях неподвижно сидели чайки, повернув головы в одну сторону - про- тив ветра. Вода бурлила, забираясь в щели между камнями. Выброшенный волной маленький краб быстро-быстро, боком спешил к воде. Острый запах водорослей ударял в нос. Ксения сбросила туфли и, приподняв юбку, стала бегать у самой воды, играя с волнами. Откатывающуюся волну она преследовала, а от набегающей пускалась наутек, оглядываясь - не настигает ли? Я сидел на камне, следил за этой игрой и глядел, как мелькали розовые пятки, как блестела влажная галька, как пузырилась стекавшая по гальке вода. Ксения нагнулась, подобрала камушек и бросила его в меня. Он уда- рился о мое колено. - Ишь какой важный! - сказала она. - Сидит, молчит, наблюдает! Разул- ся бы лучше и поиграл вместе со мною! В этот момент огромная волна обрушилась на пляж и окатила ноги Ксении выше колен. Она с визгом кинулась ко мне и шлепнулась рядом со мною на камень. Мокрый подол прилип к ее ногам, по ступням струилась вода. - Доигралась! - сказал я смеясь. - Теперь ты выглядишь чудесно! - Подумаешь! - сказала Ксения, отжимая подол руками. - Платье быст- ренько высохнет. Зато я насладилась игрой с грозной морской стихией. А что толку, что ты сухой? Тут она спихнула меня с камня и с хохотом повалила на гальку. Я при- тянул ее к себе. Соленые брызги долетали до нас. Любопытные чайки кружи- лись над нами. - Ты с ума сошел! - шепнула Ксения, крепко сжав мою руку. - С обрыва нас могут увидеть! Она села и принялась поправлять волосы. Я тоже сел. Рядом с нами ва- лялись помятая шляпа и туфли, а зонтика не было. - Ну вот, - вздохнула Ксения, - мы наказаны за наше бесстыдство. Пока мы обнимались, ветер унес зонтик в море. Следовало вести себя приличнее. Я встал и полез на камни искать зонтик. Он быстро нашелся. Слава бо- гу, ветер не унес его в море. Ветер спрятал его среди камней. - Поехали дальше, - сказал я, вернувшись с зонтиком. - Платье высох- нет, пока едем. Долго-долго подымались по страшной лестнице. И опять Ксения вскрики- вала и прижималась ко мне, и говорила: "Ой, упаду! Ой, ужас какой! Ой, держи меня! Ой, не могу я больше!" Извозчик, заскучавший от безделья, хлестнул лошадь, и мы поехали ско- рой рысью. За нами клубилась пыль. Слева из-за поворота показалась торчащая из моря острая скала, на верхушке которой стоял маленький сказочный замок с круглой башней. - Что это? - удивилась Ксения. - Я никогда не видела этой крепости. Ее построили генуэзцы? - Нет, - ответил я, - ее построили наши соотечественники, и к тому же совсем недавно. Эффектная затея, надо сказать. В Мисхоре гуляли по парку. После сидели на скамейке под старым плата- ном. Под вечер отправились в ресторан. Он был довольно паршивый и больше смахивал на трактир средней руки. Однако он выглядел куда роскошнее, чем ковыряхинский "чуланчик". Пели цыгане. Пели, в общем-то, плохо. Пытались плясать, но и это у них не получалось. Мы совсем уж было собрались ухо- дить, но конферансье объявил, что сейчас выступит цыганка Глаша, которая исполнит романсы из репертуара знаменитой Ксении Брянской. - Это забавно! - сказала Ксения, и мы остались. Вышла стройная, красивая цыганка с длинными черными косами, вся в лентах, серьгах, перстнях и монистах. Гитарист заиграл, она запела. Ксе- ния внимательно слушала, подперев щеку рукою. Слушала и улыбалась. У Глаши был приятный голосок, и пела она с чувством. Но голосок нис- колько не был поставлен, чувства было чрезмерно много, а держалась она грубовато. Получалась пародия на Ксению. Притом, было очевидно, что по наивности Глаша не ведает, что творит. Ксения перестала улыбаться и нахмурилась. - Пора домой! - сказала она и встала из-за стола. Ехали молча. Коляска катилась по темному шоссе между темных деревьев. Кое-где тускло горели фонари и светились окна домов. Издалека доносился гул прибоя. - Не расстраивайся! - сказал я. - Она же не нарочно. Просто у нее так получается, лучше она не умеет. - Да, - отозвалась Ксения, - глупо на нее обижаться. Но я не без пользы ее послушала. Поделом мне. Тут она всхлипнула. - Ну полно, полно! - сказал я. - Ты знаменитая певица. Все тебя лю- бят, все по тебе с ума сходят, все пред тобою преклоняются, а ты пла- чешь, как девчонка, и щеки у тебя мокрые, и нос у тебя мокрый, и подбо- родок у тебя мокрый, и даже шея у тебя мокрая от глупых слез. Ну что ты плачешь? Тебе надоело петь цыганские романсы? Тебе опротивел успех у столичного купечества и провинциального офицерства? Но кто же тебя нево- лит? Расстанься с этим сомнительным жанром, оставь эстраду, подготовь несколько оперных партий и приучи публику к Брянской - оперной певице, как приучила ты ее к Брянской - исполнительнице песен о нестерпимой ро- ковой страсти. Ведь у тебя настоящий голос и подлинный талант. Надо быть смелее. Надо сделать решительный шаг. Надо прорваться в оперу. Манера пения изменится. Можно брать уроки у лучших учителей. Можно отправиться в Италию, наконец! Ты же богата! Богата и свободна! Делай что хочешь! И верь в свою победу! А в случае неудачи через два, три года ты можешь вернуться на эстраду, и твои триумфы будут еще более шумными. - Да, да, милый, ты прав! Да, да, мне надо решиться! Надо решиться! Надо набраться храбрости, зажмуриться и прыгнуть... с обрыва в море. С того самого обрыва, по которому мы с тобою карабкались. Но... скажи честно - то, что я пою, это действительно пошлость? - Нет, радость моя, это не пошлость. Ты блестяще делаешь свое дело на эстраде. Ты делаешь его своеобразнее, эффектнее, изяшнее, добротнее, убедительнее, чем все прочие эстрадные певицы. В своем жанре ты выше всех похвал. Ты уникальна. Ты просто чудо. Но само твое дело с изъянцем, сам жанр чуточку легкомыслен, легковесен и от большого полноценного ис- кусства стоит на некотором расстоянии. Ты даришь публике то, что ей хо- рошо понятно, то, чего она ждет, то, что она предвкушает, заранее обли- зываясь. Ты доставляешь ей почти чувственное удовольствие, ты развлека- ешь ее, ты делаешь ее будничное существование более уютным. А искусство подлинное вырывает человека из привычности земного бытия и погружает его в мир непривычный, в мир великих страстей, высоких помыслов и возвышен- ной красоты. Это искусство дарит нам радости, которым нет цены. Оно не стареет и не умирает. Оно вечно. Мы замолчали. Стучали копыта. Поскрипывали колеса. В придорожных кус- тах звенели цикады. Над дорогой с тревожным криком пролетела какая-то ночная птица. Шум моря стихал. Ветер угомонился. Вскоре показались огни Ялты. Они были непривычно тусклыми и редкими. Через полчаса Ксения отк- рыла железную калитку в каменной невысокой ограде, и мы пошли по усыпан- ной гравием дорожке к освещенному неярким фонарем крыльцу ее дачи. Под- нявшись по изогнувшейся дугой деревянной лестнице и миновав недлинный коридор с обшитыми деревом стенами, мы оказались в небольшой комнате с мягкой мебелью в стиле модерн и со множеством цветов в разнообразных ва- зах. Цветы старательно благоухали, и было душно, несмотря на открытую стеклянную дверь, которая вела, по-видимому, на балкон. - Это мой будуар, - сказала Ксения, - а рядом моя спальня. А вот здесь нам приготовлен скромный холодный ужин. Ты, натурально, уже успел проголодаться? Да и я не прочь чуточку перекусить. Проснулся я от щекотки. Ксения щекотала мне ухо прядью своих волос. - Наконец-то ты открыл глаза! - сказала она. - Тебя не добудиться. Я уже решила потихоньку встать, одеться и отправиться гулять. А ты бы так и проспал здесь весь день, соня! Быстренько одевайся! Уже десять часов! На курорте преступно так долго спать! Я послушно встал, быстро умылся, оделся, причесался, подошел к посте- ли, сказал: "Я готов!" - и поцеловал Ксению в голое плечо. - Молодец, - сказала она. - Давно бы так! А теперь буду одеваться я. Ступай в соседнюю комнату и не подсматривай. Я не люблю, когда кто-то наблюдает за мной исподтишка. Я вышел в будуар, не закрыв за собой дверь, и сел в кресло у ма- ленького, инкрустированного яшмой столика, на котором в беспорядке лежа- ли иллюстрированные столичные журналы. Рядом была дверь на балкон, отк- рытая настежь и занавешенная тюлем. Легкий утренний ветерок осторожно шевелил занавеску, приподымал и морщинил ее, надувал ее парусом, потом вдруг резко подбрасывал ее вверх, а после затихал и вроде бы оставлял занавеску в покое, но вскоре, как бы спохватившись, снова надувал тюль и снова его морщинил. Видимо, он любил это развлечение, и оно ему не надоедало. Я увидел Ксению в дверном проеме. Она подошла к туалету. На ней был полупрозрачный голубой пеньюар с глубокими прорезями на рукавах и на по- доле. Солнечный зайчик, пробравшийся в спальню откуда-то из сада, дрожал на ее спине. Ксения уселась на обитый синим шелком маленький пуф, закинула руки за голову, сгребла волосы с плеч, высоко подняла их над головой, подержала их так, глядя на себя в зеркале, потам бросила волосы, и они снова рас- сыпались по плечам. Посидев с минуту неподвижно, она начала причесы- ваться. Мне стало неловко, что я все же подглядываю, и я погрузился в журналы. Почему-то я читал одни рекламы. Они казались мне забавными и по-детс- ки наивными. И, как во всем детском - в детских рисунках, в детском ле- пете, в детских ужимках, в детском озорстве, в детских капризах, - в них было что-то приятное. КРАСИВЫЕ УСЫ мечта всякого юноши с пробивающимся пушком над верхней губой Но при употреблении ПЕРУИНА-ПЕТО через удивительно короткое время вырастают длинные, пышные, роскошные усы Успех поразительный! Ксения колдовала над своими волосами. Она разделяла их на пряди, тща- тельно расчесывала их гребнем, закручивала их, сплетала, укладывала, за- вязывала узлом, закалывала шпильками. Руки ее танцевали какой-то замыс- ловатый, ритмически сложный танец. Здесь были прыжки, пробежки, эффект- ные наклоны и повороты, подрагивания, покачивания и мастерски выполнен- ные вращения на одном месте. "Какой балет!" - думал я, поглядывая все же в соседнюю комнату. КАЖДАЯ ЖЕНЩИНА МОЖЕТ СТАТЬ КРАСИВОЙ! К Р Е М Р Е Н Е С С А Н С созда- ет, поддерживает и возвращает красоту б е р е г и т е с е б я о т о б м а н а появились подделки - Радость моя, тебе ведь еще придется надевать платье! - сказал я. - Ты испортишь это величественное сооружение из волос и шпилек! - Увы, дорогой мой, мне действительно придется надеть платье, и мысль об этом меня угнетает, потому что на дворе невыносимая жара. А что, если я выйду в пеньюаре? Он широкий, свободный. В нем прохладно. Клянусь, многие не поймут, в чем дело. Решат, что это новейшая мода - прогули- ваться на курорте в пеньюаре. - Нет, Ксения, не согласен, - ответил я. - Ты надеваешь платье, - кстати, интересно будет поглядеть, как у тебя это получится при такой-то прическе, - и отправляешься со мною гулять в приличном виде. А стихи я все равно тебе напишу, так и быть. - О! - воскликнула она и, повернув голову, взглянула на меня. - Ты не лишен благородной способности к самопожертвованию! Но, знаешь, мне не нравится, что ты зовешь меня "Ксения". Слишком сухо. Как в паспорте. Придумай, пожалуйста, что-либо интересное, какое-нибудь милое прозвище. Или хотя бы называй меня чуть поласковей. Поклонники, из тех, которым особенно повезло, которым не возбранялось целоватъ носки моих туфель и край моего платья, называли меня Ксаной или Ксюшей. Первое по-дворянски слащаво. Второе по-крестьянски простовато. И все же второе, кажется, приемлемо. Матушка зовет меня Ксенюшей. Этот вариант тоже неплох, хотя в
в начало наверх
нем есть нечто чрезмерно родственное. - Хорошо, - заключил я, - остановимся на "Ксюше". Меня это устраива- ет. В РАССРОЧКУ без поручителей по всей Российской империи ЛУЧШИЕ ГРАММО- ФОНЫ в 10 р. 20 р. 35 р. 65 р. 85 р. 125 р. и дороже предлагает торго- во-промышленное товарищество ВИНОКУРОВ ЗЮЗИН и СИНИЦКИЙ - Что ты там затих? - спросила Ксюша сквозь зубы - в зубах была зажа- та шпилька. - Ты отыскал в этих старых журналах нечто любопытное? - Тут написано, - отозвался я, - что можно в рассрочку и, представь себе, даже без поручителей приобрести лучший в мире граммофон ценою от десяти до ста двадцати пяти рублей и дороже. - Это хорошо, что без поручителей, - процедила Ксюша, - но, к сожале- нию, у меня уже есть граммофон, даже два граммофона, и тоже лучших в ми- ре. Правда, один из них, кажется, уже неисправен. - Еще сообщают, что чашка какао Ван-Гутена безусловно наилучший удо- боваримый завтрак и что из одного фунта получается сто чашек. - Пила я это какао. Оно действительно ничего себе, но не такое уж де- шевое. А из одного фунта никак не получается сто чашек. Вранье. - Еще предлагают хороший побочный заработок, который можно иметь пос- редством вязания на новой автоматической вязальной машине фирмы Томас Виттик и Кdeg.. Сбыт продукции гарантируется. - Вот это для меня! Скоро публике надоест крушить стулья на моих кон- цертах, и тогда мне, бедняжке, придется прибегнуть к скромному побочному заработку. Не так уж плохо вязать носки и варежки. А если научиться вя- зать шерстяные модные жакеты, то это вполне заменит профессию певицы. К старости все женщины начинают вязать. Хочешь, милый, я свяжу для тебя шикарные полосатые носки из оренбургской шерсти? Тебе будет в них тепло и удобно. Надевая и снимая их ежеутренне и ежевечерне, ты с благодар- ностью, а может быть, и с нежностью, а быть может, даже с любовью будешь вспоминать обо мне. Хочешь? Сами носки будут белые, а полосы - синие. Или носки будут серые, а полосы я сделаю коричневые. Что тебе больше по душе? Или ты мечтаешь о желтых носках с красными полосами? А? - Да бог с тобою, Ксюша! - простонал я. - Такое пекло, а ты о шерстя- ных носках! Отбросив тюлевую занавеску, я вышел на балкон. Совсем рядом, на уров- не моей груди, торчали верхушки двух пальм. За ними зеленели кроны ка- ких-то густых деревьев. Далее возвышался мавританский купол соседней виллы, а за ним распахивалась панорама Ялты: черные пики кипарисов, се- рые каменные стены, красные черепичные крыши, башни и башенки, шатры и купола, балконы и веранды, разноцветные маркизы. Далее простиралось мо- ре. Оно было таким, каким и положено ему быть, - ярко-синим, густо-си- ним, безнадежно-синим, ошеломляюще-синим, одуряюще-синим. По синему морю плыл знакомый белый пароход с двумя высокими наклонными трубами. Из труб клубами валил черный дым. А еще дальше стояло небо. Его было очень мно- го. Его цвет был непонятен: то ли тускло-голубой, то ли бледно-серый. Словом, он был какой-то перламутровый. - Это пароход "Таврия", - услышал я голос Ксении за своей спиной - она тихонько вслед за мною вышла на балкон, - хороший, комфортабельный и еще совсем новый пароход. На нем почти не качает. Только машины очень гудят. Я на нем плыла однажды из Севастополя в Одессу. Всю дорогу нас сопровождали дельфины. Всю дорогу они плыли рядом с нами, то и дело вып- рыгивая из воды. Всю дорогу я ими любовалась. Тут я оглянулся и поглядел на Ксюшу. Она была в полном порядке. При- ческа выглядела блестяще - каждая прядь лежала на своем месте и изгиба- лась, как ей было положено, ни один волосок не торчал, уши были прикрыты ровно на столько, на сколько требовалось, лоб был весь открыт и удивлял своей белизной. Одета она была не так, как вчера. Белое холстинковое платье плотно облегало стан и бедра, а ниже колен внезапно расширялось, покрываясь многочисленными оборками. Руки почти до локтей были закрыты тонкими нитиными перчатками. В одной руке был пока еще сложенный, белый, тоже не вчерашний зонтик. К запястью другой на тонкой серебряной цепочке был подвешен шелковый белый веер. Волосы слегка прикрывала плоская соло- менная шляпа, украшенная букетом нежноголубых искусственных фиалок. - О-о-о! - сказал я. - Что, недурненькая девчушка? - спросила Ксюша, величаво приподняв подбородок и отставив в сторону руку с зонтиком. - Так себе, - ответил я, - разве что не замухрышка. - Ах вот ты как! - возмутилась Ксюша и ударила меня зонтиком по пле- чу. И опять, не удержавшись, я обнял ее за талию, а она сопротивлялась, а она кричала: "Преступник! Ты снова изуродуешь мою прическу!" А после, не бросая зонтика, она закинула руки мне за спину и нежно, спокойно по- целовала в губы. И я представил вдруг на секунду, как смешно мы сейчас выглядим - у меня на спине болтаются зонтик и веер. Потом мы долго спускались по длинной, длинной, длинной лестнице. По бокам стояли кипарисы. Они источали изумительный, ни с чем не сравнимый запах Крыма. Я держал уже раскрытый зонтик. На сгибе моей руки лежала Ксюшина рука в нитяной перчатке. На ней висел, плавно покачиваясь, веер. Другой рукой Ксюша поддерживала подол платья. "Вот так бы и идти по этой бесконечной лестнице между этих кипарисов под этим кружевным зонтиком с этой женщиной! - думал я умиленно. - Вот так бы всю жизнь и спускаться с нею к морю, которое синеет там, внизу! Вот так бы целую вечность!" - О чем ты думаешь? - спросила Ксения, заглянув мне в лицо. - Я думаю о том, что мне не будет обидно, если эта лестница окажется бесконечной, - ответил я. - Пожалуй, я тоже не стала бы обижаться, сказала Ксения. Мы шли по живописной узкой улочке, которая, извиваясь, тянулась вдоль берега в сторону Массандры. Встречавшиеся пешеходы пропускали нас, при- жимаясь к стене. Или мы прижимались к стене, пропуская встречных пешехо- дов. Над нами нависали деревянные резные балконы и полотняные тенты. Из открытых дверей татарских лавчонок тянуло запахом копченой рыбы. Крутые, совсем узенькие лестницы сбегали вниз, в уютные маленькие дворики с ве- рандами, оплетенными виноградом, с непременным бельем на веревках. Крас- ные черепичные крыши уплывали в бесконечную синеву моря. В тени акации у серой каменной стены, поджав под себя ноги, сидел старик-татарин с жид- кой седой бороденкой. Он торговал раковинами. На каждой была латунная пластинка с выгравированной надписью: "Привет из Ялты!". "И сейчас ведь торгуют раковинами, - подумал я. - Только они стали помельче". Из обогнавшего нас автомобиля кто-то крикнул: "Ксения Владимировна!" Автомобиль остановился. Дверца открылась. Вышел уже немолодой господин в светлом костюме свободного покроя. За ним выпорхнула молодая пикантная дама в розовом платье, сплошь покрытом рюшами, лентами и кружевами. Мы подошли к ним. Господин и дама радостно улыбались. - Позвольте представить вам, господа, петербургского поэта... - Ксе- ния назвала мое имя и мою фамилию. - Аделаида Павловна Корецкая! - сказала дама, наклонив голову и разг- лядывая меня с нескрываемым любопытством. - Николай Адамович Корецкий! - произнес господин, подавая мне мягкую маленькую, почти женскую ладонь. - Судя по всему, вы направляетесь в Массандру, - добавил он, поцеловав руку Ксении. - Мы будем счастливы вас подвезти! - Благодарствуйте! - ответила Ксюша. - Нам хочется пройтись пешком и полюбоваться пейзажами старой Ялты. Но я буду рада, если вы нанесете мне визит. Давно ли из Петербурга? - Всего лишь третий день блаженствуем в Крыму! - пропела Корецкая, слегка картавя. - Еще ни разу даже не купались. Николя не любит купаний. Корецкие снова уселись в автомобиль. Николай Адамович помахал нам шляпой. Аделаида Павловна помахала платочком. Автомобиль тронулся, вы- пустив облачко белого вонючего дыма. - Это мои петербургские друзья, - сказала Ксюша. - Корецкий помогает мне в моих финансовых делах. Неглупый, интеллигентный, приятный человек. Адель глупышка, но добрая и, в общем-то, милая. Не заметили, как оказались в Массандровском парке. В нем было безлюд- но и немножко запущенно. В нем стояли высокие, очень старые кипарисы с толстыми, разветвленными, серебристыми стволами и не менее старые, раз- весистые крымские сосны с кривыми ветвями, опускавшимися до самой земли. Порхали бабочки. Пели птицы. Воздух был сух и горяч. Над вершинами кипа- рисов по тусклой от зноя голубизне неба скользили обрывки прозрачных бе- лых облаков. Солнце светило неярко. По дорожке невдалеке от нас прополз- ла толстая, длинная светло-коричневая змея устрашающего вида. Ксюша вскрикнула и прижалась ко мне. - Это желтопузик, он не кусается, он совсем безвреден, - сказал я. - Хочешь, я его поймаю? - Ты с ума сошел! - крикнула Ксения и прижалась ко мне еще крепче. В конце аллеи мелькнула высокая сутулая фигура в белом, нескладная, длиннорукая фигура в белом. Ковыряхин? Неужто он? Стало быть, он тоже в Крыму? Или я обознался? Да, наверное, я обознался. А впрочем, отчего бы ему не съездить в Ялту? Отчего бы ему не поплескаться в море, не полако- миться свежими фруктами, не посидеть в винных погребках и ресторанах и не сфотографироваться на память рядом с самой красивой пальмой? Трактир он оставил на попечение Пафнутия. А то еще и нанял кого-нибудь Пафнутию в помощь... Сели на скамейку под деревом неизвестной мне породы. - А может быть, это и есть моя судьба - петь душещипательные романсы для столичного купечества и провинциального офицерства? Может быть, для этого я и на свет родилась? - сказала вдруг Ксения, ковыряя зонтиком пе- сок. - В конце концов, какая разница, кому петь - петербургскому при- ват-доценту, окончившему два университета и владеющему четырьмя языками, или армейскому прапорщику из захолустного гарнизона, окончившему с гре- хом пополам юнкерское училище и не прочитавшему за свою жизнь и двух де- сятков книг? Люди мне рукоплещут, люди с жадностью слушают мое пение, людям нравится мой голос, люди обожают мои романсы, люди млеют от моей улыбки. Не лучше ли петь игривые романсы для многих тысяч, чем оперные арии для нескольких сотен? Не лучше ли делать то, что у тебя уже получа- ется, чем мечтать о том, что, быть может, у тебя никогда не получится? Не лучше ли быть хорошим матросом, чем дурным капитаном, хорошим камен- щиком, чем никуда не годным архитектором, хорошим суфлером, чем бездар- ным трагиком? - Ах, Ксюша! Ты точь-в-точь повторила слова одного знакомого мне жи- вописца! Он тоже убежден, что создан лишь для того, чтобы всю жизнь простоять у входа в настоящее искусство, что входить ему туда не следу- ет. Пусть, мол, другие входят, если желают, а я скромный, я и тут пос- тою. Должен же кто-то стоять у входа! Я тебя с ним познакомлю. Кстати, он любит мою живопись, хотя и не покупает у меня картин, как ты. Свои же полотна он продает за приличную цену. А между тем все в мире стремится от простейшего к сложному, от примитивного к совершенному, от хорошего к наилучшему - это закон вселенной. Мой знакомый не уверен в себе. Он бо- ится, что не станет сложным, совершенным, наилучшим. Ты тоже в себя не веришь? Ты тоже боишься? Ты тоже всю жизнь проторчишь у входа, глядя, как другие бесстрашно входят, спалив за собою мосты? Прекрасен успех, который дарует нам искусство. Но и успех в стороне от искусства до край- ности соблазнителен. Чего же ты хочешь - искусства или успеха? Успехом ты уже насытилась. Не пора ли вкусить искусства? Оно тебя ждет! Было душно. Воздух стал густым и с трудом пробирался в легкие. Ксения вытерла лоб платочком. - Нечем дышать, - сказала она. - Кажется, будет гроза. Где-то далеко, над горами, глухо и как бы нерешительно, как бы стес- няясь, пророкотал гром. Стайка стрижей с криком пронеслась над вершинами кипарисов. С севера на Тавриду надвигался мрак. Взявшись за руки, мы побежали по аллее вниз, туда, где у входа в парк располагалось небольшое кафе. Первая капля упала мне на щеку и, приятно холодя кожу, потекла к подбородку. Где-то совсем рядом, над парком, и уже безо всякого стеснения ударил гром. Едва мы успели спрятаться, как сверху полилась вода. В небе что-то взрывалось, разламывалось, развали- валось. В небе шло грандиозное побоище. Какие-то непримиримые противники сошлись на небесном ристалище, стараясь одолеть друг друга. На земле то- же творилось нечто невообразимое. Деревья шумели и раскачивались под ветром. По дорогам неслись бурные мутные потоки. Две дамы, врасплох зас- тигнутые дождем, в насквозь промокших, прилипших к телу платьях, припод- няв безо всякой надобности юбки, вброд переходили дождевую реку. Ксения была в восторге. - Какой ливень! Какое дивное зрелище! И откуда в небесах берется столько водищи? Поразительно! Мимо кафе, накрывшись мешком и шлепая по лужам босыми ногами, пробе- жал какой-то парень. Проехала телега на двух высоких колесах. С возницы, с лошади, с колес текли ручьи. - Сумасшедшие! - смеялась Ксюша. - Куда они торопятся? Подождали бы! Никогда в жизни не видывала такого дождя! Потоп! Конец света! Гроза уже бушевала над морем. Слепящие зигзаги молний вонзались в ки- пящую серо-зеленую воду. На горизонте была беспросветная темень. Туча уходила на юг, за море, к Трапезунду, к минаретам Стамбула. Омытое лив-
в начало наверх
нем крымское побережье пахло свежей зеленью, цветами, мокрой землей. Дождь кончился так же внезапно, как и начался. С деревьев падали крупные капли. Дождевые реки мгновенно обмелели. В облаках появились го- лубые просветы. Мы вышли из-под крыши кафе. - Какой аромат! - сказала Ксюша, нюхая воздух. Ноздри ее раздувались. Я поцеловал ее ноздри - сначала одну, потом другую. Она легонько меня оттолкнула. - На нас смотрят! И действительно, на нас уже смотрели. Кажется, Ксению опять узнали. - Ты очень неудобная женщина, - сказал я. - С тобой нельзя показаться на людях, с тобой нельзя гулять по улицам, с тобой нельзя ходить в рес- тораны, с тобой надо быть все время настороже. - Да, милый, - вздохнула Ксюша, - я тебе сочувствую, тебе не повезло. На другое утро мы опять встретилисъ у гостиницы Левандовского. Ксения пришла не одна - она держала за руку хорошенькую девочку лет пяти в пыш- ном светло-зеленом платьице и очень милой белой шляпке с длинными свет- ло-зелеными лентами. На плече у девочки висела белая шелковая сумочка, в которой, как вскоре выяснилось, лежали шоколадные конфеты. Подойдя ко мне, она сделала глубокий книксен и сказала, что ее зовут Аля. В свою очередь я представился ребенку. - Аля - моя племянница, - пояснила Ксюша. - Она отдыхает в Ялте со своими родителями. У нас с нею преотличные, вполне дружеские отношения. - Я люблю тетю Ксану! - пролепетала Аля, обняв Ксению за талию и заг- лядывая ей снизу в глаза. - А я люблю Алю! - произнесла Ксюша и, нагнувшись, поцеловала племян- ницу в щечку. После мы гуляли по набережной, любовались морем, и Аля непрерывно ела конфеты, доставая их одну за другой из своей сумочки. Я подозвал пробегавшего мимо мальчишку-газетчика, купил газету и под- мигнул Але. - Сейчас мы сделаем бумажный корабль и пустим его в море! Аля запрыгала и захлопала в ладоши. - Сделаем, сделаем! Пустим, пустим! Я пробежал газету глазами. Существенных событий в мире не происходи- ло. "Заседания Государственной думы... Успех Международной строи- тельно-художественной выставки в Петербурге... Принятие новых законов в германском рейхстаге... Британские суфражистки продолжают борьбу... Бес- порядки в Персии... Северо-Американские Соединенные Штаты..." Корабль получился большой и красивый. На его борту оказалась фотогра- фия, изображавшая стычку лондонских суфражисток с полицией, а на самом носу пристроился один из павильонов петербургской выставки. Мы спусти- лись по ступеням к воде, я поставил корабль на воду и оттолкнул его Ксю- шиным зонтиком от берега. - Ура! Он поплыл! - закричала Аля. - Ну вот, - засмеялась Ксения, - ты, мой дружочек, ко всему прочему и корабельный мастер! - А он вернется? - спросила Аля. - Разумеется! - ответил я. - Через год мы придем сюда, и наш корабль, проплыв все моря и океаны, посетив далекие материки и архипелаги, одолев все штормы и тайфуны, причалит к этим ступеням. Аля снова запрыгала от восторга. - Ура! Ура! Он к нам вернется. Он нас не забудет! Вытащив из сумочки очередную конфету, она развернула серебряную бу- мажку. Конфета была отправлена в рот. Алина щека оттопырилась. - Господи, ты же подавишься! - испугалась Ксюша. - Разве можно гло- тать конфеты не жуя? - Я жуу, - смиренно ответило дитя, - я не готау не жуа. - Поразительный ребенок! - продолжала Ксюша. - Может слопать сотню конфет за один час! Даже непонятно, как они в ней умещаются. Прощаясь, мы договорились о вечерней встрече у меня, в Доме отдыха писателей. Я объяснил, как проехать. - Жду тебя ровно в шесть, - сказал я, целуя Ксюшины пальцы, - буду встречать у входа. До свиданья! - улыбнулся я девочке. - Ровно через год, Аля, мы торжественно встретим наш бумажный корабль. К тому времени ты постарайся подрасти, но не ешь слишком много конфет, будь благоразум- на. В винном подвальчике у рынка покупаю бутылку новосветского шампанско- го и бутылку массандровского муската. На рынке покупаю крупные яркокрас- ные помидоры и маленькие, хрустящие на зубах свежепросольные огурчики особого, пряного, ялтинского посола, а также синий сладкий лук, пучок петрушки, нежную янтарно-желтую черешню, не менее нежные, покрытые свет- лым пушком абрикосы и сочные, полупрозрачные сливы. В мясном отделе гастронома покупаю небольшую молодую курицу. Воротясь в Дом отдыха, нап- равляюсь на кухню и прошу зажарить мне курицу поаппетитнее. В половине шестого мой пиршественный стол, то есть журнальный столик, выглядит уже довольно внушительно. Посередине, на большой тарелке, взя- той из столовой, возлежит спинкой кверху подрумянившаяся, соблазнительно пахнущая курица, обложенная помидорами, огурцами, луком и петрушкой. Ря- дом, на другой тарелке, горкой возвышаются фрукты. Композицию дополняет уже открытая бутылка муската. Не хватает только шампанского, оно пока еще в холодильнике, который стоит в коридоре и предназначен для общего пользования. Отойдя в дальний угол комнаты, я внимательно разглядываю натюрморт. Он вполне меня удовлетворяет. После сажусь в кресло и начинаю потихоньку нервничать, то и дело поглядывая на часы. В пять сорок пять выхожу из спального корпуса и усаживаюсь на скамейку поблизости от входа. Теперь я нервничаю уже изрядно. Вдруг извозчик завезет ее куда-нибудь не туда? Вдруг что-нибудь помешает ей приехать? Вдруг... вообще все кончится - я очнусъ, проснусь, и уже никогда, никогда... В шесть часов три минуты из-за поворота дороги показался извозчичий экипаж. Он подъехал к крыльцу и остановился. Серая, довольно породистая лошадка скребла копытом асфальт. Усатый извозчик был неподвижен, как ис- тукан. На других скамейках сидели и дышали прохладным вечерним воздухом мои коллеги-писатели, имена которых я так и не удосужился узнать, а также и жены писателей, с которыми я и подавно не был знаком. При виде экипажа они оживились. Проворно подскочив к пролетке, я подал руку безупречно одетой Ксении, и она величественно сошла. Литераторы, а также их жены, а также случайно оказавшиеся у крыльца посторонние граждане взирали на этот спектакль ошеломленно. Ксюша знакомым жестом подхватила подол платья. Мы взошли на крыльцо, миновали портик ионического ордера и вступили в полумрак вестибюля. По устланной ковровой дорожкой лестнице поднялись на третий этаж. - У вас тут неплохо, - заметила Ксюша. - Чисто. И мебель хорошая. Всюду ковры. Пансион довольно богатый. А кому он принадлежит? - Обществу писателей, - ответил я. - Как много здесь вкусного! - воскликнула моя гостья, поглядев на приготовленное угощение. - Накорми меня поскорее, я страшно проголода- лась! Я сбегал за бутылкой шампанского, мы уселись и немедля приступили к трапезе. Ксения неустанно восхищалась. - Прекрасное шампанское! Изумительный мускат! Чудесная курица - ей-богу, никогда не пробовала такой! А огурчики! Где тебе купили такие огурчики? На рынке? Неужели там продают нечто подобное? Завтра же сама еду на рынок с огромнейшей корзиной! Но сливы, сливы! Откуда тебе из- вестно, что я люблю именно этот сорт? Про абрикосы не скажу ни слова. Их и есть-то даже совестно. За окном стемнело. Я зажег свет. - Я совсем пьяная! - прошептала Ксюша, откинувшись на спинку кресла. - Мускат такой вкусный, такой ароматный... Я увлеклась и выпила лишнего. У меня кружится голова... А почему ты меня не целуешь? Уже разлюбил? Я тебе уже наскучила? Рядом с тобою сидит такая очаровательная и к тому же такая хмельная женщина, а ты даже не пытаешься ее поцеловать! Безумец! - Уже целую! - сказал я, касаясь губами ее виска. - Ты меня вовсе не любишь, - говорила Ксюша, надув губы. - Ты меня соблазнил и скоро бросишь. Я знаю. - Да полно! - отвечал я, целуя ее волосы. - Да что ты такое говоришь! Да как ты можешь! Да как у тебя язык-то поворачивается! - Ну, скажи, скажи, как ты меня любишь! - шептала Ксения. - Ты ведь еще ни разу не говорил мне об этом. Ну, расскажи, расскажи мне, милый, о своей любви! Какая она? - Она огромная. Она необозримая. Она безбрежная. Я пытался было доб- раться до ее берегов, но ничего не вышло. - А на чем ты плыл? - Куда? - К берегам любви. - Я плыл на легкой, но прочной яхте под высоким, острым, треугольным парусом. - И ты не боялся бури? - Боялся, конечно. Немножко боялся. - А какая она еще, твоя любовь? - Она нежная. Ее нежность не с чем сравнить. Она невиданно нежная. Разве ты этого не ощущаешь? - Ощущаю. А еще? - Она страстная. О, какая она страстная! Все во мне кипит и клокочет, едва я увижу кончик твоей туфли или колечко волос на твоем затылке. - Какой кошмар! Я боюсь! Чего доброго, ты загрызешь меня в порыве страсти! - Но тебе же хочется, чтобы любовь была страстная? - Натурально, хочется! А еще? - А еще она вечная. Она навсегда. Если я умру, я буду любить тебя и после смерти. А если ты умрешь, я буду любить тебя мертвую, будто ты жи- ва. Только уж ты не помирай, пожалуйста, окажи мне такую любезность! - На то будет Божья воля. Ежели Господу захочется взять меня к себе, я не посмею противиться. Около полуночи мы вышли из дверей спального корпуса. На скамейках у крыльца еще сидели писатели. Завидя нас, они перестали разговаривать и застыли в неподвижности. Потом они зашептались за нашими спинами. Спус- тившись по дорожкам парка на улицу, мы взяли извозчика и вскоре подъеха- ли к калитке Ксюшиной дачи. Открытые окна гостиной были освещены. В од- ном из окон стоял человек. На его плечах поблескивали погоны. Лицо его время от времени освещалось огоньком папиросы. На лице явственно обозна- чались темные усы. - Явился! - жалобно вздохнула Ксения. - Теперь мне не будет покоя. Послезавтра ровно в полдень жди меня у входа на мол! Стоял у входа на мол. Как раз на том месте, где теперь стоит морской вокзал. К молу только что причалил пароход "Тирасполь". Он был не очень велик и не очень красив. У него была только одна высокая черная труба с белой полосой. На палубах толпилась публика. На верхних - почище, пона- ряднее, на нижней - попроще, погрязнее. Портовые рабочие катили по молу бочки. "Небось вино, - подумал я. - Небось из подвалов господина Леван- довского". Неподалеку от меня стояло десятка полтора извозчичьих колясок и несколько автомобилей. Они поджидали прибывших на "Тирасполе". Из-за ближайшего автомобиля появилась Ксения. Как и прежде, вся в белом. Как и прежде, в большой шляпе. Приблизилась. Я поцеловал ей руку. Отошли в сторонку, в тень, под деревья. - Думал обо мне? - Нелепый вопрос! О ком же мне еще думать, радость моя? - Женщины любят задавать нелепые вопросы, милый, и надо иметь терпе- ние на них отвечатъ. - Терпения у меня предостаточно. Спрашивай дальше. - И что же ты обо мне думал? - Я думал о загадочности твоего обаяния. Ты, разумеется, красива. Ты очень красива. Ты феноменально хороша. И еще от тебя исходит сияние сла- вы. Оно опьяняет и ослепляет. Но это не все. В тебе есть нечто непонят- ное, неуловимое, не поддающееся осмыслению. Я немножко боюсь тебя. - Ха-ха-ха! Не бойся, миленький мой, не бойся! Я сама тебя побаива- юсь. Иногда мне кажется, что ты послан мне Господом. А иногда... Ты у меня тоже чуточку таинственный. - Жду дальнейших вопросов и готов ответить на них с полнейшей откро- венностью. - Больше вопросов пока нет. Можешь и сам о чем-нибудь спросить, я разрешаю. - Ну, что Одинцов? - Одинцов ужасен. Он кидается на меня, как смертельно раненный носо- рог. Я чудом жива. Кто-то из прислуги выследил нас с тобой, и ему из- вестно о твоем ночном визите. Он сказал, что мы все трое погибнем, что участь наша уже решена. Сначала он убьет тебя, после меня, а напоследок и сам застрелится. Вчера утром он упражнялся в стрельбе - продырявил в трех местах мою любимую картину. Как бы и впрямь не выкинул какую-нибудь
в начало наверх
штуку. Кажется, нам будет полезно на время расстаться. Через неделю я уезжаю на гастроли по городам Поволжья: Астрахань, Царицын, Самара, Ниж- ний. Натурально, буду писать тебе отовсюду. А ты не пиши мне попусту - твоим письмам за мной не угнаться. В конце августа вернусь в Питер и сразу же буду тебе телефонировать. Я погрустнел и умолк. Гастроли ей нужнее, чем я. Не увижу ее два ме- сяца! - Не печалься, милый! - Ксюша положила руку мне на грудь. - Так будет лучше. У Одинцова есть серьезные основания для того, чтобы тебя убить. И суд его оправдает: он совершит преступление, побуждаемый жгучей рев- ностью. Но он может убить тебя и вовсе безнаказанно - на дуэли. - Ну, положим, на дуэли я и сам его застрелю. - Не храбрись, милый. Одинцов военный и стреляет лучше тебя. Его рука не дрогнет, и он с наслаждением отправит тебя на тот свет. Я этого не перенесу. Пожалей меня ради Христа и пречистой Богородицы! После завтрака дежурная по спальному корпусу вручает мне конверт без марки и без адреса. На нем энергично, по-мужски написана лишь моя фами- лия в дательном падеже. В конце вместо точки стоит небольшая клякса. Пи- савший был явно неспокоен. Писавший несомненно нервничал. Вскрываю кон- верт, читаю: "Милостивый государь! Известные Вам обстоятельства оскорбляют меня как мужа, как дворянина и как русского офицера. Возникшую коллизию может разрешить только дуэль. Завтра, двадцатого июня, ровно в пять утра я буду ждать Вас с Вашим секундантом на Рыночной площади, откуда мы направимся к месту поединка. Мои дуэльные пистолеты к Вашим услугам. Подполковник Гвардии Е. И. В. А. Г. Одинцов". Ну вот, допрыгался. Не все коту масленица. Любишь кататься, люби и саночки возить. Как веревочка ни вейся... Умница А. Будто в воду глядел. Какое это красивое, легкое, певучее слово - дуэль! Его хочется произ- носить нараспев: дуэ-э-эль! В нем есть что-то манящее, призывное, неот- разимо обольстительное и несказанно поэтичное. Буква "э" придает ему аристократическую утонченность. Его хочется рифмовать со словами "сви- рель" и "колыбель", которые столь же музыкальны. А сколько реминисценций оно вызывает! И какая бездна романтики в нем заключена! Для поэта так естественно быть убитым на дуэли! Для поэта прямо-таки почетно погибнуть на дуэли! Стало быть, он не бездарь, если кому-то хочется всадить ему пулю в живот. Значит, он чего-то добился, если кому-то не терпится про- дырявить ему голову. Ксения, конечно, будет рыдать и долго-долго станет носить траур. А после она будет говорить: "Из-за меня он стрелялся и был убит наповал. Я любила его безумно". Или: "Я сделала все, чтобы дуэль не состоялась. Но он был горд и упрям, а судьба была жестока". Или: "Я зна- ла, что это должно случиться, и это случилось. О, как он любил меня! " Но где же мне взять секунданта? Как назло, в Ялте и на всем побережье сейчас ни одного знакомого. Да и в Доме отдыха я ни с кем не успел сдру- житься. Разве что Евграф Петрович? Но он испугается, но он, конечно, от- кажется наотрез. Дело-то щекотливое. Если кто-нибудь будет серьезно ра- нен, придется воспользоваться услугами больницы. А рана-то окажется пу- левой - тут же сообщат в милицию. Но другой кандидатуры попросту нет. В столовой за моим столом кроме меня сидят еще двое. Один из сотра- пезников отнюдь не литератор. Кто он, не разберешь. Мрачен, молчалив. Ест быстро, жадно, будто долго голодал и все никак не может насытиться. Все съев, тут же встает и уходит, буркнув: "Приятного аппетита!" Второй - Евграф Петрович. С ним мы потихоньку познакомились. Евграфу Петровичу за семьдесят, но выглядит он молодцом - не страдает ожирением, не сутулится, не втягивает голову в плечи, не волочит ноги. К тому же он не плешив, хотя две глубокие залысины несколько уменьшили его волосяной покров, возымевший от легкой седины благородный платиновый от- тенок. Даже мешки под глазами у него невелики и кажутся не столько следствием старости, сколько печатью весьма распространенного, но не смертельно опасного недуга почек. Словом, больше шестидесяти двух ему не дашь. Когда он хмурится, когда он чем-то озабочен, можно предположить, что ему шестьдесят четыре. Но не шестьдесят пять - упаси бог! Голос у него негромкий, мягкий, довольно высокий, но скорее баритон, нежели те- нор. Любит Евграф Петрович употреблять давно уже вышедшие из употребле- ния словечки. Говорит "дабы" вместо "чтобы", "понеже" вместо "поэтому", "зело" вместо "очень", "тем паче" вместо "тем более". И, надо сказать, это не выглядит у него пошловатым кокетством, этакой ставшей ныне модной игрой в старину. Обликом и повадками своими Евграф Петрович напоминает скромного, небогатого помещика конца прошлого века из какой-нибудь там Воронежской губернии или скромного же провинциального актера, допустим, из того же Воронежа. Из двух-трех бесед, которые были у нас с ним за столом, я успел по- нять, что он недурно знает как старую, так и новую отечественную прозу, стихов не любит, а зарубежной литературой не интересуется вовсе. Некото- рая узость литературных интересов Евграфа Петровича, а также полнейшее его равнодушие к массандровским винам ограничивают возможности нашего общения. Встречаемся мы только в столовой. Он меня к себе не приглашает, я его к себе - тоже. Однако несомненная порядочность и несомненная ин- теллигентность его мне симпатичны. После ужина мы с Евграфом Петровичем медленно спускаемся по лестнице в парк. - Не хотите ли посидеть? - предлагаю я. - Здесь есть одно тихое, уют- ное место. - Извольте! - с готовностью соглашается Евграф Петрович, и вскоре мы уже сидим на удобной скамейке в зарослях каких-то экзотических кустов. Поговорив для виду минут десять о только что прочитанном мною новом романе популярного прозаика, я хватаю быка за рога. - У меня к вам большая просьба, Евграф Петрович. Только, ради бога, не пугайтесь! Видите ли, в Ялте, кроме вас, у меня нет знакомых, а завт- ра утром мне предстоит дуэль, мне придется стреляться, и... нужен секун- дант. Евграф Петрович откидывается на спинку скамьи и смотрит на меня при- открыв рот. - Дуэль? Вы шутите! Какие же теперь дуэли? Не понимаю. Ничего не по- нимаю! Решительно ничего не понимаю! Зело странно! - Да что же тут понимать-то, милейший Евграф Петрович! Самая обыкно- венная, самая заурядная дуэль. На пистолетах. С пятнадцати шагов. Помни- те: "Евгений Онегин", "Княжна Мери", "Отцы и дети", "Война и мир", "Бе- сы", "Поединок". Вся русская литература - сплошные дуэли, беспрестанная пальба. - Но ведь это же противозаконно! Пользоваться огнестрельным оружием гражданским лицам запрещено! Да нас же посадят! Да вы с ума сошли! Да это же черт знает что такое! - Успокойтесь, успокойтесь, дорогой Евграф Петрович! - говорю я и бе- ру старика за руку. - Нам с вами сейчас необходимо хладнокровие. Я и сам, признаться, волнуюсь. Ведь завтра утром меня, быть может, не ста- нет, и мне осталось жить меньше суток. Но положение безвыходное, совер- шенно безвыходное. Тут затронута честь прекрасной, удивительной, ослепи- тельной женщины. О, если бы вы ее видели! Впрочем, вы, наверное, ее действительно видели на старых фотографиях. - Какая женщина? Какие фотографии? Или вы и на самом деле помешались, или это я умом тронулся, или оба мы с вами рехнулись! - не унимается Евграф Петрович. - История очень загадочная, - продолжаю я. - Очень запутанная, очень мудреная история. Я не могу вам всего объяснить, потому что и сам почти ничего не понимаю. Но, умоляю вас, войдите в мое положение! Уверен, что все обойдется, что никто не будет убит или серьезно ранен. Вас это нис- колько не обременит. Вы просто будете при этом присутствовать. Не могу же я остаться без секунданта! Понимаете, положен секундант! Необходим секундант! Нет, право же, опасения ваши напрасны. Все останется в тайне, все будет шито-крыто. Место уединенное. Никто ничего не увидит и не ус- лышит, никто ничего не узнает, никто ни о чем не догадается, никто нико- му ничего не расскажет! Клянусь вам! И разве не любопытно хоть раз в жизни принять участие в настоящей дуэли? И разве не заманчиво увидеть то, о чем вы читали у наших класиков? Это же так романтично: вы подхва- тываете меня на руки, вы прижимаете окровавленный платок к моей груди, вы слышите мои последние предсмертные слова, вы закрываете мне глаза... Ах, да что я! Крови не будет! Мы выстрелим в воздух и разойдемся. Быть может, после мы даже пожмем друг другу руки. Не будет удивительно, если после мы даже обнимем друг друга. Мой противник отнюдь не кровожаден, но он щепетилен, самолюбив, мнителен и, пожалуй, слишком неукоснительно чтит кодекс мужской чести. Если я первым выстрелю в воздух, он непремен- но сделает то же самое и будет вполне удовлетворен. Но ритуал должен быть выполнен, но выстрелы должны прозвучать во что бы то ни стало. Ко- роче говоря, дражайший Евграф Петрович, мы с вами встретимся завтра ут- ром без четверти пять здесь же, на этой скамейке. Я приду чуть раньше, чтобы никто не увидел нас выходящими вместе из спального корпуса. Неко- торая конспирация не помешает. - Нет, погодите, погодите! - пытается еще сопротивляться Евграф Пет- рович. - Да полно! - говорю я. - Что вы так растревожились? Не стоит прини- мать все это всерьез. Нам предстоит всего лишь приятная утренняя прогул- ка. Мы успеем вернуться к завтраку. Мы даже успеем забежать на пляж и искупаться. Захватите с собой полотенце. Я тоже захвачу. Успокаивая Евграфа Петровича, я и сам успокаиваюсь. Легкое, беспеч- ное, даже веселое настроение завладевает мною. С десяти до половины две- надцатого я сижу в холле перед телевизором. Показывают какую-то смешную чепуху. От души смеюсь, позабыв все на свете. Выйдя на крыльцо, гляжу на небо. Оно, как всегда, полно звезд. - Попрощаемся, звезды! - говорю я вслух. - Не исключено, что мы ви- димся в последний раз! Не забывайте меня! Я вас любил! Я вас воспевал! Я ценил вашу красоту, вашу загадочность и ваше постоянство! И вдруг страх, поистине панический, необоримый, тяжкий страх навали- вается на меня. Добравшись до своей комнаты, вытаскиваю из тумбочки едва начатую бутылку мадеры, наливаю целый стакан и выпиваю его залпом. Спох- ватываюсь: перед дуэлью нельзя пить, ни в коем случае нельзя пить! Рука будет дрожать. Спрятав бутылку в тумбочку, я говорю себе: "Что за исте- рика? Возьми себя в руки! Немедленно возьми себя в руки! Все будет о'кей, все будет чин чинарем! И вообще - все у тебя великолепно. До сих пор жил ты скучновато, пресновато, тускловато, жил, честно-то говоря, почти как обыватель. А теперь ты живешь как настоящий поэт. Какие прик- лючения! Какие волнения! Какие опасности! Какая женщина! Какая любовь! И если завтра утречком этот бравый вояка метким выстрелом уложит тебя на месте, смерть твоя будет не из худших". Что делают в ночь перед дуэлью? Маются. Мучаются неизвестностью. Со- жалеют о без толку прожитых годах. Вспоминают о совершенных ошибках. Раскаиваются в неблаговидных поступках. Прощают незаслуженные обиды. С нежностью думают о возлюбленной. Жгут кое-какие бумаги, уничтожают кое-какие рукописи. Часами ходят из угла в угол по комнате или валяются одетыми на постели, глядя в потолок. Пишут завещание (если есть, что за- вещать). Пишут последние письма (если есть, кому писать). Поэты пишут последние, предсмертные, стихи. Походив из угла в угол, я усаживаюсь за стол и пишу краткое завеща- ние: "С моими рукописями и с моими картинами поступайте как знаете. С моим телом - тоже". Потом пишу записку матери: "Мамочка, прости меня! Я получился у тебя какой-то нескладный. И умер я как-то не так. Не плачь, не убивайся и жи- ви долго". После я пишу Насте: "Прощай, Настасья! Я не виноват. Это было сильнее меня. Это было сильнее всего на свете. Я не знаю, что это было". Еще немного пошагав по комнате, я пишу письмо Ксении. Написав, я его разрываю. Оно мне не нравится. Оно кажется мне слишком сентиментальным. Вместо письма я сочиняю маленькое, шутливое, но вместе с тем и печальное стихотвореньице. Мол, только что встретились, а уж пора расставаться. Мол, так обидно, прямо до слез. Мол, плохо, конечно, но было бы хуже, если бы мы и вовсе не встретились. Чего уж тут сокрушаться. Так вышло. Еще в ночь перед дуэлью думают о тайне смерти, недоумевают, ужасают- ся, задают себе нелепые вопросы и предаются банальнейшим размышлениям. Например: "Вот, сейчас я мыслю, чувствую, что-то вспоминаю, пытаюсь представить себе завтрашнее утро, гляжу на растревожившее меня звездное небо, на черные обелиски кипарисов, слушаю, как кошки возятся в кустах под окном, как звенят цикады, как хихикает парочка где-то за деревьями, ощущаю запах олеандров, сосновой хвои и мокрой, только что политой тра- вы, - вот, сейчас я есть, а утром я исчезну, выпаду из бытия, оторвусь от него, как сухая шишка отрывается от ветки кедра и падает куда-то вниз, вниз, вниз (а кажется, отчего бы ей еще не повисеть?), и вместе со
в начало наверх
мною исчезнет мир, который простирался вокруг меня, который меня восхи- щал, пугал и развлекал, который вмещал меня в себя и сам же в меня вме- щался. В общем-то, все останется: и звезды, и кипарисы, и кошки, и па- рочки. Все, все останется. Но это будут уже другие звезды, другие кипа- рисы, другие кошки и парочки. Это будет совсем другой, неведомый мир. Это будет мир без меня. Непостижимо!" "Мне бы не заснуть! - думаю я с беспокойством. Будильника нет, и я могу проспать. Вот будет конфуз!" "Он проспал дуэль! Хорош гусь!" "Да нет, он просто трус! Он притворился, что проспал!" "Ах, полно! У него не было будильника, и он не проснулся вовремя!" "Э, бросьте! Разве можно уснуть перед дуэлью?" А что подумает Ксения, когда узнает, что я позорно не явился на пое- динок? Сижу за столом. На столе предо мною лампа. Вокруг нее кружится ночная бабочка. Три часа ночи. Мне уже не страшно. Мне уже надоело думать о смерти. Ксения небось сладко спит. Волосы разбросаны по подушке, лежат под щекой, опутывают голое плечо. Вот она вздохнула во сне, повернулась на другой бок, подложила ладонь под щеку и чмокнула губами. Она спокойно спит и ничего не знает, и ни о чем не догадывается, и дурные пред- чувствия ее не тревожат, и сон ей снится легкий, светлый. Утром ей ска- жут. Она закричит. Что она будет кричать? Что кричат женщины в подобных случаях? "Нет! Не верю! Это ложь! Не верю!" Она бросится на Одинцова. Она будет кусаться и царапаться. Она упадет без чувств. Бедная Ксюша! По-прежнему сижу за столом, подперев голову руками. В дверь тихонько стучат. "Кто это, - думаю, - кого это несет в три часа ночи?" - Да, да! Входите! - говорю. Дверь открывается. На пороге Ксения. Она в чем-то черном. Глаза у нее испуганные. Она кидается мне на грудь, она обнимает меня, она плачет. - Ничего нельзя поделать, - говорю я, гладя ее волосы. - Я должен стреляться. Моли Бога, чтобы он меня спас. Ксения исчезает. Я просыпаюсь - все-таки задремал. Предо мною горит лампа. Около нее лежит мертвая бабочка с обгоревшими крылышками. Смотрю на часы - уже четыре. За окном светает. Из сада доносятся голоса пробуж- дающихся птиц. Встаю из-за стола и иду умываться. Умываюсь долго, старательно. После так же старательно подстригаю перед зеркалом бороду. Аккуратно сложив пляжное полотенце, беру его под мышку, выхожу из комнаты и запираю дверь на ключ. Не слишком спеша, но все же достаточно быстро топаем с Евграфом Пет- ровичем по утренним, пустынным улицам Ялты. Стук наших шагов разносится над городом и затихает где-то над морем. Дворники подметают тротуары. Тощие беспризорные кошки то и дело перебегают нам дорогу. Поливальные машины, проезжая мимо, обдают нас фонтанами брызг. У Евграфа Петровича, как и у меня, под мышкой полотенце. У Евграфа Петровича, как и у меня, сосредоточенное выражение лица. - Между прочим, - говорю, - мы с вами еще не вполне знакомы. Какой областью литературы вы, собственно, занимаетесь? Если я не ошибаюсь, вы прозаик? - В некоторой степени да, - отвечает мой секундант. - Я очеркист и немножко критик, пописываю статейки о современной русской прозе. А вы, как я догадываюсь, стихотворец? - Верно. Стихотворец. Скоро выйдет из печати мой третий сборник, и, если вы дадите свой адрес, я с радостью вам его пришлю. - Буду польщен! - говорит Евграф Петрович. На секунду остановившись, он вынимает из кармана маленькую визитную карточку на плотной глянцевой бумаге и протягивает ее мне. - Так вы из Воронежа! - Да, из Воронежа. А почему это вас удивляет? - А потому что, впервые увидев вас в столовой, я почему-то подумал, что вы из Воронежа. И оказалось, что я не ошибся. - Интуиция! - улыбается Евграф Петрович. - Или попросту, по-русски, нюх. На Рыночной площади нас уже поджидали. У закрытых ворот рынка стоял громоздкий четырехместный тарантас, запряженный парой чистеньких, сытых буланых лошадок. На козлах сидел солдат в белой гимнастерке. У тарантаса стояли двое - Одинцов и незнакомый мне высокий, узкоплечий офицер, нем- ного похожий на Ковыряхина. ("Всюду мне мерещится этот трактирщик!" - подумал я.) Оба были в белых длинных кителях с погонами и в высоких бе- лых фуражках. Незнакомый офицер был в пенсне. - Что это? - зашептал Евграф Петрович. - Форма начала века! И экипаж старинный! - Не удивляйтесь, ради бога, ничему не удивляйтесь! - шепнул я. Подошли к тарантасу. - Доброе утро, господа! - сказал Одинцов, приложив руку к фуражке. - Позвольте представить моего секунданта - полковой врач барон фон Клюге- нау! - Мой секундант - литератор Обрезков! - произнес я в ответ. Уселись в экипаж. Одинцов и Клюгенау на переднем сиденье, я и Евграф Петрович - на заднем. Ехали молча. Клюгенау пристально смотрел на меня сквозь стекла пенсне. Одинцов глядел на носки своих хорошо начищенных хромовых сапог. Лошадки бежали резво. Их копыта весело цокали по булыж- ной мостовой. Ехали в сторону Симферопольского шоссе. Выехали из города. Стали подыматься все выше и выше. Миновали Верхнюю Массандру и свернули на грунтовую дорогу, которая вела в горы. Дорога долго петляла между ры- жих скал. Наконец она вырвалась на ровную открытую площадку. Останови- лись. Вылезли из тарантаса. Площадка имела форму вытянутого прямоугольника. С одной стороны воз- вышалась отвесная серая скала, на вершине которой росли сосны. С другой стороны начинался крутой каменистый склон, кое-где поросший кустарником. Далеко внизу лежало море. Оно было серым и сливалось с таким же серым, бесцветным небом. В небе низко висел багровый диск уже взошедшего солн- ца. Одинцов сказал: - Если вы не возражаете, господа, то мы попросим барона вести дуэль. - Мы не возражаем, - ответил Евграф Петрович спокойным тоном завзято- го секунданта. Длинноногий, похожий на аиста полковой врач отметил пятнадцать широ- ких шагов. После он направился к экипажу и вытащил из него ящик с писто- летами. Один пистолет он подал мне. Пистолет был большой и тяжелый. Вороненая сталь отливала синевой. На длинном стволе серебряными буквами было выгравировано наименование ору- жейной фирмы. - Мне надо попробовать! - обратился я к барону. - Ни разу не стрелял из такого оружия. - Пробуйте! - сказал барон, поправив свое пенсне. При этом обнаружи- лось, что у него очень тонкий голос. Я выбрал цель - небольшой, почти круглый камень на краю площадки ша- гах в двадцати от себя. "Нельзя долго целиться, - вспомнил я наставле- ния, которые давал мне когда-то в тире мой учитель - молоденький лейте- нантик, - рука должна быть прямая, но не напрягайте ее. Спокойненько по- дымайте пистолет, ловите мушку и плавно нажимайте на спуск". Я выстрелил. От камня веером полетели осколки. Клюгенау перезарядил мой пистолет. - Бросаем жребий, господа! - объявил барон. - Решка! - нервно кашлянув, поспешно сказал Одинцов. Я промолчал. - Почему вы молчите? - спросил барон. - Подполковник опередил меня, - ответил я, натянуто улыбнувшись. - Выбор уже состоялся. Если ему решка, то мне, естественно, остается только орел. Надеюсь, что он не ошибся. Серебряный рубль, сверкнув, взлетел вверх и упал к ногам Одинцова. Выпала решка. В писклявом, детском голоске барона появилась торжественность. - Итак, господа, первый выстрел делает подполковник Одинцов! Прошу участников поединка занять свои позиции! "Занять свои позиции..." - отдалось в ближайших скалах. "Свои пози- ции..." - отозвалось чуть подальше. "Иции... ицииии... иции..." - рассы- палось по отдаленным горным склонам. "Все как у Лермонтова!" - подумал я и взглянул на солнце. Оно было уже не багровым, а оранжевым. И море уже отделилось от неба, которое за- метно посветлело. - Начинаем! - пискнул барон и махнул платком. Одинцов, державший пистолет вертикально, стал медленно опускать ствол. - Подождите! - остановил его Клюгенау. - Еще есть время закончить по-хорошему, без пролития крови. Быть может, подполковник, вы удовлетво- ритесь извинениями своего противника? - Какие там к черту извинения! - процедил Одинцов сквозь зубы. - Про- должаем! - Он снова стал опускать ствол своего пистолета. Рот его был плотно сжат. Рука его не дрожала. Я зажмурился. Хлопнул выстрел. Что-то шаркнуло у меня над ухом. Запахло паленым. Я открыл глаза. Все было как прежде. Оранжевое солнце по-прежнему висело над морем. "Вроде бы жив! - подумал я и потрогал висок. На моей ладони остался клок волос. - Прямо в лоб метил! - догадался я. - Прямехонько в лоб, скотина! Сантиметра бы три правее!.." Меня вдруг охватила злоба. "Ах ты сукин сын! Ах ты!.." Одинцов бросил пистолет на землю. Одинцов был бледен, как его китель, как парное молоко, как морская пена, как первый осенний снег. Одинцов был страшно бледен. "Ах ты мерзавец!" Я поднял свой пистолет и, почти не целясь, выстрелил в ноги подпол- ковнику Гвардии Его Императорского Величества Аркадию Георгиевичу Один- цову. Он вскрикнул, согнулся пополам, схватился обеими руками за колено и грузно сел на землю. Клюгенау и Евграф Петрович бросились к нему. - Берите полотенце! Затягивайте потуже! Потуже! - суетился мой отваж- ный секундант. ("Вот и полотенце пригодилось!" - подумал я.) - Не учите меня, милсдарь! - сердито попискивал барон. - Я военный медик и отлично знаю, что следует делать в подобных случаях! Сняв перчатки, он засучил рукава и склонился над моим поверженным врагом. В половине седьмого мы уже были у ворот Ксюшиной дачи. Одинцова вта- щили в гостиную и уложили на диван. Он непрерывно стонал. - Рана неопасная, но болезненная, - сказал Клюгенау, - задет нерв. Заживать будет долго. Прибежала растрепанная, заспанная Ксения. - Что вы натворили! - закричала она. - Какой ужас! Через несколько дней Ксюша отправилась на гастроли. Я уговаривал ее нанять автомобиль, чтобы поскорее добраться до Симферополя. Но напрасно. Она упорно отказывалась пользоваться услугами техники. Ехали целый день. Ехали в довольно удобной, легкой, одноконной коляс- ке, похожей на собственную Ксюшину, которая осталась в Петербурге. Еха- ли, спрятавшись от солнца в тени поднятого верха. У наших ног были расс- тавлены и разложены чемоданы и шляпные коробки. Коляску трясло и качало. Было душно и пыльно. Разомлевшая от жары Ксюша то и дело задремывала, положив голову мне на плечо. "Что ни говори, а техника все-таки благо", - думал я, вспоминая современные виды дорожного транспорта. Время от времени останавливались, выходили размяться, подкреплялись бутербродами и ехали дальше по казавшемуся бесконечным, извилистому, уз- кому, белому от пыли Симферопольскому шоссе. На окраине тихой, малолюд- ной Алушты наскоро пообедали в придорожном трактире. Дорога круто повер- нула на север и стала забираться все выше и выше. В отдалении возвыша- лась величественная и мрачная гора Обвальная. Из нее торчали причудливые скалы. Солнце клонилось к закату. Въехали в лес. Тени от деревьев ложились на дорогу. Жара стала спадать. Остановились у источника - из отверстия в каменной стенке тоненькой струйкой сочилась чистая холодная вода. Ксения подставила ладони под струю и плеснула воду себе на лицо. - Что может быть приятнее холодной воды! - сказала она, вытираясь платком. Я продолжил: - Для утомленной долгой доругой путницы в полуденном краю и притом в середине лета. Уселись на траву, наблюдая, как возница поил лошадь и осматривал ко-
в начало наверх
леса нашей повозки. - Мне не хочется ехать дальше, я ужасно устала. - жалобным голосом произнесла Ксюша. - Давай заночуем здесь. Разожжем костер и будем спать под звездами. - А поезд? - отозвался я. - Он уйдет, и тебе придется ждать его завт- ра целый день. К тому же наши съестные припасы кончаются, и к утру мы здорово проголодаемся. - Да, к несчастью, ты прав! - простонала Ксюша и легла на спину, гры- зя травинку. Волосы ее разлохматились, платье было помято. У нее был ка- кой-то домашний, очень милый вид. Широко раскрытые глаза ее были устав- лены в небо. Я нагнулся и стал внимательно разглядывать светло-серую с желтоватыми крапинками радужную оболочку. - Ты меня изучаешь, как будто я какая-то диковина, - усмехнулась Ксю- ша, вытащив изо рта травинку. - Ты и есть диковина, - ответил я, - некое удивительное существо, об- ладающее сверхъестественной способностью воздействия на все живое и до- селе не встречавшееся на нашей планете. Ксюша крепко обняла меня за шею. - Попался, который кусался! - Попался, - послушно согласился я. - Давно уж попался. Можешь делать со мною все, что взбредет тебе в голову. - Пока еще ничего не взбрело. Но скоро, натурально, взбредет. Бере- гись! - Заранее трепещу. - Вот, вот, трепещи! Снова уселись в экипаж. Снова двинулись. Отдохнувшая лошадь бежала быстро. К тому же мы миновали перевал и катили под гору. Стало темнеть. Свернувшись калачиком, Ксюша крепко спала, положив голову мне на колени. Я сидел не шевелясь, боясь ее побеспокоить. Я сидел и блаженствовал, наслаждаясь близостью ее горячего тела и нежными детскими звуками, кото- рые она время от времени издавала во сне. Я сидел и благоговел, и уми- лялся, и недоумевал: на моих коленях лежала женщина, которую обожала вся Россия, о которой мечтали генералы и владельцы золотых приисков, которой бредили гимназисты старших классов и студенты университетов, на моих ко- ленях, трогательно оттопырив пухлую нижнюю губку, спала обладательница редкостного таланта и неслыханного женского обаяния - за что судьба наг- радила меня этим сокровищем? К симферопольскому вокзалу приехали около десяти. Коляску окружили носильщики и мигом расхватали все вещи. Ксюша проснулась, села, сладко зевнула и стала приводить в порядок свою прическу. - Доехали, слава тебе господи! Кажется, я отлежала тебе колени? Минут двадцать я просидел с нею в купе первого класса. На столике в стеклянной вазе стоял букет красных роз, который я успел приобрести на вокзале. - Мне грустно с тобой расставаться! - говорила Ксения, поглаживая мою руку. - Ты слышишь? Мне очень, очень грустно с тобой расставаться, ми- лый! Мне невыносимо грустно с тобой разлучаться! Я сидел как в воду опущенный. - Первое письмо ты получишь из Астрахани, продолжала Ксения. - Боже, как я смогу петь в такую жару! Единственное утешение - астраханские ар- бузы. Наверное, они уже поспели. Хочешь, милый, я пришлю тебе целую под- воду астраханских арбузов, таких больших, круглых и полосатых? Нет, под- воды будет мало. Я пришлю тебе целый вагон арбузов! Будешь кормить ими своих писателей. - Спасибо, моя радость. Незачем баловать писателей. К тому же от ар- бузов у них пропадет творческая активность. Спасибо. Ударил вокзальный колокол. В купе заглянул проводник и сказал, что господ провожающих просят покинуть вагон. Мы поцеловались в последний раз. У Ксюши были мокрые глаза. У меня, кажется, тоже. - Требования прежние, - прошептала моя возлюбленная. - На красивых женщин не глядеть и писать обо мне стихи. Кстати, пора бы уж и впрямь подарить какие-нибудь опусы. Давно жду. - При первой же встрече в Питере, - пробормотал я, еще раз коснувшись губами ее губ, и покинул купе. Выйдя из вагона, я подошел к открытому окну, около которого уже стоя- ла улыбающаяся, заплаканная Ксюша. Я взял ее руки и стал торопливо цело- вать их. Поезд тронулся. Я шел рядом с окном и все целовал, целовал, це- ловал Ксюшины пальцы. Поезд набирал скорость. Я побежал вслед за ваго- ном. Высунувшись из окна, Ксюша махала мне рукой. ГЛАВА ПЯТАЯ Две недели я томлюсь в Крыму без Ксении. С тоской гляжу на море, на горы, на пинии и кипарисы. С грустью взираю на красоты Гурзуфа и Алупки. Печально брожу по аллеям Ботанического сада. Мрачно пью массандровский портвейн в винных погребках Ялты. Встречаясь со мною в столовой и в пи- сательском парке, Евграф Петрович заботливо справляется о здоровье Один- цова. - Выздоравливает, - отвечаю я немногословно. - Скоро ему разрешат хо- дить с костылем. Приходит письмо из Астрахани. "Ты меня погубил, мой милый! Целыми днями только о тебе и думаю. Даже на концертах тебя не забы- ваю. О коварный обольститель! Астрахань страшно пыльная и провинциальная. Гостиница отвратительная. В антракте умываюсь холодной водой, потом сажусь в кресло, и меня долго обмахивают полотенцами. Представляешь, каково мне на концертах? Но успех чудовищный. На сцене с трудом вылезаю из цветов. В номере от цветов не повернуться - задыхаюсь от их аромата. Целую тебя, миленький мой. Следующее письмо жди из Царицына. Я напишу его на твой петербургский адрес, потому что к тому времени ты уже будешь дома. Не теряю надежды, что моя любезная публика выпустит меня из Астра- хани живой. Еще раз целую, и довольно крепко. Не вздумай мне изменять. Я беспо- щадна. Твоя К." Евграф Петрович провожает меня до троллейбусной станции. У нас еще есть в запасе пятнадцать минут. Садимся на скамейку. Я ставлю рядышком свой чемодан. Молчим. Я жду. Сейчас он спросит меня. И Евграф Петрович спрашивает. - И все же я так и не понял: с кем вы стрелялись, и почему все выгля- дело так театрально? Сначала мне казалось, что это розыгрыш, веселое и невинное озорство. После, когда я увидел этих офицеров в белом, я решил, что вы затащили меня на киносъемку. Однако, как ни странно, юпитеров не было и кинокамеры тоже. И я недоумевал. Когда же я увидел настоящую кровь, я совершенно растерялся. А потом - эта богатая дача и эта краси- вая женщина, которая так испугалась... Из-за нее вы и стрелялись? - Из-за нее. - Вас вызвал на дуэль ее муж? - Да, ее муж. - И у него были для этого основания? - Были. Некоторые. - Но к чему весь этот маскарад? Откуда взяли костюмы и лошадей? Дабы их раздобыть, вам пришлось, наверное, попыхтеть. А пистолеты? Ведь это были настоящие дуэльные пистолеты с настоящими пулями! Почему вы не от- вечаете? Начинается посадка на мой маршрут. Пассажиры с вещами устремляются к троллейбусу. - Дорогой Евграф Петрович, в детстве вы, наверное, слушали пластинки с романсами Ксении Брянской? - Конечно, слушал. Мои родители ее боготворили. Если не ошибаюсь, у меня еще осталось несколько пластинок. - А вам не приходилось видеть фотографии этой певицы? - Нет, не приходилось. А почему вы меня об этом спрашиваете? Мы подходим к раскрытой двери троллейбуса. - Поторопитесь! - говорит кондукторша, взглянув на мой билет. - Спасибо вам, милый Евграф Петрович! - говорю я и целую старика. - Спасибо за то, что в самые роковые минуты моей жизни вы оказались рядом со мною! Спасибо! Найдя свое место, высовываю голову из окна. Троллейбус медленно тро- гается. Кондукторша делает мне замечание: - Не высовывайтесь, гражданин! Высовываться из окон запрещено! Евграф Петрович машет мне соломенной шляпой, и я кричу ему, приложив ко рту ладонь: - Я стрелялся из-за нее, из-за Ксении Брянской! Поезд идет на север. Колеса мягко постукивают. Лежу на верхней полке и гляжу в окно. За окном грязно-желтые, мутные воды Сиваша. Кое-где в прибрежном тростнике - лодки. Кое-где на берегу - машины. Людей не вид- но. Поезд еле тащится. Сивашу нет конца. Засыпаю, просыпаюсь. За окном все тот же Сиваш. Колеса мягко стучат на стыках. ...Ксения сейчас в Волгограде, то есть в Царицыне. Волга там широкая. И вообще, там раздолье - дали неоглядные. По Волге плавают теплоходы, проносятся "метеоры". То есть "метеоров", конечно, нет, а вместо тепло- ходов - пароходы, старинные, колесные, неуклюжие, медлительные. Буксиры тянут баржи. Буксиры и баржи тоже старинные. Словом, сплошная старина. В купе духота, хотя окно и открыто. Вагон раскалился под солнцем. На лбу моем пот, руки у меня потные, и весь я в противном, липком поту. ...Я ждал Ксению. Я ждал ее много лет и дождался. Она явилась. Она пришла оттуда, из прошлого. Там утро века, а здесь его вечер. Она пришла ко мне молодой, в расцвете красоты и славы. Она моложе меня на восемь лет и старше на шестьдесят семь. Она в прабабки мне годится. Из окна дует ветерок. К сожалению, он теплый. Но пахнет он неплохо - степными травами. ...Ксюша любит меня? Или ей только кажется, что она любит меня? Но если действительно любит, может и разлюбить. Я же толком еще не знаю, какая она. Быть может, она влюбчива - быстро влюбляется и быстро охладе- вает? Быть может, она вообще ветреница? Быть может, в Царицыне она уже завела шашни с каким-нибудь миллионером, владельцем пароходной компании или мукомольных фабрик? Что, если она разлюбит меня и я уже не смогу пробиться к ней, в девятьсот восьмой? Сиваш наконец кончается. За окном желтая сухая степь. Ее пересекает голубая полоса асфальтированного шоссе. По шоссе едут машины, грузовые и легковые, разных цветов. ...К черту машины! Ксюша предпочитает лошадей. К черту опасения! Не польстится она на миллионера. К черту пессимизм! Она меня не разлюбит. Правда, она может умереть. Одинцов не успокоится. Да мало ли что может с нею случиться. Нет, это немыслимо! Но ведь она давно уже умерла и похо- ронена на С...ком кладбище. Нет, это совершеннейшая нелепость! А если я умру раньше ее? Нет, я не должен ее огорчать! Колеса все стучат. За окном уже не безжизненная степь, а зеленые по- ля. Поезд прибавил ходу. Поезду осточертела южная жара. Поезд движется на север, прямехонько на север. Дома меня ждет письмо из Царицына. "Милый, с Божьей помощью я продолжаю свое турне. Царицын смешной город. Он узкий и длинный, как змея. Волга так широ- ка, что другого берега и не видно почти. За мною вовсю ухаживает местный предводитель дворянства, богатый степной помещик. Катал меня по Волге в старинной ладье под красным парусом и с цыганами. Упросил спеть. Цыгане мне подпевали. Получилось очень недурно. Солнце садилось. Волга была ти- хая-тихая. И мой голос разносился над Волгой. А после в мою честь был устроен сказочный пир. Осетры на столе были громаднейшие, даже смотреть на них было боязно. Шампанское лилось рекой. Тут я не пела, пели только цыгане. Начали с величания. Я даже прослезилась. Ты меня ревнуешь? Поревнуй, поревнуй меня, милый. Это тебе полезно, это отвлечет тебя от твоих юных поклонниц. Поревнуй меня немножечко. Вчера перед концертом вспомнила, как мы ездили с тобою в Мисхор, и так разволновалась, что плохо спела первые два романса. Но вовремя взяла себя в руки, и публика, как всегда, бушевала. Едва покинула я Астрахань, как там началась эпидемия холеры. Задер- жись я там на недельку... Бог меня хранит, - стало быть, я ему угодна, стало быть, он мною доволен. Но жаль моих астраханских почитателей. За что им такое несчастье? Целую тебя нежно, но и страстно, натурально. Ни одна поклонница тебя так не поцелует. Думай обо мне, обо мне, обо мне! Только обо мне!
в начало наверх
Верная тебе, любящая тебя К." Спрашиваю матушку, звонил ли кто. Сразу не отвечает, мнется, отводит глаза. " Нет, - говорит, - никто не звонил". Открываю ящик письменного стола, отыскиваю в нем Ксюшину булавку, бе- ру ее осторожно за острый кончик, кладу на ладонь, легонько подкидываю ее и радуюсь, как ребенок, вспышкам бриллианта, напоминающим мне о ново- годней елке. Через четыре месяца я буду встречать с Ксенией новый 1909 год. Впрочем, много всяких событий может произойти за четыре месяца, непредвиденных роковых событий... Вообще, я, кажется, начинаю забываться и к подаркам судьбы отношусь как к чему-то должному, как к чему-то тако- му, чего я вполне достоин. Но достоин ли я? Звонит Хорошо знакомый литератор. - Прочитал твою книжку. Неплохо. Зря ты прибеднялся. Очень неплохо. - А разве... - начинаю я. - Да, да, уже вышла! - перебивает меня Хорошо знакомый. - Уже три дня продается! Беги, покупай. Да побольше бери. Расхватают, после нигде не найдешь. Особенно понравился "Шорох песка". Шедевр! Читал я его в маши- нописном виде и слышал, как ты сам его читаешь, неоднократно. Но отпеча- танный типографским способом он бьет наповал. Слава первопечатнику Ивану Федорову! Что бы мы, сочинители, делали, кабы не он? Ну и Гутенбергу, конечно, тоже низкий поклон. Словом, поздравляю! В первом же книжном магазине я вижу на витрине свою книжицу. С минуту смотрю на обложку затаив дыхание. После выпускаю воздух из легких и об- ращаюсь к продавщице: - У вас найдется сто экземпляров этого сборника стихов? Внимательный, долгий взгляд продавщицы, подозрительное долгое ее мол- чание. - А зачем вам столько? - Видите ли, я обожаю стихи этого поэта и несколько лет с нетерпени- ем, с огромным нетерпением, с прямо-таки жутким нетерпением ждал его третью книгу. И у меня есть много друзей, которые тоже любят стихи этого поэта, а у них есть знакомые, которые тоже... - Вот и прекрасно! - ехидно улыбается продавщица. - Пусть ваши много- численные друзья, а также знакомые ваших друзей, а также знакомые знако- мых ваших друзей, если таковые имеются, приходят в наш магазин и сами покупают эту книжку. У нас не оптовая торговля книгами, а розничная. Бог вас знает, может быть, вы спекулянт? Скупаете дефицитные издания и после торгуете ими на черном рынке! - Вам кажется, что я похож на спекулянта? - Сразу не разберешь. Может, и похожи. - Но неужели эти стихи - дефицитная литература? - А кто знает, вдруг дефицитная? - Вы перестраховщица! Полистайте сборник - разве такое может нра- виться всем? Продавщица послушно листает. - Да, действительно, чушь какая-то! Даже рифмы нет. Так и я напишу. И зачем только издают всякую ерунду, бумагу изводят? Но все равно, сто эк- земпляров я вам не продам. Не имею права. - Тогда позовите, пожалуйста, директора. Появляется директор - хорошо одетый, хорошо причесанный и гладко выб- ритый человек с немножко испуганными глазами. Я спрашиваю его, есть ли какие-нибудь законодательные акты, ограничивающие продажу печатной про- дукции в государственных магазинах. - Законодательных актов нет, - отвечает директор, - но указания име- ются. - Ну, а если книгу покупает сам автор? - Тогда другое дело. - Я и есть автор этой книжки стихов. - А как вы это докажете? - Там есть моя фотография, посмотрите. Директор открывает первую страницу и рассматривает мой портрет. - На фотографии вы в шляпе и вас трудно узнать. Предъявите паспорт! Предъявляю. - Ладно, - сдается наконец директор, - я продам вам пятьдесят экземп- ляров. Больше у нас попросту нет. Продавщица, брезгливо кривя ярко накрашенные губы, долго заворачивает в бумагу мои пятьдесят экземпляров. Потом она так же долго перевязывает пакет бечевкой. - Зачем вы такое пишете? - спрашивает она, поглядев на меня с презре- нием. - Сам не знаю! - отвечаю я вполне чистосердечно. Выходя из магазина, я оглядываюсь. Продавщица не спускает с меня уничтожающего взгляда прищуренных глаз. Звонит Знобишин. - Поздравляю тебя, дружище! Книга на пять с плюсом, на большой палец! Опять ты утер нос всем этим рифмоплетам! Ты уж меня извини, я давеча был не в духе - картину мою забраковали, не приняли на осеннюю выставку. Плохой у нас с тобой получился разговор. Больше всего понравилось "Счастье младенца". Ты, брат, гигант! Звонит Настя. - Надеюсь, ты простишь меня за назойливость, но я купила твой сбор- ник. Ты негодяй, но ты гений. Я тебе тыщу раз говорила и еще раз говорю - ты гений! "Хорошая все же Настя, - думаю. - Я ее бросил, а она все равно звонит и все равно твердит, что я гений. Верная все же Настасья". - С тебя причитается, - продолжает Настя. - Пригласил бы меня ку- да-нибудь посидеть по старой дружбе. "А почему бы и нет? - думаю. - Ксения где-то на Волге объедается осетриной, утопает в цветах и строит глазки каким-то там предводителям дворянства. Отчего же я не могу провести вечер с женщиной, которая меня любит, которая мне предана и которая ни с кем не кокетничает?" - Хорошо, Настасья. Я приглашаю тебя в ресторан. Выбирай любой. Посылаю свою книжку в Воронеж с такой дарственной надписью: "Евграфу Петровичу Обрезкову, моему обаятельному сотрапезнику и отважному секунданту с пожеланием творческих удач и с надеждой на понимание". К книжке прилагаю записку. "Милый Евграф Петрович! Никогда не забуду оказанную Вами услугу. Я оценил Вашу смелость и Ва- ше благородство. Если окажетесь в моем городе, непременно позвоните. Вот Вам телефон - ... Буду счастлив узнать Ваше мнение о стихах. Навеки и целиком Ваш ..." Письмо из Самары. "Милый, я жалею, что запретила тебе писать. С какой радостью я полу- чила бы конверт с моим адресом, написанным твоею рукой! С какой осторож- ностью я бы его разорвала! С каким волнением я бы вытащила из конверта твое письмо, развернула бы его, повертела бы его в руках, подержала бы его на ладони, понюхала бы его; уселась бы поудобнее в кресле и приня- лась читать! Сколько ласковых слов написал бы ты мне! Сколько поцелуев послал бы вместе с клочком бумаги! Самара - город богатый и живописный. Она мне больше нравится, чем Ца- рицын. Но очень боюсь самарских жуликов. Когда выхожу гулять, снимаю с себя все драгоценности. Остаюсь в одних сережках. Не будут же, думаю, отрывать у меня серьги вместе с ушами? Местный полицмейстер приставил ко мне для охраны двух громадных, до зубов вооруженных усачей. Но я все равно побаиваюсь. Вот если бы ты был со мною! Самарские купцы совсем ненормальные. Давеча, после концерта, они нес- ли меня на руках по всему городу до гостиницы. А впереди шли музыканты и играли мелодии моих романсов. Движение на улицах прекратилось. Всюду стоял народ и таращил на меня глаза. Уже устала от волжского раздолья и своих гастролей. Утомляют бесчис- ленные переезды, тесные железнодорожные купе и унылые номера в убогих провинциальных гостиницах. Мне посоветовали заиметь свой собственный ва- гон и разъезжать по Российской империи в доме на колесах. А не купить ли мне, действительно, небольшой вагончик со спаленкой, с будуарчиком, с кухонькой, с комнаткой для прислуги и чистеньким удобным туалетом? Как ты думаешь? Однако холера бежит за мною по пятам - она уже достигла Царицына! Ей, натурально, хочется меня догнать и погубить. Говорят, что жертв довольно много и медицина почти бессильна. А народ волнуется, и еще неизвестно, чем все это кончится. Упаси нас, Господи, от всех этих ужасов! Напиши мне письмо, одно-единственное, но хорошее, очень, очень хоро- шее письмо. В нем еще разочек расскажи мне, как ты меня любишь. Словом, красиво, как это делают поэты, в письменном виде объяснись мне в любви. Начни как-нибудь так: "Впервые я встретил тебя в вагоне пригородного по- езда, который направлялся от станции Токсово в Петербург. Ты сидела ко мне спиной, и лица твоего я не видел. Но я сразу догадался, что это ты..." И так далее. Адрес простой: Нижний Новгород, гостиница "Вена". Когда я доберусь до Нижнего, письмо уже будет ждать меня. Целую тебя сдержанно, чтобы остались силы целовать при встрече. Навсегда твоя К. " Буфет Клуба литераторов. Народу немного. Сезон едва начался. Литера- торы еще нежатся на берегах покинутого мною лазурного моря или сидят в глухих деревнях, пьют самогон и наслаждаются ароматом подлинной Руси. Сижу в уголке, что-то ем, что-то пью, о чем-то думаю, что-то припоми- наю, ни на кого не гляжу, ни с кем не заговариваю - сижу скромно. Ко мне кто-то подходит. Не вижу кто, потому что сижу не подымая глаз. И не хо- чется мне подымать глаза, не хочется мне сейчас никого видеть, и досадно мне, что кто-то подходит. - Салют! - произносит подошедший хриплым, лающим, не предвещающим ни- чего хорошего и, увы, довольно знакомым голосом. Это Просто знакомый ли- тератор. Он вечно торчит в этом буфете. Сначала сидит один. После к ко- му-нибудь подсаживается. Затем к ним присоединяются третий, четвертый, пятый... И так они сидят, пьют, рассказывают анекдоты, и снова пьют, и опять рассказывают анекдоты. А потом кто-нибудь из них идет занимать деньги у буфетчика, и они все сидят и уже очень громко рассказывают не очень пристойные анекдоты, и кто-то затягивает "Виноградную косточку в теплую землю зарою", и буфетчик выходит из-за стойки, чтобы сообщить им, что "у нас не поют", и поющий, устыдясь, замолкает, но вскоре они начи- нают петь хором "В далеких степях Забайкалья", и буфетчик им уже не вы- говаривает, потому что это бесполезно. - Привет! - отвечаю я Просто знакомому, попрежнему на него не глядя, а он садится напротив меня и кладет локти на стол. - Что за дрянь ты лакаешь, старик? У тебя печень или сердце? Или ты не при деньгах? Брось ты жаться! Ты же именинник, триумфатор, миллионер! Третья книга - это не семечки. Ты уже матерый стихотворец. Ты уже мемуа- ры можешь писать, старик. Можешь вспоминать о своих творческих порывах и делиться опытом с литературными щенками. Давай коньячку хлопнем за твою очередную победу! Я встаю, направляюсь к стойке, беру бутылку коньяку и возвращаюсь на место. Просто знакомый наливает коньяк в рюмки. Пьем. Он снова наливает. Пьем. Он опять наливает. Пьем. Он произносит длинный и очень содержа- тельный монолог. - Знаешь, старик, я давно хотел тебе сказать. Ты вроде не дурак и пи- сать умеешь. Но не то ты что-то пишешь, не туда тебя все заносит. Муд- ришь ты, куролесишь, колесом ходишь, на голове стоишь. Хочешь всем уте- реть нос - вот, мол, какой я своеобычный! А зачем тебе это, старик? По- чему ты норовишь всех оттолкнуть и от всех отколоться? Почему ты на всех глядишь свысока? Почему ты никого не признаешь, никого в грош не ста- вишь? Вечно ты в сторонке, вечно сам по себе - ни с кем ты не пьешь, ни с кем ты не дружишь, ни с кем ты даже и поругаться не желаешь. Не скучно ли тебе, старик, одному-то? Не боязно? Не тоскливо? Пред тобою прямая дорога, первоклассное шоссе со всеми указательными знаками, с раздели- тельной полосой и километровыми столбами. Нажми на педали и дуй вперед! Ты же можешь, я знаю. А тебя все тянет на грязные проселки, а ты все трясешься по ухабам, все ищешь чего-то в чащобах и на болотах. Зря! Выпьем еще, старик! Я же тебе друг, я тебя люблю! Честное слово, люблю! И я вижу, как тебе плохо. Тебя почти не печатают, тебя почти не знают, о
в начало наверх
тебе почти не пишут. У тебя небось и баб-то стоящих нет! Ради чего стра- даешь? А вдруг не выйдет это у тебя, не утрешь ты всем нос, не обставишь ты всех и не прорвешься в дамки? Шансы у тебя, конечно, есть некоторые. Но риск-то, риск-то какой! Я понимаю твой принцип - пан или пропал. Кра- сивый принцип, старик, гордый, благородный принцип. Но страшный, страш- ный он, этот твой принцип! Ведь можешь остаться и без журавля, и без си- ницы. Ведь можешь остаться с носом, старик, со своим собственным носом и больше ни с чем! Нальем еще по одной! Слышал я, что хочешь ты взяться за роман об этой ... о Бронской. - О Брянской, - поправляю я. - Извини, о Брянской. Похвально, похвально, старина. Пора попробовать тебе силенки и в прозе. Вдруг выйдет! Вдруг пойдет у тебя это дело! Вдруг обрушишь ты на нас бесценные шедевры! Пиши, старик, пиши! А кто она была, эта Брянская? Она, кажется, пела? Романсы вроде бы пела цы- ганские? А почему ее позабыли, ты не знаешь? К нашему столику подсаживается третий. - Познакомьтесь! - говорит Просто знакомый. - Мы уже знакомы, - говорю я и удаляюсь. - Ты неисправим, старик! - кричит мне вслед Просто знакомый. - А мо- жет, тебе не стоит браться за роман? А, старик? Я на службе. Сегодня у меня лекция о Древнем Египте, о начале Нового царства, о времени правления великой Хатшепсут. Всякий раз, когда я чи- таю эту лекцию, на меня находит странное волнение. Почему? Царица жила в пятнадцатом веке до нашей эры. Нас разделяют тридцать пять веков. В об- щем, конечно, пустяк, но однако... Волнение немножко мешает мне гово- рить. - Хатшепсут была умна и красива. Она не любила войны. Ее царствование было мирным и счастливым. На Египет никто не нападал, Египту никто не угрожал, Египет благоденствовал. Строились храмы, воздвигались обелиски, вырубались в скалах обширные гробницы, высекались из гранита величест- венные статуи. Искусство процветало. Его цветы были утонченны и женственны, как сама Хатшепсут. Царица послала корабли в страну Пунт. Корабли вернулись и привезли неведомые благовония, невиданные бесценные каменья, неслыханных диковинных животных, а также священные деревья в кадках. Деревья посадили у храма, самого удивительного из всех храмов Египта. Его построил для царицы зодчий Сен-Мут. Он почитал ее, как боги- ню, и любил, как женщину. Вот этот храм. Плоские его террасы подымаются к подножию грандиозных отвесных скал, как бы являясь для них пьедеста- лом. А вот и сама Хатшепсут! Поглядите, какие у нее глаза - они доходят до висков! Поглядите, какой красивый у нее нос - с легкой горбинкой! А какой у нее рот - вы только поглядите! Ее пасынок Тутмос Третий ненави- дел свою мачеху. Он рвался к власти, он мечтал о войнах, он жаждал крови и славы полководца. Когда царица умерла, он повелел разбить все ее ста- туи и стереть ее имя со всех обелисков. Но не все удалось разбить и сте- реть. После лекции меня окружают студенты. - Скажите, пожалуйста, почему она стала властительницей Египта? Ведь по закону трон должен был занять Тутмос? - Это тайна, которую поглотило время. - А правда ли, что Хатшепсут была единственной женщиной-фараоном? - Да, это правда. За три тысячи лет только этой женщине воздавали царские почести, только ей не смели глядеть в глаза, только ее одну боя- лись называть по имени. Позже была еще Клеопатра, но тогда Египет был уже иным. - А гробница ее сохранилась? - Сохранилась. Но останки царицы исчезли бесследно. - А гробница Сен-Мута? - И гробница Сен-Мута найдена, но его мумии в ней не оказалось. - А Хатшепсут умерла молодой? - Да, молодой. Но обстоятельства ее смерти не выяснены. Выйдя из лекционной аудитории, я встречаю Л. - Почему у вас сегодня такое необычное лицо? - спрашивает она с тре- вогой. - Вы здоровы? - Не вполне, - признаюсь я. - Когда я читаю одну из лекций о Древнем Египте, мне почему-то всегда нездоровится. - А, понимаю! - улыбается Л. - Это ваша божественная Хатшепсут! Вы смешной. Влюбились в покойницу. А кругом столько живых красавиц! ...Ночью мне снится Древний Египет. Сон яркий, четкий, цветной. Он запоминается целиком, со всеми подробностями. Я бос. Идти трудно. Ноги по щиколотку утопают в мелком песке. Он еще негорячий - солнце едва взошло и круглой оранжевой дыней лежит на кромке пустыни. Предо мною движется длинный синий треугольник моей тени. Своим острием он устремлен на Запад. Там, впереди, на западе, розовеет гряда невысоких гор. Останавливаюсь. В пяти шагах от меня у самого края тени лежит желтовато-серый диск размером с тарелку для супа. Делаю шаг впе- ред. Диск подпрыгивает и, распрямившись, как пружина, превращается в по- лутораметровую змею. Подняв голову, змея смотрит на меня. В ее маленьких желтых глазках угроза и решимость. Ее хвост, извиваясь, зарывается в пе- сок. Из ее полуоткрытого рта высовывается красный, раздвоенный на конце, трепещущий язычок. "Это не желтопузик, а кое-что похуже!" - думаю я и, отскочив в сторону, бросаюсь бежать. Но бежать еще труднее, чем идти, и вскоре я снова перехожу на шаг. Горы приближаются. Перед ними появляется зеленая полоса. Она становится все шире, и я уже замечаю, что это не од- на, а две зеленых полосы, разделенных третьей, цвета дымчатого хрусталя. Хрусталь мерцает под светло-голубым, огромным и пустым небом. Тень моя укорачивается. Солнце уже припекает спину и икры ног. Взобравшись на песчаный холм, я гляжу на широкую реку, которая спокойно течет между низкими зелеными берегами и пропадает в бесконечности на юге и на севе- ре. Горы уже близко. У их подножия виднеется какое-то невысокое ступен- чатое строение со множеством колонн. Упав на колени, я склоняю голову перед великой рекой, которая по воле богов тысячелетьями орошает своими прохладными водами раскаленный песок пустыни. Откуда-то оттуда, из Ну- бии, из таинственных южных стран, где живут черные люди и где нет горо- дов и храмов, откуда-то оттуда, из беспредельности, все текут и текут эти благодатные воды, дарящие жизнь рыбам и птицам, крокодилам и бегемо- там, землепашцам и воинам, всемогущим жрецам и самому Богу, живущему среди людей, имя которого не смеет произносить ни один смертный. У моих ног на берегу реки лежит большой город. Плоские крыши прячутся среди пальм. Слева, невдалеке, возвышаются освещенные утренним солнцем массив- ные пилоны храма. Сбегаю с холма и иду по узкой затененной улочке между глухими, лишенными окон, глиняными стенами. Тощая пятнистая кошка нето- ропливо переходит дорогу. Навстречу мне шагает смуглый почти голый чело- век в короткой белой юбочке на бедрах. Он гонит перед собою красную ко- рову, пошлепывая ее тонким прутиком по костлявому заду. У коровы на шее медный колокольчик. Он мелодично позвякивает. За коровой на дороге оста- ются широкие зеленоватые лепешки. Улица кончается, и я вижу священную дорогу сфинксов, уходящую к пилонам храма. По краям дороги, за сфинкса- ми, толпится народ. Бегу вдоль дороги к храму. Мелькают отполированные до блеска крупы гранитных чудовищ. Что-то больно колет мою ногу. Сажусь на камень и вытаскиваю из подошвы острую колючку. Из ранки идет кровь. Она каплет на песок и свертывается в коричневые шарики. Прихрамывая и стараясь ступать на пятку, бегу дальше, пока меня не останавливает сгус- тившаяся толпа. Из распахнутых гигантских ворот храма стройными рядами выходят воины. За ними шествуют жрецы в белых одеждах. Их гладко выбри- тые головы сияют на солнце. Они что-то поют, громко и торжественно. В конце процессии показываются высоко поднятые золотые носилки с полупроз- рачным, колеблемым ветром балдахином. Они приближаются. На них стоит зо- лотое кресло. В кресле сидит Бог. Я падаю вниз лицом на сухую колючую траву и не шевелюсь. Полежав с минуту и чуть осмелев, осторожно приподымаю голову. Бог совсем близко. Он сидит прямо и неподвижно. Концы его полосатого головного платка спа- дают ему на ключицы. На лбу, свернувшись в клубок, лежит золотая кобра. Плечи бога узки и покаты. Руки тонки и нежны. На груди под белой тканью две выпуклости... Бог - женщина! Ее лицо пронзительно, беспощадно краси- во. Черные брови круто взлетают вверх и плавно опускаются к вискам, поч- ти достигая маленьких розовых ушей. Светлые миндалины глаз оконтурены сине-зеленой краской и выглядят огромными. Нос прямой, с еле заметной горбинкой. Рот небольшой, с пухлой нижней губкой... Божество глядит на меня, скосив глаза. "Ксюша!" - кричу я и просыпаюсь. Полежав немножко в темноте, я включаю свет, подхожу к книжной полке, беру альбом "Сокровища Каирского музея" и пристально разглядываю уцелев- шие головы каменных статуй Хатшепсут, найденные среди развалин ее знаме- нитого храма. Потом я сажусь за письменный стол, придвигаю к себе лист бумаги и начинаю писать письмо в Нижний Новгород. "Радость моя! Какое наслаждение писать тебе так - "радость моя"! Эти два слова мне хочется написать сто раз подряд: радость моя! радость моя! радость моя!.. Эти два слова мне хочется шептать еле слышно: ра-а-а-дость моя-а-а! Эти два слова мне хочется прокричать во все горло: РАДОСТЬ МОЯ! Знал я радость творчества. Она была велика. Случалось, что я тонул в ней, захлебывался ею. Хватит мне радости, думал я, не нужно мне больше. И вот пришла радость любви. О, какая это свежая, терпкая, жаркая ра- дость! Я гляжу на тебя, изнемогая от изумления. Кто придумал тебя? Из каких немыслимых отдаленностей ты явилась? Кем ты подарена мне столь внезапно? И за что? Я люблю в тебе все. Я люблю тебя всю, без остатка. Я люблю твои жесты, твой смех и твою привычку подергивать плечами. Я люблю, как шевелишь ты пальцами, сложенными на колене, и как ставишь ты ступни при ходьбе. Я люблю, как, удивляясь, приподымаешь ты брови, и при этом тоненькая складочка появляется у тебя на лбу. Я люблю изгибы твоих локтей, когда, подняв руки, ты вынимаешь шпильки из своих волос. Я люб- лю, как ты чихаешь и сморкаешься в платочек. Я люблю слизывать с твоих щек соленые теплые слезы и касаться губами твоих ноздрей. Счастья нет! - вздыхают все. Счастья нет! - твердит все человечество вот уже пять тысяч лет. "И правда, - думал я. - Какое там, к черту, счастье! Это всего лишь призрак, мираж, хитроумная приманка - вроде блесны, на которую ловят щук. Приходится лишь довольствоваться надеждой на счастье, ожиданием счастья, тоской по счастью". Бывали минуты, когда мне чудилось, что оно, это коварное, неуловимое счастье, где-то совсем рядышком - стоит лишь протянуть руну и я схвачу его за крыло. И, протя- нув руку, я хватал пустоту. Я любил тебя еще до своего рождения. Моя любовь появилась в мире раньше меня, и она останется в нем после меня, она никогда не исчезнет. Священны камни, по которым ты ступаешь. Священен воздух, которым ты ды- шишь. Священна пылинка, которая садится тебе на плечо. Священно облако, проплывшее над тобою. Но все же удивительно! Как ухитрилась ты разыскать меня в этих безд- нах пространства, в этих безмерностях времени? Но непонятно: как удалось мне встретить тебя в неразберихе истории? Поздравь меня, моя радость. Вышел из печати третий сборник моих сти- хов. Я буду счастлив подарить тебе экземпляр с дарственной надписью. Не слишком ли много поешь ты для обитателей волжских берегов? Питер уже давно по тебе скучает. Красив ли Нижний? Я никогда в нем не был, но слышал, что красив. Какие почести воздают тебе жители града сего? Много ли мебели попорчено нижегородцами на твоих концертах? С кем ты кокетни- чаешь на званых обедах и ужинах? Кто преследует тебя своим назойливым вниманием? И, наконец, когда мне встречать тебя на Московском вокзале? Целую тебя целомудренно в щеку у самого уха. Здесь растут мои любимые тонкие, светлые, еле заметные волоски". Стихи о Ксении не пишутся, не даются, ускользают от меня. Я чувствую, что они где-то поблизости. Я даже вижу их расплывчатые контуры, даже слышу их неясные звуки, их тихую, приглушенную музыку. Притаившись, что- бы их не вспугнуть, я жду подходящего момента, чтобы вскочить, схватить, овладеть... Вот, кажется, момент удобный. Вскакиваю - и никакого ре- зультата. И снова маячат предо мною силуэты несозданных творений, и сно- ва звучит в ушах их невнятная мелодия. Но почему, почему они не пишутся? Я хитрю. Притворяюсь, что забыл о них, что они мне надоели, что не намерен больше за ними охотиться. А сам потихоньку собираюсь с силами и тщательно обдумываю план напа- дения, чтобы уж без промаха... Ясным солнечным утром, хорошо выспавшись и плотно позавтракав, я ос- торожно, почти не дыша, сажусь за машинку, стараясь не делатъ лишних движений, вставляю чистый лист бумаги и, подождав с минуту, ударяю пальцами по клавишам. На бумаге появляются первые две строчки. Нет, это банально. И приторно. И примитивно. И вообще не то. Давно
в начало наверх
уже не писал подобной дряни. Появляются еще четыре строки. Это вроде бы получше, но все же не совсем то. К тому же нечто похожее я уже писал когда-то. Повторяюсь. Топчусь на месте. Мне уже не хватает силенок. Я устал. Я уже ни на что не способен. Поэзия с усмешкой отходит от меня в сторону. Ей скучно со мною. Она зевает. Вот еще шесть строк. Это почти сносно. Даже красиво. Но хотелось бы чего-то другого, че- го-то посвежее, поярче, посильнее. Просидев с полчаса, бессмысленно уставившись на бумагу, я встаю и долго хожу по комнате, засунув руки в карманы домашней куртки. Что за чертовщина? О ком же мне еще писать-то, как не о ней? И где мне еще искать вдохновения? Сейчас дверь откроется, и она войдет, шурша юбками. Войдет и спросит, прямо и строго взглянув мне в глаза: "Когда же, наконец? Я ждала так долго! Мне надоело ждать! Вы притворщик, су- дарь! Вы обманшик! О, как я в вас ошиблась! О, как я наказана за довер- чивость! О, как не везет мне в любви! О, как я несчастна!" И упадет в кресло, прижимая к лицу платочек, одуряя меня дьявольским запахом своих духов. Но отчего, отчего, отчего стихи о Ксюше так упорно противятся мне? Не оттого ли, что я слишком ее люблю? Но разве это возможно - любить женщи- ну слишком, разве существует норма любви? Глупость какая! Сколько бы ни любил, можно любить и больше. Да, да, свою избранницу следует любить как можно больше, любить безмерно, безоглядно, безудержно, любить во весь дух! А как же иначе? И разве такая великая любовь не вдохновляет на ве- ликие творения? Или, быть может, истинная любовь и истинное творчество несовместимы и одно из них непременно вытесняет другое? И в этом прояв- ляется некий закон бытия, нарушать который опасно? Воистину, экстаз творчества и любовный экстаз, слившись воедино, переполнят сердце, и оно не выдержит! А может быть, дело в том, что я счастлив в любви, что я пользуюсь взаимностью, что любимая женщина мне принадлежит? Да, не в том ли дело, что любовь моя такая земная: всю энергию души поглощает страсть и на творчество ничего не остается? Не оттого ли тот, увенчанный лаврами на Капитолии, и создал свое бессмертное, что Лаура всегда была от него вдалеке? Вполне возможно, что он и не стремился к сближению, понимая, что ревнивые музы тут же отвер- нутся от него, едва лишь это случится. Поговаривают также, что любви попросту не было. Была лишь мечта о любви. И на эту красивую мечту клю- нуло простодушное человечество. Ну да бог с ним, с увенчанным лаврами. Просто я исписался, и все. Настя права - пора браться за прозу. Письмо из Нижнего. "Милый мой, бесценный мой, счастье мое! Какое письмо ты мне написал! О, какое письмо! О, какое! Никто никогда не писал мне ничего подобного! И в книгах я ничего похожего не читала! Вижу, вижу, что любишь меня! И любовь твоя светлая, высокая, настоящая. Когда прочитала, расплакалась от радости, от нежности к тебе, милый. И правда - какая это удача, что мы нашли друг друга! Что, если бы не нашли? Что, если бы ты родился позднее и я встретила бы тебя случайно на улице маленьким мальчиком в коротких штанишках и сказала бы себе: "Какой очаровательный мальчик!" - и не знала бы, что это ты? А ты, заметив ме- ня, подумал бы: "Какая красивая тетенька!" - и тоже не понял бы, что это я. Понимаешь, как это было бы страшно? Иу оставь эту мысль до пенсии и ищи что-нибудь другое. Запомни: твой сон должен быть масштабным! Масштабным! Это надо же такое придумать! Какого масштаба? Один к од- ному? Один к десяти?.. Это же не географическая карта! Я не послушал Регину и продолжал разрабатывать программу с наводнени- ем. Там были интересные находки, и главное - сама атмосфера тревоги, по- рождаемая балтийским ветром и пляской хмурых, будто раздраженных чем-то волн. Наконец все было готово. Регина назначила предварительный просмотр моей части работы для членов худсовета. Договорились, что я покажу свой сон ночью, не пользуясь услугами Петрова. - Что ты решил показывать? - спросила Регина. - Наводнение. - Дурак!.. Ну, ничего. Есть еще время поправить. Вечером я пришел в гостиницу, опустил в стакан с водою никелированный кипятильник и приготовил кипяток. Заварил чай с мятой, выпил, растянулся на койке. Чтец-декламатор вернулся с концерта, напевая. Он вернулся не один. Вместе с ним напевала какая-то дама. Я достал из портфеля список членов худсовета и пробежал его глазами. Подумав, взял карандаш и приписал Петрова и Яну. Подумав еще, добавил к списку жену и дочь. Это были те, кто должен был увидеть. Затем я разделся, залез под одеяло, выключил свет и закрыл глаза. Сначала не было ничего. Я проваливался в сон, как в пропасть. Ветер свистел в ушах. Потом я услышал плеск волн и успокоился. Начиналась экс- позиция наводнения. Ветер гнал низкие облака и срывал с волн шапки пены. Однако обстановка была незнакомой. Вдруг я понял, что вижу берег Чер- ного моря неподалеку от Аю-Дага. Шел теплый дождь, смеркалось. Я стоял у входа в какую-то пещеру, в глубине которой мерцал огонь. Из пещеры доно- силась песня. Я пошел туда и увидел костер, вокруг которого сидели человек двенад- цать молодых людей - юношей и девушек. Многие в обнимку. Они задумчиво смотрели на огонь и пели. Я увидел дочь. Она сидела, положив голову на плечо юноше. Это был тот самый курсант, но уже не в военной форме, как тогда на моем концерте. Дочь сделала мне знак рукой: подходи. Я подошел ближе и сел у костра. Я вглядывался в огонь. По другую сторону костра, за горячим маревом, я видел улыбающееся лицо дочери. В огне полыхали странные какие-то вещи, вовсе не предназначенные для костра: ружья, телевизоры, полированная ме- бель, замки, лопаты, таблички "Вход воспрещен!", ошейники, бронетранс- портеры, сердечные капли, фуражки, пивные кружки, учебники, кастрюли, афиши и многое другое. Пылали лица, обращенные к огню. Горячий воздух искажал их, колебля, так что я уже не узнавал никого, и вдруг почувствовал, что меня с ними нет, хотя я прекрасно вижу все, что происходит. Круг постепенно расши- рялся, будто огонь оплавлял ближние лица, и они таяли, уступая место другим, более многочисленным. В этих новых кругах виделись другие молодые люди, их было значительно больше, и одеты они были иначе. Какое-то лицо там, за маревом, напомнило мне своими чертами жену, другое, мальчишеское - меня самого. Кто они были - наши внуки, правнуки? Огонь оплавлял их, освобождая место новому поколению. Теперь это стало напоминать огромный стадион, как в Лужниках, в центре которого, на фут- больном поле, пылал костер. Пространство вокруг было безгранично и на- полнено лицами, желавшими попасть к огню. Вдруг мне удалось отодвинуться от этой картины на какое-то космичес- кое расстояние, и я увидел, что она похожа на фитилек свечи, выжигающий вокруг себя прозрачный воск. Он стекал вниз, на другую сторону земного шара и там застывал в виде горных гряд и ущелий. А здесь, на освободившейся стороне Земли, росла ровная мягкая трава, и по ней шли двое совсем молодых людей. Это были мы с женой. Мы толкали перед собой коляску, в которой, как капитан на мостике, стояла наша го- довалая дочь, держась за поднятый верх коляски, - стояла еще непрочно, чуть покачиваясь, - и указывала пальчиком дорогу. Меня разбудил телефонный звонок. Я машинально взглянул на часы. Было семь часов утра. Я схватил трубку, успев с ужасом подумать о том, что не имею понятия об увиденном ночью сне. Откуда он взялся? Звонила Регина. - Доброе утро, - сказала она. Голос был ласковый и грустный. - Ну что мне с тобою делать?.. Дурашка, это же не для худсовета! - Что - "это"? - спросил я. - Ну, эти мальчики, девочки, символические костры, песенки под гита- ру... Мне очень понравилось, очень! Ты здесь какой-то новый, юный... По- чему мне ничего не сказал? Я обижусь... - Голос стал слегка кокетливым, но Регина быстро взяла себя в руки. - Я постараюсь сделать на худсовете все возможное, но ты сам понимаешь... - Значит, ты видела? - Ты еще не проснулся? Конечно, видела? Четкость, цветопередача пот- рясающие! Видишь, а ты боялся! Никогда я не чувствовал такой неуверенности. Откровенно говоря, сон мне тоже понравился. Что-то в нем было такое... Но какое отношение к нему имел я? Неужели он возник на уровне подсоз- нания и вытеснил рационально придуманный сон? Такого раньше не случа- лось. Как быть дальше, если мои творения мне уже не подчиняются? Объяснение оказалось гораздо проще, чем я думал. Я вышел из подъезда гостиницы, направляясь на худсовет. На противопо- ложной стороне улицы стояла дочь. Она почему-то сияла. Увидев меня, она бросилась через дорогу, не обращая внимания на машины. Она подбежала ко мне и неожиданно поцеловала. - Ну? Ну? Ты видел? - возбужденно восклицала она. - Видел, - мрачно кивнул я. - И как? Тебе понравилось? - спросила она уже осторожнее. - Знаешь, я честно тебе скажу: это не мой сон. Я не знаю, откуда он взялся. Что-то там было мое, но в целом... Да, сейчас я понял - это не мой сон. - Конечно, не твой! - радостно закричала она. - Папа, это же я сни- лась! Это я тебе снилась специально! Мы тогда были в Крыму... - затара- торила она. - Погоди, погоди... Это сделала ты?! - Ну да! Что тут такого! В конце концов, есть во мне твои гены или нет?.. Летом я научилась сниться. Сначала Витьке, потом маме, а вчера решила показать тебе. Мы в этой пещере часто собирались, это вся наша компания. Я думала, тебе будет интересно. - Еще бы! А дальше, когда круг расширялся? - Это я немного фантазировала, - смутилась она. - А что, плохо? "Господи, этого только не хватало! - подумал я. - За что ей такое на- казание?" Она стояла восторженная, глаза сияли, она даже подпрыгивала на носочках, не в силах скрыть возбуждения. Ее сон оказался сильнее моего. А я был, так сказать, ретранслятором для Регины и членов худсовета. Через полчаса худсовет обсудит творчество моей дочери и вынесет приговор. "Совсем недурно, сизый нос!" - как сказала бы Регина. - Спасибо, - сказал я и поцеловал ее в щеку. - Только не увлекайся этим. Тебе надо учиться. - Вот еще! - дернула она плечиком. - Я сама знаю. Это я так, между делом. - Ну вот и хорошо. Мама рада? - Не очень. - Вот и правильно. Она умная женщина, - сказал я, и вдруг губы у меня запрыгали, кровь ударила в голову, я совершенно потерял контроль над со- бой. - Это фигня! Это чертовня! Это хреновина! - кричал я. - Она уже разлучила нас с нею! Теперь она потеряет и тебя! - Что ты? Что ты? - испугалась она. На глазах появились слезы. - Ка- кой ты нервный стал, папа... Как я и предполагал, худсовет не принял сна моей дочери. Сделано это было в очень вежливой, прямо-таки доброжелательной манере. Много говори- ли о поисках, трудностях, инерции зрительского мышления и кассовости. Регина предложила считать сон внеплановой работой. Его разрешили де- монстрировать на студенческих вечерах. Кому разрешили?.. Кончилось тем, что худсовет предложил мне в соавторы сценариста. Это был профессиональный эстрадный драматург по фамилии Рытиков. Оказалось, что у него уже готов план сценария. У Рытикова был костюм со множеством карманов. В каждом из них лежало по сценарию, скетчу, репризе или тексту песенки. Рытиков напоминал человекообразную обезьянку. Когда искал сце- нарий в карманах, было похоже, что он чешется. В сценарии у него все что-то строили и пели. После худсовета Регина повела меня к себе в кабинет. Она шла впереди по коридору, сухо кивая встречным артистам и режиссерам. Я понуро плелся за нею. Проходя мимо, встречные изображали на лице сочувственную улыбку, в которой сквозило заметное удовлетворение. Решение худсовета уже раз- неслось по этажам. Регина вошла в кабинет, пропустила меня и заперла дверь на ключ. - Ты должен согласиться, - сказала она тоном, не допускающим возраже- ний. - Звание лауреата у тебя в кармане. Год будешь катать программу, потом получишь заслуженного. Пойми, что тебе нужно добиться положения,
в начало наверх
чтобы сниться так, как ты хочешь! - Да-да, - сказал я. - У меня была такая иллюзия. Только я уже снил- ся, как хочу и кому хочу, семь лет назад. - Ну зачем я с тобой вожусь? Зачем? - прошептала она, прикрывая лицо ладонями. - Я не прошу, - сказал я. - Как же! Мы гордые! - обозлилась она. - Ты хочешь пополнить толпу непризнанных гениев? Ненавижу!.. Ходят, кривят губы, устало улыбаются, ни черта не де-ла-ют! Ненавижу! - Хорошо. Я скажу... Худсовет видел сон моей дочери. Я ничего не смог. По-видимому, у меня это прошло. - Что? Что? - спросила она, округляя глаза. - Это. Как болезнь проходит... - Господи! - выдохнула она. - Прости, я не знала. Как же это я не по- чувствовала?.. Тогда немедленно отдыхать, лечиться, немедленно! Это вре- менно, я уверена, так бывает. Я все организую. - Не надо, - сказал я. Регина засуетилась, раскрывая и листая записные книжки, шаря в ящиках письменного стола. Она вдруг стала похожа на старушку. Нашла телефон ка- кого-то врача, стала звонить... Я вышел из кабинета. У подъезда меня поджидала Яна. - Поговорим? - сказала она. - Поговорим, - пожал я плечами. Мы молча пошли рядом. Яна зябко куталась в воротник шубки. Еще не бы- ло сказано ни слова, а я ощущал себя виноватым. Она всегда умела сделать так, что я ощущал вину. - Это ведь не ты сделал? - наконец спросила она. - Что? - Сегодня ночью. - Не я. - А кто? - Дочь. Яна, усмехнувшись, выглянула из-за высокого воротника. - Не стыдно? - спросила она. Я снова пожал плечами. - Я ведь чувствовала, - покачала головою она. - Зачем ты так? - Я не хотел. - Врешь, - холодно сказала она. - Я! Я! Я!.. Я это сделал! - закричал я. - От начала и до конца! При- думал, исполнил и передал! Она внимательно посмотрела мне в глаза. - Врешь... А жаль. В тот же вечер, не сказав никому ни слова, я уехал в Москву. Я малодушно сбежал. Мне надоело все: сны, концерты, филармония, Реги- на и раздирающие душу сомнения. Я хотел побыть в одиночестве. Где можно быть более одиноким, чем в огромном городе, в котором ты никому не нужен? Я устроился у старого приятеля, с которым когда-то вместе учился в институте. У него была двухкомнатная квартира. В пору нашей молодости он тянулся ко мне, мы почти дружили. Потом он уехал работать в Москву, и наше общение прекратилось. Он встретил меня так, будто мы расстались вчера. Я туманно объяснил, что мне необходимо развеяться после жизненных невзгод. Он тактично не о чем не расспрашивал. Денег у меня было примерно на год разумной жизни. Приятель ничего не знал о моих сновидениях. После того как он убедил- ся, что я потерял связь с бывшими однокашниками и ничего не могу о них сообщить, он стал рассказывать о себе. Он был убежденным холостяком и жил в свое удовольствие. Пять лет на- зад он получил двухкомнатную квартиру, для чего ему пришлось временно фиктивно жениться. Теперь он возглавлял большой отдел в научно-исследо- вательском институте. Нечего и говорить, что у него было все, что необ- ходимо холостяку примерно сорока лет для счастливой жизни: машина, ме- бель, горные лыжи, японский магнитофон, бар, книги и пишущая машинка. "Было у него и хобби. Он коллекционировал любовные сувениры. Это были различные безделушки, украшения, косметические принадлежности и даже предметы туалета, подаренные ему многочисленными возлюбленными, а то и просто потихоньку заимствованные. Они находились в специальном шкафу, рассортированные по ящикам. На каждом ящике стоял порядковый номер года. Приятель увлекался этим хобби уже четырнадцать лет. Сувениры были упакованы в специальные целлофановые пакеты. Кроме са- мого сувенира в пакете находилась этикетка, на которой было напечатано имя бывшей владелицы и стояла дата приобретения экспоната. В самом пер- вом ящике лежал всего один пакет с перламутровой пуговицей. Дальше коли- чество пакетов нарастало по экспоненциальной кривой, имелось пятилетнее плато с количеством сувениров около пятидесяти в год, а последние два года наметился небольшой спад. Когда я к нему приехал, в ванной комнате сушился очередной выстиран- ный экспонат. Этикетка была уже заготовлена на пишущей машинке. Экспонат звали "Екатерина". - Екатерина Семнадцатая, - сказал приятель. Впоследствии я имел честь познакомиться с некоторыми дарительницами. Я увидел, что многие жизненные удовольствия, включая коллекционирова- ние, безвозвратно прошли мимо меня. Зависти к ценностям приятеля я не испытывал, но охотно поменялся бы с ним расположением духа. Мне каза- лось, что он непрерывно пребывает в уравновешенном, деятельном и бодром состоянии. Меня же одолевала рефлексия. По натуре он был спортсмен. Он стремился к удовольствию, как спортсмен стремится к рекорду. Подобно спортсмену, он проводил огромную и целенаправленную предварительную работу, чтобы достичь желаемого. Если ему чего-нибудь хотелось, например, колумбийского кофе, он с видимым удовольствием организовывал цепочку связей, приводящую его в конце кон- цов к желанному пакетику кофе. Чем длиннее и изощреннее была цепочка, тем большее удовлетворение он испытывал. Он не торопился. Для того чтобы достать кофе, ему приходилось сначала вести в театр сестру зубного тех- ника, затем направлять к нему заведующего магазином меховых изделий, у которого, в свою очередь, приобретал несколько каракулевых шкурок улич- ный сапожник. И вот у этого сапожника совершенно случайно оказывалось некоторое количество иностранной валюты, позарез нужной продавцу бака- лейного отдела фирменного магазина, где изредка бывал колумбийский кофе. Таким образом, если исключить промежуточные звенья, кофе обменивался на билет в театр. Иногда цепочки разветвлялись. Многие из них функциониро- вали постоянно. Естественно, это требовало много сил и времени. Если желаемое возни- кало случайно, в то время когда машина уже была пущена в ход, приятель делал вид, что не замечает этого. Ему не нужны были неоплаченные удо- вольствия. Зато, получив то, к чему стремился, он умел выжать из него максимум удовлетворения. Как он приносил этот кофе! Как нюхал, заваривал, разливал в маленькие чашечки! Покупался коньяк, приглашалась новая обладательница сувенира, зажигались свечи... На месте пакетика кофе могли быть: вентилятор для автомобиля, баночка итальянского крема для обуви, полкило воблы, оправа для очков и многое, многое другое. Жизнь моего приятеля была заполнена до предела. Я бродил по Москве, посещал выставки, обедал в чебуречных и покупал билеты "Спортлото", на которых вычеркивал одни и те же номера - не помню какие. Никому не снился. Через месяц я увидел первый сон. Похоже, он возник естественно, как у других людей, потому что был обрывочен и невнятен. Но я уже стал подоз- рителен и мысленно искал источник. Может быть, дочь пробивается ко мне за сотни километров? Может быть, кто-нибудь еще? Неужели я кому-нибудь нужен?.. Безделье утомило меня. Я сказал приятелю, что хочу устроиться на ра- боту. Тоска по простому прошлому внезапно нахлынула на меня; захотелось регламентированной жизни, ежедневных поездок на работу в переполненных автобусах, неторопливой работы за чертежной доской от звонка до звонка; захотелось служебных отношений, собраний, выездов на овощебазу, коллек- тивных походов и застолий. - Не вижу проблемы, - сказал приятель. - Я прописываю тебя временно и устраиваю в свой отдел. За твою голову я спокоен, она всегда была не ху- же моей. А там посмотрим... И он обнадеживающе подмигнул мне. По-моему, перед его глазами уже блеснула ослепительная цепочка связей, приводящая меня к постоянной про- писке в Москве. Для начала он пригласил меня в НИИ, чтобы я на месте ознакомился с характером будущей работы. Я был вручен молоденькому пареньку в синем халате. Мы пошли к кульману. Паренек, захлебываясь, рассказал о новом узле, которым занимался от- дел. Часть этого узла была передо мною на ватмане. Я вглядывался в мел- кую тщательную штриховку, в разрезы и сечения - и ничего не понимал. Я старался вникнуть в проблему, но слова паренька толклись где-то рядом с сознанием, лишь изредка вспыхивая блестками полузабытых словосочетаний: "гидродинамическая система", "плунжерный насос", "рабочий цикл". Это было прожито когда-то, а теперь неинтересно. Будто я обманным пу- тем старался вернуть молодость, оставив при себе приобретенный годами опыт. Я вернулся к столу приятеля. Он оторвался от бумаг и посмотрел на ме- ня. - Старую собаку не научишь новым фокусам, - сказал я. - Ну, как знаешь... - развел руками он. После этого случая приятель стал относиться ко мне несколько снисхо- дительно. Сам он был человеком энергичным и деловым, а я в его глазах выглядел вялым неудачником. Он тоже стал раздражать меня своей вечной гонкой по жизни. Наконец я ему приснился. Сюжет был дидактический. Я показал его одиноким стариком с трясущимися руками, перебирающим огромную коллекцию целлофановых пакетов. Он выдвигал ящики один за дру- гим, вглядывался в этикетки, близко поднося их к глазам, с хрустом мял пакетики. С губ капала слюна. Кучки пакетиков уменьшались от ящика к ящику. Последние ящики были пусты. Он шарил в них слепыми пальцами, нак- лонялся, разглядывал на ящике номер, так что редкие седые пряди свисали на слезящиеся красные глазки. В туалете непрерывно шумел испорченный ба- чок. Утром он хмуро брился в ванной, разглядывая свое лицо и растягивая языком щеки. - Какая-то пакость снилась всю ночь, - сообщил он. - Одинокая старость? Завершенная коллекция сувениров? - спросил я, как врач, ставящий диагноз. - А ты откуда знаешь? - Видишь ли, это сделал я. Я показал тебе этот сон. Это моя специ- альность. - Телепатия, что ли? - ошалело произнес он, прерывая бритье. - Если угодно... - Ну ты и скотина! - радостно взревел он. - А я-то думал! Это надо же - какой мерзавец! Вот чем ты занимаешься! Он смахнул бритвой последние клочья пены со щек и потащил меня в кух- ню. - Рассказывай! - потребовал он. Он выслушал меня молча. Изредка усмехался. Под конец заметно разнерв- ничался и закурил. Когда я замолчал, он вскочил на ноги и принялся хо- дить по маленькой кухне, выдвигая энергичные возражения. Три шага туда, три шага назад. Он сразу же объединил меня с другими, подобными мне, и повел с нами яростный спор. - Вам, конечно, наплевать на мнение технаря. Но вот простой вопрос: зачем все это? Зачем нам ваши сны, книги, картины, фильмы, если они ме- шают жить? Сами мучаетесь - так не мучайте других! - выкрикнул он, вне- запно останавливаясь. - Я честно работаю и зарабатываю свои деньги. Я полезен обществу, да-да! Как я провожу досуг - это мое личное дело. Я должен отдыхать, набираться положительных эмоций, чтобы каждый день ра- ботать. Вкалывать!.. И тут являетесь вы и начинаете пробуждать во мне совесть. А я, между прочим, ни в чем не виноват! Мы перешли в его комнату. Там было просторнее. - Вы присвоили себе право говорить от имени господа Бога. Вы упрекае- те других в том, что они мало думают о душе. А у нас нет времени! Просто элементарно нет времени. Нам нужно работать и отдыхать. Вы же маетесь дурью, но вместо того чтобы честно идти и разгружать вагоны или подме- тать улицы - на большее вы не способны! - начинаете кричать на всех уг- лах о падении нравов, бесхозяйственности и вырождении. Вы окружили свою деятельность таинственной сетью оговорок и недомолвок. То вам не пишет-
в начало наверх
ся, то вам не спится! А мы должны каждое утро - заметь, каждое! - идти на работу, где никто не интересуется, работается ли нам сегодня. Почему? - Я не хочу вас зачеркивать, но будьте скромнее. Ради Бога, чуть-чуть скромнее! Не считайте нас чернью. Еще Пушкин!.. "В разврате каменейте смело, не оживит вас лиры глас!" Ах-ах-ах!.. А сам?.. Ваша тоскующая ли- ра, ваша так называемая любовь в тысячу раз лживей моего невинного хоб- би. - Он с грохотом выдернул ящик из своей коллекции и высыпал содержи- мое на ковер. Пакеты заскользили один по другому, приятно шурша. Он ука- зал на эту кучу широким жестом и продолжал: - Ни одна из них не чувство- вала себя оскорбленной или обманутой! Ни одна! Потому что я не обещал вечную любовь, как это принято у вас, чтобы через две недели разочаро- ваться и сбежать. Я давал то, что мог, и брал, что давали. Поверь, все они довольны! Все! - И он пнул ногой шевелящуюся кучу пакетов. - А ведь вы могли быть действительно полезны. Ну скажи: чего ты до- бился своим дурацким сном? Испортил мне настроение, только и всего! и каждый раз, когда кто-нибудь из вашей компании тычет мне в нос смертью, одиночеством, старостью, болезнями, угрызениями совести, - у меня лишь портится настроение. Ненадолго, конечно, потому что надо работать! А старость, смерть и одиночество остаются себе, как были, в целости и сох- ранности. Тогда зачем этот мазохизм?.. Не лучше ли способствовать нашему отдыху, развлекать нас, расширять наш кругозор, давать недостающие и приятные ощущения? Тебе не будет цены! Хочешь жить, как король? С твоим даром ты можешь устроиться так, что любой мясник тебе позавидует. Любой официант, любой парикмахер! Я сейчас могу дать тебе телефоны людей, ко- торых по ночам мучают кошмары. Играй им колыбельные - и ты будешь как сыр в масле кататься! - Ты думаешь, что от тебя останется больше, чем это? - Он сгреб паке- ты с ковра и подбросил их в воздух. Они снова упали. - От тебя и этого не останется! Так, какой-то мираж, воспоминание, несколько удачных снов. То ли дождик, то ли снег, то ли было, то ли нет... А одинок ты будешь в старости не меньше меня. Я хоть почитаю этике- точки да вспомню каждую, все прелести. Вон их сколько! До смерти хватит, слышишь?! - крикнул он. Я был раздавлен и уничтожен. Приятеля моего нельзя было назвать дураком. В том-то и дело, что сло- ва его были во многом справедливы. Получалось, что я - со всеми своими идеями и идеалами, болью и тоской - не нужен людям. Мне еще раз было предложено "шевелить листики", только другими словами: то есть развле- кать, смешить, сглаживать углы, вызывать приятные эмоции... Но как же мне быть? Ведь я только что убедился, что этот путь - по крайней мере, для меня - ведет в никуда, к потере моей проклятой и нежно любимой способности сниться. Я знал, что ничем другим заняться уже не смогу. Я умел только это. Я листал записные книжки, перебирая имена старых друзей и приятелей, и ду- мал - кому бы присниться? И как, черт побери?! Несколько дней я чувствовал жуткое одиночество. Одиночество - страшная штука. Всю жизнь мы боремся с ним самыми разными способами, временами Богот- ворим, считая плодотворным, когда слишком устаем от суеты. Суета, между прочим, - один из способов борьбы с одиночеством, самый неверный способ. Лишь потом начинаешь понимать, что одиночество кончается не тогда, когда ты кому-то нужен, кто-то любит тебя, кому-то не лень вникать в твою жизнь, а только если ты сам кого-то любишь. Попробуйте рассказать о себе тысячу раз всем подряд, начиная от жены и кончая случайным попутчиком в поезде, - и вы поймете, насколько вы одиноки. Но выслушайте кого-нибудь однажды, выслушайте по-настоящему, как себя самого, полюбите его, хоть ненадолго, - и ваше одиночество пройдет. Она ворвалась ко мне, как фурия, напомнив какую-то давнюю сцену из детективного сна с ее участием. Как она разыскала меня в Москве - до сих пор не понимаю! - Предатель! - крикнула она, распахнув дверь и вырастая на пороге в длинном кожаном пальто и с сумочкой на ремешке. Я лежал на тахте - небритый, голодный и равнодушный. "Регина... - только и успел подумать я. - Господи, Регина!" Она шагнула в комнату (за ее спиной в полумраке прихожей я разглядел испуганное лицо моего приятеля) и хлопнула дверью так, что вздрогнул воздух. - Встань! - заорала она голосом фельдфебеля. - Встань! К тебе пришла женщина, ренегат! Я вяло поднялся с тахты и предстал перед нею в сером свалявшемся сви- тере, трикотажных тренировочных брюках и шлепанцах. Регина обошла меня, как музейный экспонат, как какую-нибудь скульптуру, удовлетворенно огля- дывая с ног до головы. - Хорош! - заключила она. - Можешь сесть. Я так же вяло опустился обратно на тахту. Робко приоткрылась дверь, из-за нее показалась голова приятеля. - Может быть, желаете кофе? - спросил он, с любопытством оглядывая Регину. - Я желаю, чтобы вы оставили нас в покое! - отрезала она. Голова исчезла. Не знаю - почему, но во мне есть нечто такое, что позволяет окружаю- щим учить меня жить. Всем кажется, что без надлежащего руководства я просто пропаду. Виною тут моя привычка сомневаться в себе, а также в не- которых истинах, которые считаются непогрешимыми. Однако сомнение и не- самостоятельность - разные вещи. И я не понимаю, по какому праву меня все время поучают. Вот и сейчас, едва опомнившись от воспитательного монолога своего приятеля, я попал под критику Регины. - Ну, конечно! - говорила она с сарказмом. - Нам подай все на таре- лочке с голубой каемочкой. Сначала создай условия, а потом мы, может быть, потворим. Только чтоб нам непременно сказали спасибо, чтобы дыха- ние у всех перехватывало от благодарности. Как же! Маэстро снизошел! А этого вот не хочешь! - Она вдруг резко выбросила вперед фигу, из которой торчал острый рубиновый ноготь большого пальца. - Таких слюнтяев я пере- видала достаточно, будь спокоен! Если ты не умеешь донести свой дар до людей - через не могу, через борьбу, непонимание, непризнание, зависть, клевету, через стиснув зубы, - у тебя нет таланта. Твоя свобода, и творческая в том числе, - говорила она, - зависит от того, как скоро ты поймешь, что талант не принадлежит тебе. Твоему даро- ванию досталась не лучшая человеческая оболочка. Она ленива, слабохарак- терна и слабонервна. Чем скорее ты подчинишь всего себя своему делу, тем свободнее и счастливее будешь жить. Ведь ты не живешь, а мучаешься! А все потому, что еще не осознал себя инструментом, дудкой господа Бога! - Вы уж скажете - "господа Бога"... - возразил я. - Да-да! Ты ни разу не осмелился назвать себя художником. Не вслух, упаси боже, я сама не терплю эту неопрятную шушеру - "художников" на словах. "В моей творческой лаборатории!" - передразнила она кого-то, не- известного мне. - Ты не осмелился назвать себя художником внутри. Про себя. А знаешь - почему? Думаешь, я скажу - от скромности?.. Нет. От бо- язни ответственности. Осознать себя художником - это значит осознать от- ветственность. Значит, халтурить уже нельзя, лениться нельзя, кое-как - нельзя, бездумно - нельзя! Понял?! А ты хотел так - играючи, шутя. Мол, я не я, и песня не моя! Я разозлился. Она попала в самую точку. - Почему же вы тогда ставили мне палки в колеса? Почему не давали де- лать то, что мне хотелось? Почему запрещали сюжеты? - закричал я, вска- кивая. - Дурашка... - улыбнулась она. - Тебя нужно разозлить. Все пра- вильно... Я тридцать лет отдала искусству, - значительно произнесла Ре- гина, - и понимаю, что хорошо и что плохо. Она рассказала, что Петров с Яной нашли себе нового партнера, из мо- лодых. Он основательно изучил мою методику, его сны эффектны и прекрасно выстроены. Они показывают программу, посвященную спорту. - Это красиво, но... - Регина пошевелила пальцами и скривила губы. - Если хочешь, я дам тебе несколько студий, будешь учить молодежь, ставить с ними коллективные сны... - Не знаю... - пожал плечами я. - Ну, как хочешь! - снова рассердилась Регина. - Я сказала все. Вот, возьми... С этими словами она вынула из сумочки пакет и положила на стол. Затем сухо кивнула мне и вышла из комнаты. Я слышал, как она обменялась двумя словами с хозяином квартиры, потом хлопнула дверь. В пакете оказалась ее брошюра обо мне, изданная в серии "В помощь ху- дожественной самодеятельности", с дарственной надписью на титульном лис- те: "Герою от автора. Презираю!!!" - а также письмо в областную филармо- нию. В конверте я нашел два листка. На бланке кондитерской фабрики с круг- лой печатью, за подписью директора, секретаря парткома и председателя месткома, было напечатано: "Уважаемые товарищи! Руководство предприятия внимательно ознакомилось с критическим мате- риалом, содержавшимся в выступлении артиста тов. Снюсь. Критика признана правильной. Тов. Мартынюк О.С. обеспечена материальной помощью из дирек- торского фонда, ей предоставлена отдельная жилплощадь. Комсомольско-мо- лодежная бригада шоколадного цеха взяла шефство над пенсионеркой тов. Мартынюк О.С.". - Бред какой-то... - пробормотал я. На втором листке, вырванном из ученической тетради, крупным дрожащим почерком было написано несколько слов: "Сыночку артист спасибо тоби за комнату справна светла дай Бог тоби здоровья и дитяткам твоим. Оксана Сидоровна Мартынюк". И тут я вспомнил. Собственно, эта записка с корявыми буквами и была тем толчком, кото- рый вывел меня из оцепенения. Через день я уже летел домой в вагоне ско- рого поезда. Четкого плана у меня не было, но решимость начать новый этап профессиональной деятельности, злость на себя - этакая плодотворная сухая злость - подстегивали мое воображение, рисуя студию, мою студию, где я мог бы не только учить технике, но и делиться опытом - печальным и предостерегающим. Предстояло начать все сначала. Никакого умиления по поводу того, что старушка уборщица с кондитерс- кой фабрики получила комнату благодаря моему сну, я не испытывал. Это чистая случайность, что сон дал эффект фельетона в газете. Я понимал, что исправление отдельных недостатков не может быть целью моего сущест- вования. И все же сознание того, что эфемерная, в сущности, вещь, мимо- летное наблюдение, облаченное в форму сна, мои жалость и сострадание - превратились в несколько квадратных метров жилплощади для несчастной старушки... - нет, в этом что-то было! Я ехал домой, и весенний ветер, гуляющий по коридору вагона, выдувал из меня последние остатки снобизма. Каждый должен пройти путь, который ему назначен. На этом пути неиз- бежны потери. Может показаться, что я потерял слишком много, а приобрел маловато. Но лишь тот, кто когда-нибудь - пускай слабо и случайно - ис- пытал удивительное чувство доверия, которое возникает в общем сне с дру- гим человеком, - может понять меня. В моем купе ехали полковник, девушка-студентка и бородатый дед с бен- зопилой, замотанной в старое, перевязанное веревками одеяло. Запах бен- зина приятно щекотал ноздри. Я дождался, когда мои попутчики улягутся и заснут, потом взобрался на верхнюю полку и, улыбаясь, прикрыл глаза, предвкушая сюрприз для трех незнакомых людей, которых свела вместе доро- га, как всех сводит и разводит жизнь, и которые никогда не узнали бы друг друга, если бы не тот сон, где мы вчетвером летали на бензопиле по небу, производя дым и грохот, а столпившиеся внизу люди, задрав головы, повторяли с укоризненным одобрением: - Ишь куды их занесло! Озорники известные... И звездочки на погонах полковника сияли, как два равноправных созвез- дия. Александр Житинский ХЕОПС И НЕФЕРТИТИ * Бессловесная тварь * Новая тема * Кембридж * Отдел координации * Аветик Вартанович * Монтаж Нефертити
в начало наверх
* Испытания * Процесс обучения * Контакт * Побег * Тихон Бессловесная тварь В детстве я мечтал стать ветеринарным врачом. Желание, прямо скажем, необычное для мальчика. Да и для девочки тоже. Как правило в нежном воз- расте влеет к подвигам. Хочется что-нибудь покорить, куда-нибудь взоб- раться и долго не слезать оттуда или же выслеживать закоренелых преступ- ников. Я любил животных в особенности зверей, и имел несамостоятельный ха- рактер. Сейчас я объясню, как связаны между собой эти качества. Начнем с несамостоятельности. Когда мне говорят "иди" - я иду. "Стой" - я стою. Я стараюсь идти в ногу и стоять в строю не шелохнувшись. Это совсем не означает, что мне так хочется. Но выделяться я не могу. Мне кажется это постыдным. Когда кто-нибудь поблизости выделяется, я завидую ему, но мне за него неудоб- но. Например, петь в одиночку перед людьми, считая что у тебя красивый голос, - это заманчиво, но стыдно. Я всегда пою в хоре. Мама говорила, что я привык ходить на поводу. Между прочим, она сама сконструировала мне этот поводок и успешно им пользовалась до недавнего времени. Моя мама обладает непреклонным харак- тером и стальной волей. Именно потому, как я теперь понимаю, она расста- лась с папой, когда мне было семь лет. Моя мама - художница. Она работа- ет с тканями. Из цветных лоскутков она создает замечательные полотна - портреты друзей, натюрморты и батальные сцены. Она шьет их на машинке. Портреты и натюрморты забирают друзья, а батальные сцены висят на стене в маминой комнате и пылятся. Я раз в месяц чищу их пылесосом. Мама счи- тает, что творчество должно быть свободным и независимым. Всякая помеха ему рассматривается мамой как выпад против ее личности. С семи лет я мою посуду. С двенадцати - готовлю обеды и стираю. Раньше это делал папа. Промежуток в пять лет между мойкой посуды и стир- кой, когда папа ушел вести хозяйство к другой жене, я вспоминать не люб- лю. Мама сидела за швейной машинкой, прострачивая батальные сцены, а я жарил яичницы - по три сковородки в день и осваивал стиральную машину. В общем, я шел на поводу у мамы. Другими словами, я чувствовал себя безответным щенком, попавшим в умелые руки дрессировщицы. Понятна теперь моя любовь и привязанность к собакам, а потом уже и ко всем бессловесным тварям - лошадям, коровам, козам, зайцам, медведям, тиграм, слонам, крокодилам и жирафам. Я сам был бессловесной тварью. Я мало и редко говорил, а если говорил, то неубеди- тельно и неумело. Я не любил говорить. Звери понимают друг друга без слов. Поразительные единение и органи- зованность звериного стада! Представьте себе, что они стали бы дискути- ровать, дебатировать и декларировать. Они бы просто погибли. Звери также не умеют врать. Поэт Есенин когда-то назвал зверей "меньшими братьями" и сообщил, что он никогда не бил их по голове, хотя такая постановка вопроса меня лично удивляет. Почему их непременно нужно бить по голове? На самом деле они наши старшие братья. И эволюционно, и нравственно. А меньшие и изворот- ливые братья - это мы. Впрочем, стихи безусловно прекрасные. Только в одном случае я жалею о том, что звери лишены языка. Они не могут пожаловаться на боль. Звери тоже болеют, но лечить их тррудно. У льва болит зуб, но знает об этом один лев. Дрессировщик об этом не зна- ет. Он видит, что со львом что-то неладное, и дает ему лекарство от же- лудка. И лев мучается дополнительно. Вот почему в детстве меня тянуло в ветеринарные врачи. Я посещал кру- жок биологии, которым руководил Аветик Вартанович Папазян. Он был похож на грустного бегемота - с маленькими черными глазами, с большим животом и синеватыми круглыми щеками. Из недр Папазяна исторгались шумные вздо- хи. Папазян был одинок и неухожен. Мы выращивали морских свинок в огром- ных количествах. Кроме свинок мы квлекались хомяками, черепахами и аква- риумными рыбками. Папазян брал черепаху короткими волосатыми пальцами и клал себе на живот. Черераха ползала по животу Папазяна, как по земному шару, пока Аветик Вартанович сидел не шевелясь, откинувшись на стуле. Потом Папазян крупно вздыхал, напоминая черепахе землетрясение, и гово- рил с удивительной нежностью старого армянина: - Черепаха слышит тепло... И мы тоже слышали тепло Папазяна. Между собой мы звали его папой Зя- ном. Папазян был одинок вдвойне - у него не было жены, а родная Армения находилась так далеко, что черепаха не доползла бы до нее за всю свою жизнь. А живут черепахи долго. Получилось так, что Аветик Вартанович в некотором смысле заменил мне отца, сбежавшего от стрекотания маминой творческой машинки. Одно время мне хотелось, чтобы мама вышла за него замуж. Я даже познакомил их. На следующий день мама мне сказала: - От него пахнет морской свинкой. И я понял, что мой номер не удался. Хотя морские свинки не пахнут. Кошки пахнут значительно хуже. Моя мама из всех животных признает только кошек. Может быть, поэтому я их не люблю - единственных из всех зверей. Таким образом, если вырвжвться математически, я люблю все множество зве- рей, исключая одну точку - кошек. Эту точку любит мама. Значит, мы с ма- мой любим все множество. Эту несложную теорему я ощущаю на своей шкуре каждодневно. В эпоху папы у нас было две кошки. После него появился еще кот, которого мама в память об ушедшем папе назвала Пуританином. У мамы странный юмор. Она считала папу излишне аккуратным и благовоспитанным. Ее удивляло, что он страдал от обилия цветных пыльных тряпок. К сожалению, эта папина черта передалась мне. Так или иначе, я каждый день ухаживаю за престарелым Пуританином и кормлю его, испытывая смешанное чувство жалости и неприязни. Мама при всей своей любви не знает, чем и как питается Пуританин. Она любит ле- жать с ним на тахте и чесать ему белое брюхо. Я никогад не выражал своего недовольства. Оно утопало во мне вместе с внутренними криками о помощи. Кстати, я не сообщил о себе самого главного. Меня зовут Тихон. Как я ненавидел это имя! Как я ненавидел себя - тихую бессловесную тварь! Имя мне, естественно, выбрала мама. Она решила, что так будет просто и оригинально - Тихон. Она была права: я ни разу не встречал живого че- ловека с таким именем. Только в литературе прошлого века. Так я и жил с маминой оригинальностью. Можете себе представить, каково мне приходи- лось. Вообразите хотя бы на минуту, что вас зовут Тихон, - и прощай ваша судьба, ваше счастье и надежды. Прощай все! Мало того, мама не дала мне отцовской фамилии, а присвоила свою. Ко- нечно, фамилия у отца была не очень благозвучная - Ворсиков. Мама сказа- ла, что Тихон Ворсиков - это вызывающе смешно, это неблагоприятно отра- зится на судьбе и может привести к несчастью. В результате она подарила мне свою роскошную дворянскую фамилию, хотя я полагаю, что Тихон Первоз- ванский - это еще хуже, чем Тихон Ворсиков. Чувствуется неумелая и жал- кая попытка переломить судьбу. Таким идиотским способом ее не сломаешь, я уже знаю. Так я и жил Тихоном Первозванским, непрерывно помня, что я - Тихон Ворсиков. Не стоит и говорить, что моя любовь к животным от этого только креп- ла. Они тоже не выбирают себе имя, в носят то, что дают. Также не буду говорить о том, каким страданиям я подвергался в школе, нося такое имя. Даже учителя не могли крыть улыбку, знакомясь со мною. Мои сотоварищи не улыбались. Они глумились. Ну скажите - что смешного в имени Тихон? Юмора здесь не больше, чем в Михаиле, к примеру. Вдумайтесь только - Миха-ил! Это же почище Тихона будет! Однако над Михаилами ни кто не смеется. Они законны и уважаемы. Но если бы дело ограничилось именем и фамилией! Мама выбрала мне и профессию. О ветеринарстве речи быть не могло. Мама не хотела слышать о ветеринарах. Даже нейтральная профессия биолога не устраивала маму, пом- нившую о Папазяне. Поскольку она считала, что творческими талантами я пошел в своего папу Ворсикова, то есть был лишен их начисто, то предло- жила мне модную в то время специальность кибернетика. Мама довольно приблизительно представляла себе ее сущность, но слышала по радио, что кибернетики занимают передовые рубежи науки. И мама, недрогнув, послала меня на эти рубежи, когда я без блеска закончил школу. Теперь вы понимаете, почему я иногда выражаю свои мысли математичес- ким языком. Мне удалось слегка обмануть маму, выбрав оригинальную область кибер- нетики, называемую бионикой. Мама клюнула на оригинальность и пропустила мимо ушей биологический корень названия этой науки. Таким образом я стал биоником, хотя до сих пор не знаю, что это такое. Согласно официальным представлениям, бионика - это наука, изучающая процессы управления и связи в живых организмах и применяющая их принципы на практике. Возможно, это и так. Но после окончания института я поступил работать в конструкторское бюро инженером-конструктором и стал собирать схемы и настраивать их. Общим изучением летучих мышей, пчел и бабочек занималось начальство, я доводил до ума техническое воплощение отдельных органов. Скажем, схему, имитирующую работу хоботка пчелы. Хоботок собирались при- менить для лабораторных анализов пыльцы различных растений. Техническое воплощение всей пчелы занимало несколько железных шкафов. Мой хоботок один весил пять килограммов и работал средненько - на уровне ординарной пчелы. Надо сказать, что в нашем небольшом городе есть две крупные достопри- мечательности. Это наше конструкторское бюро кибернетики и бионики - сокращенно КБКБ, или КБ-квадрат, так мы его называем, и большой зоологи- ческий сад, именуемый также зоологическим парком. Зоопарк достался в наследство от прошлых времен. Он был основан одним известным зоологом, уроженцем нашего города. За последние годы зоопарк вырос и расширился. Ассортимент животных, как выражаются в местной прессе, значительно по- полнился. У нас есть даже австралийский медведь коала. Вероятно, КБ-квадрат возникло в нашем городе не случайно. Было приня- то во внимание, что зоопарк послужит базой для изысканий в области био- ники. Наблюдая за поведением австралийского медведя и гималайских тиг- ров, молодые бионики могли извлечь пользу для науки. Начальником КБ-квадрат со дня его основания был Карл Карлович Монзи- евский. На манер французских королей он носил неофициальный титул Неп- редсказуемый, благодаря особенностям своего характера и творческого ге- ния. Послле окончания института в Москве, где я несколько отдохнул от Пу- ританина и маминой машинки, я распределился в родной город и поступил под начало Карла Карловича. Хоботок пчелы был моей первой научной побе- дой. Я узнал, что директором зоопарка в мое отсутствие стал Аветик Варта- нович Папазян. Я часто ходил смотреть зверей из интереса и по долгу службы, но к Папазяну не заглядывал. Я опасался, что он меня не помнит, а если помнит, то вкупе с мамой, чего мне бы не хотелось. Прошло десять лет с тех пор, как я посещал биологический кружок. Вернувшись домой, я снова стал жить с мамой и кошками в нашей старой коммунальной квартире. Мы занимаем две комнаты, а в остальных двух живут старый бухгалтер Иван Петрович Грач и молодая продавщица гастронома Ли- дия, фамилии которой я узнать не успел. Она появилась в квартире после того, как у Ивана Петровича умерла жена и его слегка уплотнили. В квартире более или менее спокойно. Комнаты большие, с высоченными потолками. Коридор широкий. Соседи относятся к нам сносно. Бухгалтер Грач любит наших кошек, а Лидия бывает дома преимущественно по ночам, причем чувствуется, что проблемы кошек в это время от нее далеки. Я еще не женился. Я ждал, когда скажет мама. Пока она говорила, что рановато. Нужно опериться и встать на ноги. Таким образом, я продолжал идти на поводу у мамы. Я ухаживал за кошками и не ухаживал за девушками. Я успокаивал себя тем, что еще успею. Теперь я сообщил все необходимые и достаточные условия, чтобы начать рассказ о той истории, которая взбудоражила не только КБ-квадрат и нашу квартиру, но и весь наш небольшой старинный городок. Новая тема Я проработал в КБ-квадрат полтора года, и тема "Пчела" себя оконча- тельно исчерпала. Мы выжали из нее все возможное. Наш имитатор пчелы в трех железных шкафах давал мед, нектар и воск, а также производил анализ пыльцы. В отличие от пчел он не летал и не роился, но гудел, как сто ты- сяч пчел, а также грелся. Каждое утро мы загружали в приемный бункер тонну полевых цветов, из которых устройсво изготовляло мед. Было подсчи- тано, что имитатор окупит себя за семьдесят шесть лет. Начальство, как водится, получило денежную премию, но государственной
в начало наверх
не дали. На совещании Карл Карлович сказал, что пришла пора укрупнять тематику. Его потянуло на орден. Однако плодотворной идеи не было. Месяцев пять мы хватались за всякую халтуру - делали автоматическую змею, заменявшую медицинскую сестру, и соловья, управляемого по радио. Заправленная антибиотиками змея ползла в местной больнице и делала уколы больным, а соловей пел в приемной пред- седателя горисполкома. Вскоре от больных стали поступать жалобы. Змея пугала их значительно больше медсестры своим бесшумным подползанием и произвольным выбором места укола. Соловей работал исправно. До рядовых работников КБ-квадрат стали доходить слухи. Они спускались сверху, как летающие тарелки, и были такими же загадочными. Говорили, что министерство отвалило организации три миллиона на разработку принци- пиально новой темы. Карл дважды летал в Москву, а потом выступил на об- щем собрании коллектива. - Нам поручена новая ответственная тема, - сказал Непредсказуемый. - Вы понимаете, что я не могу во всеуслышание вдаваться в подробности и оглашать характер будущей работы. Отделы и лаборатории получат техничес- кие задания и будут работать по ним. Скажу только, что потребуются прин- ципиально новые решения, а сроки сжатые... Ну, сроки всегда сжатые. Это мы понимали. - Как называется тема? - спросили с места. - Мы решили дать ей кодовое название "Нефертити", - сказал Карл с та- ким видом, будто сообщал нам государственную тайну. - Вы помните, была такая древнегреческая царица... - Древнеегипетская! - выкрикнул тот же голос, что спрашивал о теме. - Возможно... Так вот, была такая греческая царица необыкновенной красоты. Этим кодовым названием мы хотели подчеркнуть, что вопросы тех- нической эстетики будут играть очень серьезную роль при разработке новой темы. - А что она будет делать, эта Нефертити? - снова спросил дотошный го- лос. Тут я разглядел его обладателя. Это был начальник отдела третьих сигнальных систем Елеходов. Он в свое время открыл эти системы и стал руководителем направления. - Машина будет делать все, что предусмотрено министерством, - сказал Карл. - А если понадобится, и больше. Если бы Непредсказуемый знал, насколько он был близок к истине, гово- ря последние слова! На этом собрание закончилось, и все разошлись заинтригованные. Было ясно, что надо делать красивую машину, но не более. Блок-схему машины и технические задания на отдельные узлы и блоки разработал сам Карл. Нам были спущены параметры элементов, характеристи- ки сигналов на входе и выходе и габариты. Наша группа занялась узлом, представлявшим собою по внешнему виду до- вольно объемистый цилиндр с диаметром основания сантиметров пятьдесят и высотою около полутора метров. Цилиндр должен был испытывать большие нагрузки на сжатие - около тонны. В днище цилиндра размещались датчики, от которых шли вверх разные сети - энергетическая, сигнальная и обратной связи. Мы стали гадать, что это такое. - Элемент дождевого червя, только в увеличении, - сказал Мыльников. - Структура однородная, органов слуха и зрения нет. - А зачем? - спросил я. - Рыть туннели для прокладки кабелей, - предположил Мыльников. - Соп- ротивление почвы большое, отсюда нагрузки. - Ерунда! - сказал я. - Это осязательный усик бабочки. - Вот так усик! - сказал Андрюша. - Ничего вы, мужики, не петрите в бионике. Это обыкновенное дерево. Мы занимаемся нижней частью ствола. С деревьями сейчас туго, нужно снабжать атмосферу кислородом. - Похоже, он прав, - задумчиво сказал Мыльников. - Запустим в серию и будем сажать в крупных городах. Поэтому требуется эстетика. И мы сошлись на том, что делаем дерево. Через пару недель прислали дополнение к ТЗ. Выяснилось, что в середину цилиндра требуется вставить шарнирное сочленение. Сначала о нем забыли. Версия дерева оказалась под угрозой, но Андрюша ее спас. - Дереву нужно гнуться под ветром и шелестеть листвой, - сказал он. - В конце концов, это не телеграфный столб. Мы молчаливо согласились, потому что других версий просто не было. Попутно мы осторожно стали выяснять в курилке, кто чем занимается. Это было запрещено, но любопытство сильнее инструкций. Лаборатория 1 13 делала что-то длинное и гибкое с сетями внутри. От- дел первых сигнальных систем - вернее, та его часть, что находилась на нашем этаже, - занимался плоским эластичным элементом размером с наво- лочку. Мы решили, что это соответственно корни и листья будущего дерева "Нефертити". - Красотища! - сказал Андрюша. - Ты представляешь, какие лопухи будут на ветках. Сколько кислорода! Как они будут шелестеть! - Ты сам поменьше шелести, - сказал Мыльников. Остальные отделы и лаборатории занимали другие этажи, куда доступа мы не имели. КБ у нас ддесятиэтажное. Это самое крупное здание в городе. Оно даже выше церкви. Его видно из любой точки города. Второй этаж адми- нистративный, на него может попасть каждый сотрудник. Остальные этажи закрыты для посторонних. Стали мы лепить нижнюю часть ствола. Андрюша занимался датчиками, Мыльников продумывал общую компоновку, а я рассчи- тывал сети. Прошло около месяца. Наш этаж благодаря убеждениям Андрюши оконча- тельно уверился в том, что "Нефертити" - искусственное дерево. Между со- бой мы называли инженеров лаборатории N 13 "корневиками", первосиг- нальщиков - "листовиками", мы же именовались "ствольниками". Непредсказуемый заходил к нам несколько раз и интересовался ходом ра- боты. Он появлялся в своей обычной манере - будто конденсировал из воз- духа. Только что никого не было - и вдруг рядом с трансформатором высо- кого напряжения стоит Карл. Но мы к этим штучкам привыкли и уже не удив- лялись. Монзиевский без лишних слов брал схему и оглядывал ее сверху вниз и слева направо в течение пяти секунд. Так разведчик запечатлевает в памяти документ. - Вот здесь необходимо V-образное сочленение, - говорил он, тыкая ногтем мизинца в схему, и испарялся. Мы даже не успевали расспросить подробнее, но потом убеждались, что Карл прав. Лишь однажды Андрюша успел крикнуть вслед исчезающему Карлу: - Карл Карлович, а кто занимается корой? Тонкий вопрос! Андрюша хотел показать, что нам уже известно о дереве, и продемонстрировать догадливость. Будто нас мучает только один вопрос - кто занимается корой нашего ствола. Карл слегка сгустился и строго спросил: - Откуда вам известно о коре больших полушарий? Андрюша застыл с открытым ртом. - Древесная кора... - залепетал он. - Покрытие нашего ствола... Непредсказуемый радостно взвизгнул - он таким образом смеялся - и ис- чез окончательно. Больше мы его не видели. На некоторое время меня отвлекли домашние дела, и я перестал непре- рывно думать о Нефертити. Дело в том, что Иван Петрович Грач стал активно ухаживать за мамой посредством кошек. Пуританин перешел на его довольствие. Грач кормил его и расчесывал гребнем. Пуританин залоснился и приобрел вальяжный вид. Иван Петрович стал подпускать кота к маме, повязывая ему на шею красный бант. Мама, неравнодушная к любым цветным тряпкам, полюбила Пуританина еще больше и стала переносить внимание на Ивана Петровича. Однажды я застал их вечером пьющими чай в комнате старика. После того как Грача уплотнили, комната стала напоминать мебельный антикварный магазин. В центре стоял рояль, вокруг которого вилось небольшое ущелье, образован- ное стенками рояля и разной мебелью. От ущелья шли вбок тупички, оканчи- вающиеся телевизором, кроватью, на которой спал Грач, и настенной аптеч- кой. Мама и бухгалтер пили чай на рояле. Тут же возлежал Пуританин с крас- ным бантом, как участник демонстрации. Рояль был застелен скатертью. Я вошел и тоже устроился за роялем. Мы напоминали певцов на спевке. - Я бухгалтер. Я привык оперировать цифрами, - говорил Иван Петрович. - Мне шестьдесят пять лет, а вам пятьдесят четыре... - Ну зачем же такая точность?.. - недовольно сказала мама. - А как же без точности? - удивился бухгалтер. - Без точности никак нельзя... Значит, я говорю, что мне шестьдесят пять, а вам... - Да-да! И что же?.. - перебила его мама. - Цифры говорят за себя, - сказал Грач и умолк. Мама, вероятно, так не считала. Она решила перевести разговор на дру- гую тему. - Сын, что у тебя на службе? - спросила она. Она всегда обращается ко мне со словом "сын", а работу называет служ- бой. Непонятно, зачем ей потребовалось обзывать меня Тихоном, если она не пользуется этим именем. - Начали новую тему. "Нефертити" называется, - сообщил я. - Сын, ты не разглашаешь тайны? - торжественно спросила мама. - Если бы я ее знал... - вздохнул я. - Ваша площадь восемнадцать метров, а моя - двадцать шесть. Цифры го- ворят за себя, - бубнил Грач. - У вас один рояль, а у нас ноль роялей, - сказал я. - Цифры - великая вещь, - поддержал бухгалтер. Пуританин задремал от содержательности разговора. Мы с мамой допили чай и ушли. Мама в задумчивости села за машинку и стала шить натюрморт. - Мама, сшей портрет Нефертити, - попросил я. - Что значит - сшей? - возмутилась мама. - Я непортниха. Иван Петро- вич тоже хорош! Сегодня он назвал мои работы ковриками. Правда, потом он долго извинялся... Но она все же убрала натюрморт из-под иглы и за полчаса сшила мне красивый коврик с изображением Нефертити, который я на следующий день повесил над своим рабочим столом. Только я это сделал, как прибежал Андрюша. Он был страшно возбужден. - Я узнал, что седьмой этаж делает глаза! - выпалил он. - Отдел сен- сорных элементов. Типичные глаза - сетчатка, колбочки. И заметьте - гла- за миниатюрные. - Дерево с глазами? - спросил Мыльников. - Ты не напутал? - Да! Дерево с глазами, с пищеварительной системой и сердцем. Энерге- тики на четвертом этаже делают насос. - Откуда ты знаешь? - Я вчера дежурил в дружине с их ребятами. Они убеждены, что Неферти- ти - это кит. Автономная морская лаборатория. - А ствол? - Вот и я им говорю: "А ствол? А наш цилиндр? Зачем они киту?.. А корни, листья?" Они задумались. - Это какое-то животное, - сказал Мыльников. - Какой толк от животного? - возразил Андрюша. - Я понимаю: пчела да- ет мед. Червяк роет туннели. Что полезного можно получить от животного. - Корова дает молоко. И мясо, - сказал Мыльников. - Ты будешь есть мясо из микромодулей? - спросил Андрюша. - Нет, на корову явно не похоже. Где рога и копыта? Где хвост, наконец? - Где у коровы хвост? - мрачно изрек Мвльников. Я взглянул на портрет Нефертити. Гордая тряпичная женщина смотрела куда-то вбок, сквозь стену. Я подумал о животных и людях. Интересно, как рассуждают о нас звери? Неужели они тоже относятся к нам прагматически? Весьма возможно... Только, конечно, с точки зрения не наибольшей пользы, а наименьшего вреда. Одна порода людей делает меньше зла, а от другой хорошего не жди. Мы принадлежали к последним. Мы старались поставить се- бе на службу все самое лучшее, что есть у животных. По какому праву? Кто нам это разрешил? Значит, Нефертити - зверь... Но какой?.. Кембридж В скором времени мы закончили проектирование цилиндра и стали соби- рать опытный образец. Потребовались микромодули. Я был командирован на административный этаж с заявкой. Подписал ее у главного инженера, в бух- галтерии и отнес в дальний конец коридора, где размещался отдел снабже- ния. Возвращаясь обратно, я наткнулся на Кембриджа. С Олегом Кембриджем мы учились в школе. Он рано обнаружил творческие задатки в области ваяния. В пятом - седьмом классах Кембридж был с ног до головы в пластилине. С ним опасно было общаться. Он лепил из пласте- лина портреты учителей и приклеивал их к учительскому столу. Кембридж в то время работал в экспрессионистской манере, за что получал тройки по поведению. В старших классах он перешел на гипс и начал рубить камень. После окончания школы Кембридж уехал учиться в Ленинград, и я больше с ним не встречался. Я знал, что он тоже вернулся потом в родной город, завел мастерскую и продолжал лепить скульптуры. Некоторые из них я видел в зоопарке. Это
в начало наверх
были гипсовые, крашенные масляной краской антилопы, львы и медведи. На каждой скульптуре внизу, на ноге или хвосте, было глубоко вытиснено ла- тинским шрифтом "O. Cambridge". Олег гордился своей английской фамилией еще в школе. Он всегда любил выделяться. Короче говоря, я встретил Кембриджа, выходящего из приемной Карла Непредсказуемого с бумажным свертком под мышкой, перевязанным шпагатом. Сверток имел неправильную форму. Кембридж был в джинсовом костюме фирмы "Lee", в зубах держал толстую изогнутую трубку фирмы "Dunhill". Названия фирм я узнал от него позже. - Привет, Олег! Ты что здесь делаешь? - спросил я. "- А-а... Тиша... - сказал Кембридж, не вынимая трубку изо рта. - Так ты тоже в этой конторе? Мерзейшее у вас начальство! Кембридж был явно чем-то недоволен. Я тактично промолчал о на- чальстве. - Зачем ты здесь? - снова спросил я. - Тс-с! - прошипел Кембридж. - Военная тайна. Выполняю заказ... Слу- шай, будь другом, зайди ко мне сегодня. Мне нужно с тобой поговорить. Он дал адрес мастерской и пошел вразвалку по коридору, унося сверток. Вечером я пошел к нему. Мастерская Кембриджа занимала просторную ман- сарду старинного особняка. На стенах висели иконы, на полу валялись кус- ки гипса. В углу под холстиной возвышалась какая-то скульптура. На столе стояла выполненная из глины фигура, отдаленно напоминающая слона. - Полюбуйся! - сказал Кембридж, указывая на фигуру. - Что это такое по-твоему? - Вроде слон... - неуверенно сказал я. - Да не вроде, а слон! - недовольно сказал Кембридж. - Самый нату- ральный слон. - Ну, не такой уж натуральный. Хобот слишком длинный, ноги тонковаты, а уши у слона не такой формы. - А мне плевать, какие у слона уши! - закричал Кембридж, впадая в ярость. - Если ты такой же натуралист, как ваш Карл, то можешь провали- вать! Ты посмотри на пропорции! Это же не слон, а лань! Легкость линий, изящество! - Ты объясни, я не понимаю, - сказал я. - А потом уже я буду провали- вать. - Ладно, оставайся, - проворчал Кембридж и стал набивать трубку. Он попыхтел дымком и начал рассказывать. - Понимаешь, пригласил меня ваш Карл. Так, мол, и так, можете ли вы- лепить слона в натуральную величину? Это мне! Слышал! - снова завелся Кембридж. - "Могу в любую величину", - говорю. "Сделайте в натуральную. Сляпайте, - говорит, - нам красивого слона, а мы вам заплатим. Только сначала маленький эскизик на утверждение". - "Зачем вам слон?" - спраши- ваю. "Да у нас новая работа, - говорит, - связанная со слонами. Только это между нами, понимаете?" "Господи! Как просто! Слон!.. Ну конечно же, слон", - пронеслось у меня в голове. - Ну, принес я ему сегодня эскиз, - продолжал Кембридж. - Не принял. Попросил переделать в сторону улучшения. Чтобы было не отличить от нас- тоящего. Я думал, ему искусство требуется. Старался подчеркнуть идею слона. Посмотри, какой хобот потрясающий!.. Слушай, Тиша, зачем вам слон? Куда вы его собираетесь ставить? В приемной начальника? В бюро пропусков? Что за бредятина? Я спокойно выслушал Кембриджа и спросил, зачем он меня позвал. - Хотел узнать, зачем я это делаю. Может, это меня натолкнет на об- раз. - Понимаешь, я сам только что узнал, что у нас работа связана со сло- нами. Кембридж только присвистнул. - Ну и контора!.. Ладно, пошли в зоопарк. Мне одному неохота. Заодно расскажешь про слонов. Буду вдохновляться.. Ты ведь у нас в школе первым был по этой части. И я пошел с Кембриджем, потому что, когде мне говорят "иди", - я иду. Мы пришли в зоопарк незадолго до закрытия. Я повел Кембриджа к слону, рассказывая Олегу все, что знал о слонах. Слон у нас в зоопарке был один. Его звали Хеопс. Это был старый африканский слон, которого я пом- нил с детских лет. Хеопс жил в просторном вольере, огороженном широкой полоской торчащих вверх железных шипов. В углу стоял дом с крышей, где Хеопс прятался от ненастья и жил зимой. У вольера Хеопса посетителей бы- ло мало, как и во всем зоопарке. Мы подошли к ограждению, и я вынул из портфеля купленный по дороге батон. Увидев батон, Хеопс медленно двинул- ся к нам. - Махина... - сказал Кембридж. - Грубо сработано. - Зато основательно, - сказал я. - Мать природа лишена вкуса, - сказал он. - Мы привыкли к виду живот- ных и считаем их красивыми. Ты попробуй взглянуть на него свежим взгля- дом. Посмотри на хобот... Такие могучие формы тела, мощные объемы - и вдруг эта кишка! Да еще с отростком на конце. Хеопс протянул ко мне хобот и мягким ласковым движением взял батон. Потом он свободно и величаво махнул хоботом под себя, и батон исчез в пасти. - Больше ничего нет, Хеопс, - сказал я. Хеопс продолжал стоять рядом, разглядывая нас с Кембриджем. Не знаю, находил ли он наши формы эстетичными. Кембридж зарисовывал в альбом от- дельные части тела слона. Он нарисовал ухо, хобот и ногу. "КБ изготовляет слона. В частности, мы мастерим ногу... - думал я, разглядывая прочные конечности Хеопса - Лаборатория N 13 делает хобот, а "листовики" занимаются ушами... Но с какой целью? Убей меня Бог - не по- нимаю!" Хеопс вдруг протянул хобот к нам и вынул альбом из рук Кембриджа. - Отдай! Куда потащил? - завопил Кембридж, подпрыгивая и стараясь до- тянуться до альбома. Хеопс изогнул хобот и поднес рисунок к глазам. Секунд семь он смотрел на него и, как мне показалось, улыбался. Затем плавным движением вернул альбом Кембриджу. - Понимает, негодяй! - засмеялся Кембридж и спрятал альбом в папку. Слон неспеша развернулся и ушел на другую сторону площадки. - И все-таки зачем нам искусственный слон? - вслух подумал я. "И тут я буквально кожей ощутил за спиной чье-то присутствие. Я огля- нулся и увидел сзади Непредсказуемого. Он в упор сомтрел на меня. Голова Карла была слегка наклонена вбок, а его птичье лицо выражало едва улови- мую озадаченность. С таким видом петух смотрит на червяка, перед тем как его склевать. Я понял, что он понял, что я понял. - Добрый вечер, Карл Карлович, - сказал я. Карл посмотрел на небо, втянул носом воздух и, послюнявив палец, под- нял его вверх. - А в самом деле, исключительно добрый вечер, - сказал он. - Давно не видел таких добрых вечеров. Значит, вы знакомы? - Он перевел взгляд на Кембриджа. - Да, - вызывающе сказал Кембридж. - Мы вместе учились в школе. - В какой? - быстро и заинтересованно спросил Карл, будто этот вопрос имел первостепенное значение. - В девятой. - А вот это уже серьезно... Это меняет... Я не предусмотрел, - забор- мотал Карл. - Тихон Леонидович, вы ко мне завтра зайдите. Впрочем, вам так и так придется зайти. - Хорошо, - сказал я. - А... - Слоники приносят счастье, - сказал Непредсказуемый и начал исчезать в своей обычной манере. Нам казалось, что он еще здесь, а его уже не было. Потом нам стало казаться, что его уже нет, но голос был слышен. - Только непременно с задранным вверх хоботом. Слон трубящий... Только трубящий слон приносит счастье. О чем бишь он трубит? Но мы не расслышали, о чем он трубит. Карл исчез совсем. - С вашим начальником не соскучишься, - сказал Кембридж. - Ладно, вы- леплю я вам натурального слона. Хеопс провожал нас долгим взглядом. Он стоял у своего домика и пома- хивал хвостом. Глубокие морщины пересекали тело Хеопса. Я заметил, что он сильно постарел с тех пор, как я увидел его впервые. Поздно вечером мне позвонил Карл. От неожиданности я потерял дар речи и старался не дышать в трубку. Нечего и говорить, что до этого Карл ни- когад мне не звонил. - Тихон Леонидович, я слышал, что вы неплохо знаете животных. Свинок морских разводили, не правда ли? "Откуда он знает?" - подумал я, но не ответил. Ладонь с трубкой вспо- тела - Вы мне не скажете - бивни бывают у слонов обоего пола или только у самцов? - Да, - выдавил я из себя. - Что - да? - У всех, - сказал я. - Вот как? Значит, надо заказывать в отделе главного механика. Я ду- маю, они выточат. Вот только какой материал взять? - Слоновую кость, - сказал я. - Чудесно! Я так и думал, - воскликнул Карл. - Благодарю вас, вы мне очень помогли. Спокойной ночи... Кстати, будет лучше, если окружающие вас люди не станут проявлять излишнего интереса к слонам. "Следовательно, я должен помалкивать, - подумал я. - Хорошо, я буду молчать. И все же - зачем слон? Использовать его вместо подъемного крана нерационально, а других применений слону я не вижу". Перед сном я перелистал все книжки, где упоминалось о слонах, но ни- чего полезного не нашел. Слоны отличались от других животных силой и сравнительно высоким уровнем интеллекта. Они не могли заменять навигаци- онные приборы, работать под землей, под водой и в космосе, не могли брать след, искать мины, полдезные ископаемые и детей в доме, охваченном пожаром. Слоны не давали мяса, молока шерсти. Правда, они давали слоно- вую кость, но ведь Карл собрался делать бивни Нефертити из той же слоно- вой кости. Так что и это отпадало. Слоны ничем не могли помочь прогрес- су... За то же нам заплатят три миллиона рублей? Я заснул, мучимый неразрешимостью загадки. Отдел координации Несколько дней я жил, ощущая себя паршивым ренегатом. Я один в нашей группе знал, что мы делаем. Ребята уже забыли о нижней части ствола и осторожно называли цилиндр "изделием" или просто говорили "э т о". - Ты рассчитал э т о на изгиб? - спрашивал Андрюша. - Да о н о вроде не должно гнуться, - ответил Мыльников. Если бы они знали, что э т о - слоновья нога! Наследующий день после встречи с Непредсказуемым в зоопарке я пришел к нему в приемную и попросил секретаршу доложить. Я помнил о вызове. - Карл Карлович в исполкоме, - сказала она. - Его сегодня не будет. "Хорошо... вызовет сам, если надо", - подумал я и больше в приемную не спускался. Через неделю Андрюша ворвался в лабораторию после обеденного перерыва в крайнем возбуждении. - Тихон, - заорал он. - Ну ты даешь! Одно слово - Тихон! Тихарь! Лов- ко ты все устроил. А еще товарищ и друг! Некрасиво с твоей стороны... Он сплюнул от возмущения и уселся за коленный сустав Нефертити. - В чем дело? - спросил я. - Не прикидывайся, - строго сказал Мыльников. - Ребята, что случилось?! - взмолился я. - Ну и тихарь! - покачал головой Андрюша. - Ты приказ не читал? - спросил Мыльников. - Какой приказ? - Пойди почитай. Почитай... Сломя голову я кинулся на второй этаж к доске приказов. Там висел свеженький листок папиросной бумаги, на котором было написано: ПРИКАЗ N 129/3 По личному составу В целях упорядочения и увязки отдельных работ по теме "Нефертити" п р и к а з ы в а ю: 1. Обрразовать отдел координации с непосредственным подчинением отде- ла начальнику КБ. 2. Утвердить штатное расписание отдела координации. 3. Начальником отдела координации назначить инженера-конструктора ла- боратории N 19 тов. Первозванского Т. Л. Начальник КБКБ К. Монзиевский "Ой! - крикнул мой внутренний голос. - Не надо... - прошептал он. - За что?" Рядом стояли незнакомые сотрудники с других этажей. Они читали при- каз.
в начало наверх
- Карл мечет икру, - сказал один. - А кто этот Первозванский? - спросил другой. - Черт его знает! Видно, ловкий парень. Из конструкторов в начальники отдела... - Да... везет же людям! - В струю попал... Я бочком отошел от доски и побрел в приемную Карла. Секретарша, взглянув на меня, сказала: - Проходите в кабинет. Карл Карлович вас ждет. Это меня уже не удивило. Я чувствовал, что в скором времени под руко- водством Непредсказуемого совсем разучусь удивляться. Собственно, так оно и вышло. Карл встретил меня, будто ничего не случилось. Он сообщил, что отдел у меня будет совсем небольшой - три человека. По существу, группа. Одна- ко для повышения веса Крал решил дать группе статус отдела и подчинить лично себе. Нам выделили комнату на десятом этаже. Карл вручил мне штат- ное расписание. Там было три должности, не считая моей: инженер-эконо- мист, инженер-программист и секретарь. Рядом с должностями стояли незна- комые мне женские фамилии. - На вас ложится большая ответственность, - сказал Карл и подвел меня к голубой занавеске на стене. Он раздвинул шторки и под ними обнаружились две схемы. На первой был изображен контур слона, разделенный линиями на части. Это было похоже на схему разрубки говяжьей туши, которую можно видеть в мясных отделах гастронома. Каждая часть была снабжена номером. Соседний лист занимала блолк-схема "Нефертити". Здесь уже части слона изображались системой прямоугольников со стрелками между ними. В каждом прямоугольнике стоял номер отдела или лаборатории, ответственных за орган. На прямоугольнике, обозначавшем левую заднюю ногу, я увидел номер своей родной лаборатории. - Я ценю догадливых людей, - сказал Карл. - Насколько мне известно, в КБ имеются три человека, представляющих характер работы в целом. Это я, главный инженер и вы. Сейчас мы заканчиваем рабочее проектирование и приступаем к монтажу и отладке отдельных органов. Вы сами понимаете, что в процессе сборки всего устройства возможны всяческие неувязки и рассог- ласования. Ваш отдел должен координировать работу других отделов, чтобы мы смогли в кратчайшие сроки смонтировать машину и провести испытания. - А в чем они будут заключаться? - спросил я. - Это отдельный разговор, - сказал Карл. - Сначала нужно собрать. Ва- ши сотрудники по роду своей работы будут иметь полную информацию. Поза- ботьтесь о неразглашении. Карл сел в кресло, и в его облике появилось нечто неофициальное. - Не робейте, - сказал он, улыбаясь. - Это прекрасно, что вы разводи- ли свинок и знаете, где у слона хвост. Нам нужно сделать замечательного слона. Заме-чательного! - повторил Карл, зажмурившись. - Неужели мы не сможем сделать такую простую машину, как слон?.. Но нам нужен такой слон, чтобы родная мама, как говорится, не отличила его от настоящего. Чтобы его искусственное происхождение можно было определить только при вскрытии, - засмеялся Карл. Я вздрогнул, весьма живо представив себе картину вскрытия слона. - Это вопрос престижа и, если хотите, принципиальный вопрос. Пора на- нести решительный удар по идеалистам! - воскликнул Карл, вскакивая с кресла. - Идите и работайте! Я пошел на десятый этаж и отыскал комнату своего отдела. Там устраи- вались три мои новые сотрудницы. Они обживали комнату. Женщинам очень важно, чтобы на работе было уютно. - Здравствуйте, - сказал я. - Меня зовут Тихон Леонидович. Я назначен начальником отдела координации. Самая молоденькая, конечно, хихикнула. А две другие, постарше, выпря- мились и оценивающе посмотрели на меня. Мне стало не по себе. Я понял, что не оправдал их первых ожиданий. Мы познакомились. Самая старшая, женщина лет пятидесяти, была прог- раммисткой. Звали ее Варвара Николаевна. Экономиста лет тридцати пяти звали Людмилой, причем отчество она скрыла. Секретарша именовалась Галей и была молоденькой девушкой спортивного вида с мальчишеской стрижкой. Женщины вытирали пыль со столов, развешивали занавески, расставляли на полках какие-то папки и книги. Я тоже занялся хозяйством. Настроение у меня было самое мрачное. Я с трудом представлял себе характер новой работы и взаимоотношения с подчиненными. До сих пор под моим руко- водством не было никого, кроме маминых кошек. Я всегда предполагал, что руководить женщинами непросто. Действительность подтвердила самые песси- мистические прогнозы. После того как я рассказал сотрудницам о задачах отдела и предупредил о неразглашении, начался процесс деятельности. Он начался со скрытой борьбы за влияние. Мои сотрудницы, как я догадался, старались установить надо мною контроль. Я угадывал их ходы, но это не меняло сути дела. Жен- щины с первого взгляда поняли, что в лидеры я не гожусь, и каждая стара- лась занять вакансию. Внешне все выглядело безобидно. Галочка козыряла молодостью и комсо- мольским задором. Людмила пустила в ход бывшую молодость и красоту, а также приобретенный с годами интеллект, Варвара же Николаевна имела большой опыт и несомненные деловые качества. Очень скоро каждая приобрела собственную манеру обращения с начальни- ком. Галя звала меня по имени-отчеству и ан "вы", Людмила быстро перешла на "ты" и называла Тишей, что давало ей некоторые преимущества, а Варва- ра Николаевна обращалась то на "ты", то на "вы" и звала только Тихон. - Тиша, как тебе понравился последний Катаев? - спрашивала Людмила. А я, надо сознаться, не читал даже предпоследнего Катаева и был зна- ком только с книжкой "Белеет парус одинокий", которая в детстве мне нра- вилась. Поэтому я уводил разговор от интеллектуальных тестов и старался максимально приблизить его к работе. Это удавалось плохо. Поддерживала меня только Варвара. - Тихон, как вы считаете, нам нужно программировать режимы функциони- рования хобота? От таких слов Галочка и Людмила скисали. Мы с Варварой принимались обсуждать хобот - как он стыкуется с голо- вой, изгибается и производит захват предметов. Варвара Николаевна рабо- тала по старинке, с увлечением, и это мне нравилось. Однако почему-то не нравилось двум другим женщинам. Мне казалось, что лидерство среди подчи- ненных по праву должно принадлежать Варваре - она старше, опытнее и зна- ет толк в деле. Но скоро я понялл, что не так все просто. Людмила и Га- лочка образовали молодежную коалицию и стали медленно сживать Варвару со света. Это делалось так тонко, что я едва замечал. - Варвара Николаевна, а сколько стоил сахар до войны? - с самым не- винным видом спрашивала Людмила за чаем. Мы пили чай два раза в день. Вопрос, конечно, дурацкий, но подвоха я не чувствовал. И лишь когда Варвара, мгновенно подобравшись, сухо отвечала: "Не помню", до меня до- ходило. - Вчера видела по телевизору Игуменскую, - сообщала Галочка. - Ох, простите, Варвара Николаевна! - спешно извинялась она, но Варвара уже швыряла ложечку на стол и удалялась на рабочее место. Тут уж я совсем ничего не понимал и только потом где-то в кулуарах узнавал, что к актрисе Игуменской несколько лет назад ушел муж Варвары, кинооператор. Таким образом, война велась на местности, очень хорошо знакомой Людмиле и Галочке, то есть далеко от дела. Там Варвара вела се- бя неуверенно. Зато она брала реванш в профессиональной области. - Люся, когда вы мне сдадите методику определения экономической эф- фективности изделия? - спрашивала она. - Мне нужно считать. Людмила бледнела и зарывалась в справочники. Естественно, что ничего относительно экономической эффективности искусственных слонов она там не находила. С грехом пополам она подсчитала себестоимость отдельных орга- нов и зашла в тупик. Экономичность и окупаемость слона не поддавалась исчислению. Таким образом Варваре удавалось притушить экономиста, и она бралась за секретаршу. - Галя у нас молодец, - говорила она с добродушной ненавистью. - Она сократила количество ошибок в слове "компьютер" с четырех до двух. В прошлой инструкции для ВЦ она напечатала "кампутьир". И Галочка проглатывала. Если бы я сидел в отделе с утра до вечера, то навсегда приобрел бы нервный тик и отвращение к женщинам. Слава Богу, я часто отсутствовал. Я бегал по этажам КБ-квадрат и координировал. Я получил доступ во все отделы и лаборатории, впервые окинул общим взором нашу контору и изумился. Ну, хозяйство, сами знаете, у нас плановое. Это само по себе хорошо. Требуется только одна мелочь - чтобы планы были мало-мальски разумными. Наш плановый отдел распределил деньги между отделами, а начальство выдало тематику. Подошел конец полугодия, и выяснилось, что план мы выполнили и даже перевыполнили. Деньги все реализовали. Но с тематикой обстояло неважно. Сделали что попроще в большом количестве. Ушей слепили семь штук. Произ- вели два хобота, четыре сердца и пять ног. Бивней выточили на целое ста- до. С мозгом обстояло хуже. Мозга не было. Одно полушарие заканчивали, за второе еще не брались. Печень отсутствовала. Зато имелось три глаза. Мне предстояло координировать сборку Нефертити. Получалось странное животное с тремя глазами, на пяти ногах, обросшее бивнями наподобие как- туса. Так называемый натуральный слон. Но главное - по деньгам отчитались. Я пошел к Карлу и доложил обстановку. Сказал, что слон получается че- ресчур модерновым. Карл прочитал список органов и задумался. - Может быть, осилим слоновью семью? - вдруг загорелся он. - На семью необходима хотя бы одна голова, - сказал я. - Да-да, - сказал Карл. - Это вы точно подметили... Ничего! План мы выполнили, финансирование нам не закрыли. Навалимся все вместе на узкие места. Народ у нас молодой и горячий. Да, вот что я хотел спросить. Хо- дят слухи, что мы слона делаем, Тихон Леонидович. Откуда бы им взяться? Не утекает ли информация? - Этого не может быть, - твердо сказал я. - Ну-ну... - сказал Карл. И надо же - в тот же вечер в гастрономе, когда я покупал зеленый го- рошек у своей соседки Лидии, она меня спросила: - Ты это не для слона? - Какого слона? - спросил я холодея. - Ну, какого вы мастерите. Это она через весы меня спрашивает. А в очереди народ. - Откуда ты знаешь? - прошипел я. - Да все знают, - пожала плечами она. И очередь охотно подтвердила: все знают - и даже больше меня. Знают, что слон необходим для нужд сельского хозяйства области. Он один заменя- ет трактор, автокран, картофелеуборочный комбайн, паровой каток и пред- седателя колхоза. Налицо была не только утечка информации, но и ее переработка. Окончательно добила меня мама. Она сказала: - Сын, мне не нравится ваша затея со слоном. Она может повлиять на отношения с африканскими странами. - Почему? - спросил я. - Вы нарушаете приоритет. У вас есть лицензия? - Черт с ней, с лицензией! Кто сказал тебе про слона? - Иван Петрович. - А он откуда знает? - Сын, сколько женщин у тебя в отделе? - спросила мама. - Три... - Этого вполне достаточно, - заявила мама. - Поверь мне. "Значит, я полный болван", - подумал я. Целый месяц я координировал на десяти этажах нашего КБ, выкручивался и изворачивался, называл уши, глаза и ноги "изделиями", врал, что мне ничего не известно, а все уже знали. Все знали и смеялись надо мною. Особенно, вероятно, наши - Андрю- ша и Мыльников. Они до сих пор не верили в мою полную непричастность к собственному повышению. Оставалось сделать вид, что ничего не случилось. И мы все в КБ про- должали делать такой вид, в то время как город вовсю говорил о слоне. Мы знали - что мы делаем, но мы также знали, что знать нам этого не полага- ется. Аветик Вартанович Близилось начало сборки Нефертити, а я все не мог проникнуться вели- чием идеи. Да что там величием! Я не понимал саму идею. Обывательские слухи относительно сельскохозяйственной направленности нашего слона были досужим вымыслом. У нас ведь чуть что - сельское хозяйство вспоминают. Я не принимал слухи всерьез.
в начало наверх
Вдобавок меня мучило какое-то подспудное беспокойство. Какие-то мо- ральные угрызения. Я не понимал их причины, но мысль о том, что мы бес- церемонно вторгаемся в область живого, угнетала меня. С одной стороны, я был приучен к всемогуществу человеческого гения, а с другой - интуитивно ощущал тайну жизни. Какая там тайна! Мозг на интегральных схемах, питание организма про- исходит посредством преобразования химической энергии в электрическую, сердце-насос охлаждает слона. Да-да, в сосудах Нефертити должна была течь обыкновенная дистиллированная вода. Глаз был на фотоэлементах. Ну, допустим, мы выполним задание министерства и сделаем слона, внеш- не не отличимого от настоящего. А дальше?.. После долгих раздумий философского характера я решил пойти к Папазя- ну. Я разыскал его домашний адрес, купил две бутылки армянского вина и субботним вечером отправился в гости. Мне повезло. Папазян был дома. Аветик Вартанович несколько постарел и обрюзг. С первого взгляда было ясно, что в его семейной жизни изменений не произошло. Он узнал меня сразу и без лишних слов пригласил в комнату. Холостяцкое жилище Папазяна было увешано фотографиями зверей. Папазян уселся на тахту и оказался на фоне стены. Его большая голова потерялась среди зверей. - Вот какой Тиша стал, совсем большой, - ласково бормотал Папазян, поглядывая на меня. - Аветик Вартанович, у меня к вам серьезный разговор, - сразу начал я, доставая из портфеля вино. Аветик шумно вздохнул и отправился на кух- ню. Он принес кусок сыра и два стакана. Я налил вино в стаканы, мы тепло чокнулись и выпили. - Слушаю тебя, дорогой, - сказал Папазян. - Я сейчас работаю в КБ у Монзиевского, - начал я. - Вы что-нибудь знаете о нашей организации? Папазян испустил короткий стон. Его лицо стало скорбным. Он почмокал губами, покачал головой и сказал: - Лучше бы я не знал. Докатился Тиша, да? Так любил зверей, ай-яй-яй! Живого слона решил смастерить, какой молодец! - Ага, значит вы уже знаете? - сказал я с облегчением. Мне удалось избежать разглашения. - Я знаю? - возмутился вдрег Папазян. - Куда бы вы без Папазяна? Но я Карлуше сразу сказал: "Ничего у тебя, дорогой, не выйдет. У господа Бога вышло, да и то один раз..." - Карлуша - это... - осторожно начал я, догадываясь. - Ну Карл ваш, Карлуша, я же говорю... - Аветик Вартанович, я же ничего не знаю! Ей-богу! Зачем, что, поче- му? Не понимаю... заныл я. Папазян отхлебнул вино и прикрыл глаза, прислушиваясь, как оно совер- шает легкий путь в организм. - Карлуша... - медленно начал он, не открывая глаз, - хочет... Он хо- чет... Тут раздался звонок в дверь. Папазян пошел открывать. "Карл пришел", - почему-то мелькнуло у еня в голове. И действительно это был Непредсказуемый, которого, таким образом, мне удалось предсказать впервые. Он вошел в комнату по-свойски. Видимо, не раз здесь бывал. Из-под мышки у Карла торчала бутылка армянского коньяка "три звездочки", а в руках был пакет с яблоками. Мы с Карлом сделали вид, что встреча нас не удивила. Оказалось, что Монзиевский и Папазян - старые друзья, еще с войны. Непредсказуемый уселся за стол и открыл коньяк. - Понимаешь, Карлуша, это мой бывший ученик, - словно извиняясь, ска- зал Папазян. - Я знаю, - сказал Карл. - Именно поэтому я сделал его начальником отдела. Так чего же хочет бывший ученик? Я, как часто со мной бывает, потерял способность связно говорить и начал мямлить, как выражается моя мама. - Да я... Со слоном, значит... Мне непонятно... - Что именно? - спросил Карл. - Вот-вот! - оживился Папазян. - Объясни, Карлуша, своему сотруднику. Я думал, у вас все знают, да? - Что ты говоришь, Аветик? - я мягким укором сказал Карл. - Давайте выпьем за нашу Нефертити, которая будет лучшей и умнейшей слонихой в ми- ре. - Чуело, - буркнул Папазян. - Ошибаешься, Аветик. - Электронное чучело, - упрямо повторил Папазян. - Ну, мы посмотрим. Ладно?.. За Нефертити! Мы выпили за Нефертити, и Кардл, встав из-за стола, принялся расхажи- вать по комнате, весело поглядывая на фотографии зверей. Затем он потер ладони одна о другую и начал говорить. - Чем человек отличается от животного? - сказал Карл и посмотрел на носорога. - Разумом? Способностью трудиться? Способностью изготовлять орудия труда?.. Нет, нет и нет! Прежде всего - языком. Наличием второй сигнальной системы. Это раз... Передовая наука, - сказал он гордо, так что сразу стало понятно, кто ее олицетворяет, - передовая наука давно пришла к выводу о принципиальной неразличимости естественного и ис- кусственного интеллекта. Это значит, что мы можем построить машину, не отличимую по интеллектуальным параметрам от человека или животного. Карл сделал жест рукой, объединяющий зверей на стенах и нас с Папазя- ном. - Следовательно, - продолжал он, снова наливая коньяк и возобновляя прогулку по комнате со стаканом в руке, - следовательно, пришла пора распространить вторую сигнальную систему на все живое. Мы не можем нау- чить зверей и птиц говорить. Такие попытки были и закончились неудачей. Но мы можем создать искусственный организм, снабдить его человеческим языком и использовать в качестве переводчика между нами и животным ми- ром. Говорящие птицы, рыбы, говорящие собаки и слоны - насколько они расширят наши возможности и объединят все живое на основе человеческого языка! Карл сделал паузу, обвел нас взглядом и отхлебнул коньяк. - Пятая колонна, - сказал Папазян. - Шпионы в животном мире. - Я тебе удивляюсь, Аветик, - сказал Карл. - Обман получается, - твердил Папазян. - Поразительная узость мышления! - вскричал Карл. - Тебе не нравится торжество разума? Зачем ты цепляешься за идеалистические штучки? Разум настолько могуч, что может познать себя до конца и воспроизвести ис- кусственно. - Дорогой, ты понимаешь себя до конца? - Что касается логики мышления - да! - заявил Карл. - Эмиции и жела- ния мне не всегда понятны, но я стараюсь управлять ими. Или пренебрегаю. Папазян с сомнением почмокал губами. - Вам-то, надеюсь, это понятно, Тихон Леонидович? - спросил Карл. - Да! - с готовностью вслух ответил мой разум. "Не совсем", - уклон- чиво отвечали про себя чувства. - Ну и прекрасно. А он, - Карл кивнул на Аветика Вартановича, - убе- дится в нашей правоте после испытаний Нефертити. - Но почему все же именно слон? - спросил я. - Достаточный объем для размещения аппаратуры. С миниатюризацией у нас пока еще неважно. Попробуйте-ка сделать искусственного комара, - сказал Карл. - Это первое... Высокий интеллект естественных слонов, изб- ранных для контакта. Это второе. И, наконец, третье - имеется удобный объект для общения по кличке Хеопсв хозяйстве Аветика Вартановича. - Ох, Карлуша... - покачал головой Папазян. - За что я тебя люблю? - засмеялся Карл, садясь на тахту рядом с Па- пазяном и обнимая его за плечи. - Что-то в тебе есть, Аветик, ей-богу! Давай выпьем! Я шел домой. Армянский коньяк переливался во мне всеми цветами раду- ги. Я испытывал эйфорию Идея Карла о контакте с животным миром показа- лась мне чрезвычайно заманчивой и даже благородной. Это стояло в одном ряду с проблемой контакта между цивилизациями. Электронные звери, не от- личимые от настоящих, распространяются по земле, рыбы поплывут в океа- нах. Они не только собщат нам о своих живых братьях, но и расскажут им о людях на своем языке. Мы объединимся и поймем друг друга до конца. Перед самым домом дорогу мне перебежала черная кошка. - У, зараза! - крикнул я, пытаясь догнать и пнуть ее ногой. Нет, нелегко нам будет наладить контакты! Когда мы прощались, Папазян шепнул мне, чтобы я зашел к нему завтра в зоопарк. На следующее утро я отправился. Папазян ждал меня в своем ма- леньком кабинете. Без долгих разговоров мы пошли к Хеопсу. Был жаркий летний день. В зоопарке бегали дети с мороженным. Возле вольера Хеопса была плотная толпа. Хеопс неподвижно стоял поодаль, глядя поверх людей. Его приманивали булками и конфетами, звали к ограждению, но он оставался безучастен. Хобот Хеопса раскачивался, будто тяжелая цепь. - Думает, - сказал Папазян, посмотрев на слона с грустной любовью. - О чем? - спросил я. - О чем, Тиша, все думают? О счастье... Вот сделаете вашу слониху, она вам и расскажет, о чем слоны думают. Дети бросали Хеопсу конфеты. Слон нехотя подобрал одну, отправил в рот и побрел к ограждению, как на службу. Толпа заволновалась, в слона полетели булки. - Одинокий он... Старый стал, совсем одинокий, - сказал Папазян, и глаза его подернулись влагой. - Скучно ему, Тиша, понимаешь? Я потому согласился, что жалко его. - На что согласились? - не понял я. - На контакт согласился, - важно сказал Папазян. - На контакт. Слони- ху вашу поместят к нему для общения. Я тебя прошу по-дружески - следите за ней. Боюсь, обидется Хеопс, не переживет. Подсунем куклу вмсто чело- века... то есть слона. Помягче ей характер сделайте, поласковее, Тиша. Понимаешь? Аветик Вартанович волновался и сопел, глядя, как Хеопс вяло расправ- ляется с булками. - Думаешь, ему булки хочется? Он тактичный слон, Тиша. Людей не хочет обижать. Люди пришли в воскресенье, хотят слона кормить, радоваться хо- тят. Он работает... Мы прошли вдоль клеток и вольеров. Папазян отдувался, бормотал что-то, иногда делал в блолкноте какие-то пометки. Звери провожали его глазами. - С другом и в клетке хорошо, - сказал Папазян. - Можно жить... Жить можно. Он остановился у клетки, где жили лев с львицей. - Ахиллес Бенедиктович, дорогой, какие жалобы? - обратился он ко льву. - Мясо свежее? Лев зевнул и сделал движение, будто пожал плечами. - Из Ростова пишут, у сына львенок родился. Дедушкой стали, поздрав- ляю, - серьезно сказал Аветик. Лев посмотрел на львицу с затаенной любовью. Она подошла к нему и легла рядом. - Он понимает? - спросил я. - Ш-ш! - приложил палец к губам Папазян, поспешно отводя меня от клетки. - Обидится смертельно! Подумает, что Аветик профанов к нему во- дит, - зашептал он. - Прости, пожалуйста! Он все понимает. И все они - все понимают, - внушительно произнес Папазян. Монтаж Нефертити Прошло еще два месяца, наступила осень. Мы взяли обязательство - к концу третьего квартала закончить монтаж Нефертити. Я бегал по КБ-квад- рат, вернее - летал на лифте с полным реестром всех органов и частей те- ла слонихи. Это называлось спецификацией изделия. Я ставил галочки рядом с наименованием готовой продукции. Ее свозили в сборочный цех на первом этаже и раскладывали по порядку. Глаза слонихи я сам лично доставил на место в кармане. Они были упа- кованы в полиэтиленовые мешочки. Это были красивые голубые глаза. Когда я положил их рядышком на полку, они равнодушно посмотрели на меня сквозь прозрачную пленку. "Ты у меня еще поглазеешь!" - с неожиданной злобой подумал я. Вообще, глядя на груды упакованных частей Нефертити, я все более проникался не- любовью к нашему предприятию. Карл же Непредсказуемый откровенно радо- вался. Он регулярно заходил на склад готовой продукции и рассматривал органы, повизгивая от удовольствия. Надо сказать, ребята постарались. Желудок, печень, пищеварительный тракт радовали изяществом и экономич- ностью форм. Наши химики нахимичили в желудке отличный генератор элект- роэнергии. Желудок мог переваривать любую органику - даже яды. Он из всего вырабатывал постоянный ток напряжением тридцать шесть вольт. Не- фертити была низковольтной слонихой - из соображений техники безопаснос-
в начало наверх
ти. Шедевром технической эстетики был скелет, изготовленный в отделе главного механика. Его выточили из легких титановых сплавов. Я сваливал готовые ребра, берцовые кости и позвонки в блестящую груду. Они приятно звенели. Наконец все галочки были поставлены. В сборочном цехе лежала слониха в разобранном виде. В соседнем помещении возвышался огромный гипсовый слон, изваянный Кембриджем. Его использовали как модель для изготовления пластиковой шкуры. Кембридж постарался на славу. Слониха получилась без всяких формалистических вывертов, слегка кокетливая, с модным удлиненным хвостом. Ребята из отдела оболочек ползали по гипсовому слону и снимали разме- ры. Очень скоро скульптура стала серой и блестящей на выпуклостях. Мои девицы из отдела коррдинации собирали и систематизировали техни- ческую документацию на отдельные органы. Варвара Николаевна моделировала на ЭВМ переходные процессы. Здесь вкратце нужно разъяснить основные принципы работы искусственных слонов. Как я уже говорил, питание Нефертити было электрическим, с гене- ратором в виде желудка. Привод ног, головы, ушей и хвоста, осуществлялся на электромоторах со сложной схемой трансмиссий. Система охлаждения гна- ла по сосудам слона дистиллированную воду. Отходы энергетической системы удалслись также, как у натуральных слонов. Центром управления был компьютер, помещенный в ерепной коробке. Подобно настоящим слонам. Не- фертити обладала пятью чувствами - зрением, слухом, осязанием, обонянием и вкусом. Датчики органов этих чувств снабжали мозг информацией. В об- щем, все примерно, как в природе. Однако у Нефертити были и нетрадиционные элементы, предназначенные специально для общения с человеком, - неболльшая УКВ-радиостанция для дистанционного управления и обмена информацией в телеграфном коде и син- тезатор речи, помещенный в хоботе. Антенны радиостанции были вмонтирова- ны в бивни. Системы самовоспроизведения предусмотрено не было. Ее устройство пре- восходило наши возможности. Существовало два режима работы: программный и автономный. В первом режиме Нефертити подчинялась командам, передаваемым по радио, а во вто- ром сама вырабатывала программу поведения, исходя из обстоятельств. За- пуск и выключение слонихи были дистанционными. На всякий случай был пре- дусмотрен механический выключатель. Он находился в хвосте. Нефертити можно было включить и выключить, как торшер, слегка потянув за хвост. Я добился расширения своего отдела на две штатные единицы и перевел к себе Андрюшу и Мыльникова. Я хотелл загладить свою вину. Они поворчали, но согласились. Им обоим было интересно заниматься монтажом и испытания- ми. Как всегда, последние дни перед началом сборки прошли в беготне и ру- гани. Все время не хватало каких-то мелочей: то ресниц, то позвонка, то круглых гладких ногтей на ноги. Наконец все было в наличии. Я доложил Карлу о комплектности Неферти- ти. Карл спустился на первый этаж и заложил первый позвонок в основание скелета. Вокруг стояла монтажная бригада. - Сегодня мы открываем новый этап эволюции, - сказал Карл. - Нам вы- пала честь первыми переступить гарницу, отделяющую живое от неживого. Поздравляю вас, товарищи! Мы вежливо поаплодировали. Карл вскинул голову и ушел к себе в каби- нет. И началось! Монтажная бригада кинулась к деталям Нефертити, как пер- вобытное племя к поверженному мамонту. Разница состояла в том, что племя обычно растаскивало мамонта на куски, а мы собирались заняться как раз обратным делом. Два дня мы собирали скелет. Нефертити стала напоминать ископаемый экспонат зоологического музея. Затем мы принялись за механику - привод ног, головы, ушей и так далее. Одновременно с монтажом я испытывал рабо- ту отдельных органов. Электромоторы подключили к сети в тридцать шесть вольт, и я заставил скелет Нефертити исполнить легкий танец. Кости весе- ло звенели. Ликованию бригады не было предела. С каждым днем облик Нефертити менялся. Пустоты заполнялись внутренни- ми органами, соединенными системой трубок и проводов. По ночам мне сни- лись картинки из анатомического атласа. Но спать удавалось редко. Работа велась в три смены. Пришлось помучиться с синтезатором речи. К тому времени в титановый череп слонихи уже было вставлено управляющее устройство, синтезатор не без труда засунули в хобот, и мы с Андрюшей принялись его настраивать. Мы ввели в память текст детского стишка и потребовали выдать его на син- тезатор. В сборочном цехе наступила мертвая тишина. Все уставились на хобот Нефертити, который был примотан куском проволоки к ближайшей водопровод- ной трубе. Женщины из моего отдела, прослышав, что Нефертити собирается говорить, тоже прибежали в сборочный цех. Я включил контрольный магнитофон и сказал: - Пробы синтезатора. Вариант один. Включаю... В голове Нефертити что-то еле слышно щелкнуло и из хобота послышался простуженный мужской голос: - Нафа Тафа хр-хр пафет. У-хр-хр в рефку мяфик. Тифо Тафочка - не пафь! Не утофет в хр-хр мяф! - Это Сидоров из четвертого отдела, - сказала Людмила. - Это его го- лос. - Естественно, - пробормотал я. - Он производил первичную настройку синтезатора. И еще при насморке... Андрюша, подкрути высокие частоты. Андрюша подкрутил потенциометр, и Нефертити сообщила свистящим шепо- том: - Наса Таса тс-тс пасет... Потом мы услышали, что "наша Таша пш-пш пашет" и так далее. - Ребята надо сменить голос, - решительно заявила Людмила. - Неферти- ти все-таки женщина. - Ладно. Будем настраивать на твой тембр, - сказал я. Людмила, гордясь, двинулась к синтезатору. - Наша Таня громко плачет, - сказала она голосом учительницы первого класса. Андрюша покрутил потенциометры. После трех-четырех попыток Нефертити произнесла все четверостишье победоносным голосом Людмилы. - Не утонет в речке мяч! - с выражением закончила она и, подумав, до- бавила: - Мяч не утонет согласно закону Архимеда. Мы слегка остолбенели. - Тише, Танечка, не плачь, крошка, - закричала Нефертити и рассмея- лась интеллектуальным смехом Людмилы, который мне порядочно надоел. Вероятно, Нефертити была потрясена не меньше нашего открывшимися язы- ковыми возможностями. Отсмеявшись, она принялась тараторить четверости- шие на все лады с пулеметной скоростью. - Выруби ее! - крикнул Андрюша. - Не могу! И тут я понял, что нам предстоят большие трудности. Я подумал, что мысль сделать Нефертити женщиной была опрометчивой. Я выдернул вилку из розетки, лишив Нефертити дара речи. - Спасибо, Люся, - сказал я. - Вы свободны. Женщины ушли разносить по КБ весть о потрясающих речевых способностях слонихи. - Ничего, мы ее выдрессируем, - угорожающе заметил Мыльников. Андрюша с сомнением покачал головой. Вскоре внутренности были собраны, и ребята из отдела оболочек приво- локли огромную серую шкуру, которая была похожа на армейскую палатку. Шкура была из мягкого пластика, подверженного искусственному старению. На брюхе она застегивалась на молнию. Когда ее натянули на Нефертити, морщин было более чем достаточно. На заключительную операцию сборки, которая состояла в установке бив- ней, снова явился Карл. Он собственноручно привинтил бивни, отступил на несколько шагов и прошептал: - Конгениально Богу... Перед нами стоял натуральный слон - совершенно неподвижный, с голубы- ми, живыми и любопытными глазами, с волосками, торчавшими из толстой складчатой кожи. Удивительно, что он не был похож на чучело, а именно на живого слона, погруженного в полную неподвижность. - Завтра в девять - полевые испытания, - объявил Карл и отпустил на- род. В сборочном цехе остались только мы с ним, не считая Нефертити. Карл ходил вокруг слонихи, не в силах скрыть восхищение. Он гладил ее по круглым бокам, теребил мягкие уши, привставая на цыпочки, покачивал хобот, который упруго и плавно колебался. Его волнение передалось мне. - Знаете, с чего я начал, Тихон Леонидович? - сказал Карл и счастливо взвизгнул. - С мыши Шеннона! На втором курсе института я собрал схему, которая называлась "мышь Шеннона". Это была маленькая тележка на коле- сах, которая самостоятельно находила путь в лабиринте... Ну, вы этого уже не помните, это было на заре кибернетики. Моя мышь находила дорогу в лабиринте быстрее живой мыши. Не сомневаюсь, что Нефертити превзойдет естественного слона по многим параметрам. - По каким, например? - осторожно спросил я. - Она будет сильнее, умнее и надежнее, - сказал Карл. - Надежнее для кого? - опять спросил я. Карл непонимающе взглянул на меня. - Как это? - спросил он. - Понимаете, когда говорят "надежный человек" - это значит, что он надежный для других людей. На него можно положиться. А надежный слон?.. Карл улыбнулся. - Идеализм, Тихон Леонидович, - сказал он, дотрагиваясь пальцем до моего плеча. - Надежный человек, надежный слон, надежный автомат суть устройства, способные работать при большом уровне помех. Карл не ушел домой до утра. Мне было неудобно его покидать, и мы про- сидели рядом со слонихой в мягких креслах, изрредка погружаясь в дремо- ту, потом просыпаясь, разговаривая за чашечкой кофе и строя фантастичес- кие прожекты. - Мы сотрем все грани, - говорил Карл. - Земля будет населена единым сообществом автоматов, животных и людей. Не исключено, что животные под воздействием наших автоматов освоят человеческий язык. Единый язык и единая совокупность живого и искусственного разума! - А что это даст? - спросил я. - Ну как же! - воскликнул Карл, одушевляясь. - Мы живем в антагонис- тическом мире. Животные разных пород, люди и животные, люди разных наци- ональностей и вероисповеданий сталкиваются, воюют и борются. Мы, как ще- бенка в огромном барабане, тремся друг о друга острыми углами. А почему? Исторические предрассудки, страсть, глупость и эгоизм. Автоматы будут этого лишены. Они распространятся между нами как мягкая и уная смазка. Они все поймут и все объяснят. - Но они же будут учиться у людей? - Они не всему будут учиться, - холодно сказал Карл. - Их не все бу- дут учить, а лишь люди, обладающие исключительными умственными и мо- ральными качествами. И он откинулся в кресле, прикрыв глаза. - Мы первые, - сказал Карл после паузы. - Первыми быть страшно, Тихон Леонидович. Не всем это по плечу. Я посмотрел на Нефертити. В полумраке сборочного цеха ее фигура выси- лась черной горой, и только края ушей слегка шевелились, колеблемые вет- ром потолочных вентиляторов. Испытания В девять часов утра Нефертити автокраном погрузили на платформу, нак- рыли брезентом, как пушку, и огромный "Кировец" вывез е из ворот нашего КБ. Впереди на черной "Волге" ехал Карл. Позади платформы в "рафике" следовала наша группа. Мы торжественно проследовали по городу, возбуждая любопытство прохо- жих. В десяти километрах от города был оборудован испытательный полигон. Он представлял собою огороженный участок поля размером три гектара с не- большой рощицей. Ограда была бетонная. У ворот полигона была дверь в подземный наблюдательный бункер. Нефертити завезли на полигон, сняли с платформы и поставили посреди лужайки с копной сена и бетонным бассейном с водой. День был великолеп- ный - апогей бабьего лета. В чистом воздухе плавали длинные мягкие пау- тинки. Для начала Нефертити заправили, то есть ввели ей в пасть несколько охапок сена, чтобы мог начать работу химический электрогенератор. Мы спустились в бункер и прильнули к наблюдательной щели. - Ключ на старт. Программный режим, - скомандовал Карл. - Есть кллюч на старт, - отозвался Андрюша. Он был оператором. - Пять, четыре, три, два, один, - медленно начал считать Карл в мерт-
в начало наверх
вой тишине. Он сделал паузу и выдохнул: - Пуск! Андрюша нажал кнопку, послав Нефертити импульс запуска. Слониха не шевелилась. Андрюша передал команду "Шаг вперед". Неферти- ти была неподвижна, как копна сена. - Вечно это электроника! - воскликнул Карл. - В чем дело? - Сигнал запуска не отработан, - доложил Андрюша. - Еще раз! Андрюша повторил запуск с тем же успехом. - Что будем делать? - строго спросил Карл, обводя взглядом при- сутствующих. Я понял, что требуется совершить маленький подвиг. Потребность в ма- леньких подвигах возникает довольно часто. Особенно когда имеешь дело с электроникой, механикой или экономикой. В данном случае подвела электро- ника. Маленький подвиг не любит ждать и не выбирает. К нему не готовишься всю жизнь. К нему вообще не готовишься. Он может обрушиться на тебя в любую секунду и, если ты оказался рядом, потребовать героизма. Совершая маленький подвиг, становишься маленьким героем по обязанности. Главное - это оказаться в нужный момент на нужном месте. На нужном месте оказался я. Я сделал шаг вперед и сказал: - Я пойду и включу ее. - Каким образом? - удивился Карл. - За хвост, - сказал я. - Ах да! Я совсем забыл! У нас же резервирована система запуска, - пробормотал Карл. - Конгениально Богу! Я уже направился к выходу из бункера. - Тихон Леонидович, осторожнее! - сказал Карл. - Эта штука вестит три тонны. Нельзя сказать, что эти слова меня взбодрили. Я вылез наружу и напра- вился по траве к Нефертити, стоявшей метрах в семидесяти. Над полем парил удивленный коршун. Он наблюдал за испытаниями. По мо- ему лицу скользнула паутинка с легким паучком на кончике. Пахло сырым сеном и почему-то грибами. "Электронный паучок, электронный коршун, электронные грибы..." - тупо повторял я про себя, приближаясь к Нефертити. Это успокаивало. Из-под моего башмака выскочила электронная полевая мышка и юркнула в норку. Я подошел к Нефертити и посмотрел ей в глаза. В них было терпеливое ожидание Отполированные бивни с антеннами внутри смотрели на меня, как дула спаренного пулемета. - Что жже ты ласточка работать не хочешь? - ласково обратился я к слонихе. Затем я обошел ее, ощущая себя дрессировщиком в цирке, эффект- ным жестом взялся за кончик хвоста и потянул его книзу. Что-то щелкнуло. И сейчас же в брюхе Нефертити заурчало. Это начал работать генератор. - Назад! - страшным голосом крикнул из бункера Карл. Чувство собственного достоинства не позволило мне бежать. "Лучше я погибну!" - подумал я, повернулся и не спеша пошел к бункеру. "Только не оглядываться", - приказал я себе. Сзади булькало и урчало. Через несколько секунд я попал в объятия товарищей. - Продолжаем работу! - крикнул Карл. - Два шага вперед! - Есть два шага вперед! - радостно крикнул Андрюша и послал сигнал. Нефертити подняла правую ногу, потом, немного подумав, опустила ее и начала движение с левой ноги. Она сделала два шага, остановилась и пос- мотрела в нашу сторону. - Команды на поворот головы не было! - раздраженно сказал Карл. - Что за самодеятельность! Нефертити отвернулась. - Напряжение падает, - сообщил Андрюша, взглянув на контрольный при- бор. - Автоматический поиск и прием пищи, - приказал Карл. Нефертити, приняв команду, потрусила к ближайшей копне и принялась закидывать охапки сена в рот. - Ест! - восхищенно выдохнул Карл. - Напряжение в норме, - объявил Андрюша. Затем Нефертити, подчиняясь нашим командам, проделалато вроде не- большой физзарядки. Она поднимала ноги, махала хоботом и качала головой. Двигательная система была в полном порядке. - Карл Карлович, может быть, попробуем автономный? - умоляюще сказал я. - Сам знаю, - сквозь зубы сказал Карл, не отрываясь от щели. Он дал команду, и Андрюша послал слонихе сигнал на включение автономного режи- ма. Нефертити была впервые предоставлена самой себе. Она остановилась в задумчивости, потом сорвала хоботом ромашку, под- несла ее к глазам, рассмотрела и лихим жестом заправила за ухо. Затем слониха обвела взглядом местность и направилась к нашему бункеру. Не доходя несколько шагов до смотровой щели, она вытянула к нам хобот и дружелюбно сказала голосом Людмилы: - Тише, Танечка, не плачь!.. Сидоров, закапай нос нафтизином! - Черт те что! Сколько мусора оставили в башке! - воскликнул Карл. - Тихон Леонидович, вы не могли стереть всю эту дребедень? - Все равно скоро засорится, - пожал плечами я. - Конечно, засорится при общении с вами, - язвительно парировал Карл и прокричал в щель, обращаясь к слонихе: - Нефертити, иди гуляй! Гуляй! - А ты кто такой? - внезапно спросила Нефертити. - Я твой хозяин. Меня зовут Карл, - внятно, как на сеансе гипноза, произнес Непредсказуемый. - Карл у Клары украл кораллы, - без запинки ответила Нефертити. Карл поперхнулся. В испытательной группе произошло замешательство. - Тихон Леонидович, - сказал потерявший юмор Карл. - Сегодня жду от вас объяснительную. Это вам не водевиль, а новый этап в науке. - Клянусь... - начал я, прижимая ладони к лацканам пиджака. - Не клянитесь. "Ох, как я поговорю с Сидоровым! - подумал я. - Конечно он настраивал синтезатор на скороговорках. Иначе откуда эти кораллы?" Нефертити тем временем, потеряв к нам интерес, направилась к рощице, попробовала кору берез, пожевала кустики. В движениях ее сквозила неко- торая рассеянность. - Хватит на сегодня, - сказал Карл. - Переводим в программный режим, выключаем и везем обратно. Но у Нефертити, очевидно были другие намерения. Во всяком случае, она не отзывалась на наши радиопризывы перейти в программный режим, а щипала листочки на опушке. Ничего не дала и попытка выключить ее совсем. Карл одернул пиджак и направился к двери. Его пытались остановить, но он сухо заявил, что рисковать никому не позволит, что он отвечает за все и совершенно уверен в успехе. По всей вероятности, Карла задело паниб- ратское обращение Нефертити, и он решил показать ей who is who. Карл вышел из бункера и зашагал к Нефертити официальной походкой. У него была прямая спина. Нефертити оставила листочки в покое и с любо- пытством уставилась на Карла. Все-таки нужно было очень верить в силу интеллекта, чтобы решиться на эту корриду! Карл подошел к слонихе, остановился и что-то сказал ей. Затем он на- чал медленный обход слонихи, чтобы приблизиться к выключателю. Нефертити взмахнула хоботом, элегантно перехватила Карла поперек живота и одним махом водрузила себе на спину. С Карла слетела шляпа. Слониха подобрала шляпу и рысцой побежала по лужайке. Карл сидел на спине, ближе к голове и держался за уши Нефертити. Лицо его было сосредоточенным. Нефертити скакала по лужайке, ликуя и трубя. Время от времени из хо- бота вырывалось в виде боевого клича: - На дворе трава, на траве дрова! Мы окаменели. Ну не стрелять же в нее, в самом деле! Тем более что стрелять было нечем. Слониха подбежала к воротам, бережно сняла Карла, поставила на ноги и надела на него шляпу. Затем она сделала то, чего уж никто не ожидал. Она изогнулась, насколько позволяла механика, протянула хобот к хвосту и с возгласом "Оп-ля!" сама себя выключила. Она дернула себя за хвост, прек- ратив тем самым сознательное существование. Это напоминало крошечное самоубийство. Карл был чуть бледнее обычного. Ни слова не говоря, он сел в черную "Волгу" и уехал. А мы принялись грузить Нефертити на платформу. Всякие "майна" и "вира" применительно к слонихе звучали немного сюрреалистичес- ки. Процесс обучения Результаты испытаний Нефертити вкратце можно было сформулировать сле- дующим образом: 1. Кое-что не работает. 2. Кое-что работает не так, как нам бы хотелось. 3. У Нефертити отсутствуют агрессивные замыслы. В последнем нас убедила ее проделка с Карлом и последующее самовыклю- чение. А первые два пункта не удивляли, поскольку при работе с самообу- чающимися системами удивляться не приходится. Следующим этапом рабочей программы стало обучение Нефертити. Я собственноручно промыл ей мозги, стерев в памяти все скороговорки и стишки, после чего в голове Нефертити стало пусто, как у первокурсника перед экзаменом. Предстояло заполнить голову полезной информацией. Словарь и набор правил грамматики мы переписали с магнитной ленты на- шего вычислительного центра. Оттуда же мы взяли набор магнитных дисков, на которых была записана информация по важнейшим отраслям знаний. Все это мы ввели в память слонихи. За неделю Нефертити прошла путь познания от грудного младенца до выпускника вуза. Дальше мы стали учить ее человеческому общению. Эту стадию уже нельзя было формализовать, поэтому со слонихой занимались индивидуально. Были организованы три курса общения, которые шли параллельно. Карл общался со слонихой два часа в день по общим вопросам. Непредс- казуемый, как всегда, максимально засекретил свою деятельность. Он спус- кался на первый этаж, выгонял всех и начинал урок. Через два часа, обыч- но в приподнятом настроении, он возвращал Нефертити нам и удалялся в свой кабинет. Наша троица - Мыльников, Андрюша и я - общалась с Нефертити по специ- альным вопросам и проблемам литературы и искусства. Женская часть моего отдела вступала вслед за нами и болтала на бытовые темы: семья, дети, прачечная, химчистка, магазин. Обычно первым нашим вопросом к Нефертити было: - О чем вы сегодня разговаривали с шефом? Слониха признавала только термин "шеф" или по имени-отчеству. Карл сумел внушить ей безграничное уважение. - Мы говорили... Мы говорили об эволюции, - томно сообщала нам Нефер- тити. Она произносила это с такой интонацией: "Вам все равно не понять". Или она говорила: - Мы с шефом обсуждали планы проникновения. - Куда? - спрашивал я. - В область подсознательного! - торжествующим голосом говорила слони- ха. Мы с Андрюшей беззвучно ругались и начинали свой симпозиум. Особенно меня бесило то, что Нефертити разговаривала голосом Людмилы. Поговорив два часа о творчестве Достоевского или о функциях Бесселя, мы несколько прибирали ее к рукам и добивались должного внимания и ува- жения. Но первые полчаса после Карла были невыносимы. Однажды Нефертити сообщила: - Карл Карлович сетовал на интеллектуальный вакуум. Она так и сказала: "сетовал". Я скрипнул зубами от злости. - Где? - спросил я. - Что - где? - высокомерно спросила слониха. - Где находится этот вакуум, на который он сетовал? - ядовито перевел Андрюша. - В окружающей нас действительности - Дура! - выкрикнул Мыльников и выбежал из помещения. - Что значит "дура"? - поинтересовалась она. - Дура - это значит неумная женщина, - произнес Андрюша. - Да, женщины, как правило, чрезвычайно неумны, - вздохнула Неферти- ти. Андрюша выбежал за дверь без слов. Я представил, как они с Мыльнико- вым курят сейчас на лестничной площадке и кроют Нефертити в хвост и в гриву. Им хорошо!.. - Ну и что же вы с Карлом решили насчет вакуума? - спросил я, стара- ясь сохранять спокойствие. - С Карлом Карловичем, - поправила слониха. - Увы, это безнаддежно!
в начало наверх
Таков удел всех гениальных умов - находиться в атмосфере интеллекту- ального вакуума. - В атмосфере вакуума! - передразнил я ее. - Ты хоть выражайся по-русски! - Я вижу, что тебе трудно понять, - сказала она. Вот такое было у нас общение. У женщин дело шло как по маслу. Нефер- тити не была с ними высокомерна. Она быстро научилась надевать маску "души общества", и они втроем (без Варвары) неутомимо чесали языки. Как-то раз я застал следующую картину. Людмила и Галочка развалившись в креслах, пили чай, а Нефертити сту- чала отростком хобота по клавишам Галочкиной машинки. Машинка стояла на столе, придвинутом к морде Нефертити. Я подошел и заглянул в листок. Там были стихи: Зачем любовь незримо правит миром? Я говорю, лобзая и стыдясь: - О да! Ты был, ты был моим кумиром, Но порвалась пленительная связь! Я подождал, пока она допечатает "пленительную связь", и вытащил лис- ток из машинки. - Что это? - спросил я, помахивая листком. Нефертити выхватила листок у меня из рук и положила себе на спину - так, чтобы я не мог до него дотянуться. - Тиша, не мешай нам, - сказала она игриво. - Это стихи, Тихон Леонидович, - невинно произнесла Галочка. - Нам с Тити нравится. Она сказала "Тити" на французский манер с ударением на последнем сло- ге. В это время зазвонил телефон. Нефертити подняла трубку хоботом и под- несла ее к уху. - Я слушаю, - сказала она. Я не сразу сообразил, что слониха работает в автономном режиме. На наших уроках она тоже работала автономно, но двигательные органы мы отк- лючали. - Здравствуй, Софочка! - воскликнула Нефертити. - Нет, сейчас выйти не могу. У нас урок с Нефертити. Она передает тебе привет... Спасибо... Да, бери сорок шестой, если финские, а если итальянские, то сорок восьмой... И колготки тоже. Я потом отдам с получки... Ну, целую! Нефертити повесила трубку: Галочка и Людмила смотрели на меня, ожидая реакции. - Это кто? - спросил я, кивнув на телефон. - Софочка, моя школьная подруга, - сказала Людмила: - Тити разговари- вала за меня. - Видишь ли, Тиша, мы нашли общий язык. Правда, девочки? - сказала Нефертити. - Тебе что-нибудь не нравится? - Я в восторге, - сказал я и дернул ее за хвост. Нефертити вырубилась. - Как вы можете, Тихон Леонидович! - со слезами на глазах закричала Галочка. - Она ведь живая! Это произвол над личностью! - Произвол над личностью - это воспитание интеллекта в мещанском ду- хе, - сказал я. - Неужели мы старались для того, чтобы совершеннейший мозг был забит колготками, пошлыми стишками и прочей ерундой? - Она сама уже может выбирать, что ей нужно, - сказала Людмила. - А вы, Тиша, ведете себя как деспот. Тити не принадлежит вам. Это не ваш семейный буфет, извините. Я снова включил Нефертити. - Ладно, Тихон, - сказала она. - Я это тебе припомню. Мне показалось, что цели, которые мы ставили перед курсом обучения, уже достигнуты. Может быть, они даже превышены. Я пошел к Карлу и изло- жил ему свое мнение. Пора кончать общение с Нефертити и запускать ее к настоящему слону. Иначе в скором времени она пошлет нас подальше. Обра- зование вредно сказывалось на ее характере. - Да-да, - сказал Карл. - Она стала заноситься. Вчера она сделала мне замечание. Она сказала, что такие галстуки, как у меня, уже не носят. Решено было через два дня начать контакт с Хеопсом. Я успел показать Нефертити кинофильм о жизни слонов в Африке. Кинофильм тронул меня до слез. Там показывали старую слониху с детенышем. Слониха умирала, и сло- ненок оставался один. Он беспомощно тыкался в лежавшую на земле умираю- щую слониху. Нефертити осталась равнодушной. - Не переживай за слоненка, - сказала она. - Его спасет съемочная группа, которая снимала фильм. - Но ты-то хоть ощущаешь себя слонихой?! - воскликнул я. - Не более, чем ты, - ответила она. - Интересное дело! Упрятали меня в шкуру слона... По-твоему, форма определяет содержание? - Нет. Но они едины. - Интересно, что бы ты сказал, если бы имел форму воробья, а сообра- жал бы на том же уровне, что сейчас?.. А? - Сейчас вырублю! - предупредил я. - Конечно, чего от тебя можно ожидать! Но это не аргумент в споре, учти. Признаться, она мне здорово надоела. Я уже мечтал поскорее запустить ее к Хеопсу, пускай он с нею разбирается. Хотя ждал от этого эксперимен- та самого худшего. Мне было стыдно подкладывать Хеопсу такую свинью. Накануне контакта я пригласил в КБ Папазяна. Он пришел с мешочком, в котором была крупная очищенная морковь. Я познакомил их. - Папазян, - сказал Аветик Вартанович. - Нефертити, - представилась слониха, подавая Папазяну хобот, точно для поцелуя. Папазян протянул ей морковку. Нефертити посмотрела на него ироничес- ки, но морковку взяла. - Я хотел бы рассказать вам о Хеопсе... - начал Папазян. И он изложил ей биографию Хеопса, его вкусы и привычки. Аветик расс- казывал тихо, с доброй, доверительной интонацией, будто говорил о люби- мом брате. Трудная и одинокая жизнь Хеопса раскрылась передо мною с та- кой неожиданной пронзительностью, что я тут же хотел бежать к Карлу и умолять его отказаться от нашей затеи. Мне было жалко Хеопса. - Напрасно вы так одушевляете слона, - заметила Нефертити. - Это пах- нет антропоморфизмом. Уверяю вас, ничего подобного он не чувствует. - Увидите. Все увидите, - сказал Папазян. - Вы уж с ним поласковей... - Я постараюсь, - сухо сказала Нефертити. Папазян оставил ей мешочек с морковкой, и мы вышли на улицу. - Ну как? - спросил я. - Умна, - сказал Папазян. - Слишком умна! Не понимает только ни черта! - выругался я. - Боюсь, что мы нанесем Хеопсу психическую травму. - Не бойся, Тиша, - сказал Папазян. - Хеопс тоже не дурак. И потом он - личность, - тихо добавил Папазян. - Посмотрим. Я вернулся в цех. Нефертити отдыхала в выключенном состоянии. Рядом с ней лежал пустой мешочек Папазяна. Вокруг суетились монтажники и опера- торы, готовя слониху к завтрашнему эксперименту. Контакт До ворот зоопарка Нефертити довезли под брезентом. Там брезент сняли, включили слониху за хвост и приказали - в программном режиме - идти в слоновник, следя за Папазяном. Вокруг стала собираться толпа. Нефертити сошла с платформы и двину- лась за Аветиком Вартановичем. Сзади тащили хвост любопытствующих и участников эксперимента. Две операторские группы фиксировали происходя- щее телекамерами. Одна была с телевидения, а вторая - научная, из нашего КБ. Все стадии эксперимента записывались на видеомагнитофон. День был хмурый и ветренный. Температура плюс семь. Звери жались по углам клеток и провожали слониху взглядами. Открыли железную калитку слоновника, сваренную из двутавровых балок6 и Нефертити вошла в вольер. Она остановилась посреди площадки, ожидая дальнейших указаний. - Перевести в автономный! - скомандовал Карл. Андрюша нажал кнопку на портативном пульте управления и перевел Не- фертити в автономный режим. Она оглянулась на толпу, махнула хвостом и двинулась к дому, где укрывался Хеопс. Не успела она сделать двух шагов, как из дома вышел Хеопс. Он неспеша подошел к слонихе и остановился. Операторы приникли к камерам. Я видел, как волнуется Карл. У него задер- галась щека. Папазян стоял, как всегда, печальный. - Сейчас он ее расколошматит! - восторженно заметилто мальчик из зри- телей. Но слон, постояв несколько секунд, дотронулся хоботом до уха Неферти- ти, медленно повернулся и зашагал обратно к дому. У входа он обернулся, как бы приглашая слониху следовать за ним. Нефертити повиновалась. Они вошли в дом. - Запрос! Передавай запрос! - подскочил Карл к Андрюше. "Что делаете?" - передал Андрюша по радио. "Едим отруби", - ответила Нефертити. "Он ничего не подозревает?" "Кто его знает?" - философски ответила слониха. Научная съемочная группа кинулась на крышу слоновника, где было обо- рудовано специальное окно для наблюдений. Они всунули в окно телекамеру и принялись снимать. Мы пошли в вагончик, где стоял монитор. На экране можно было видеть в полумраке спины слонов. Они стояли рядышком и заправлялись отрубями. Сверху невозможно было различить, кто из них живой, а кто искусственный. Затем один из слонов отправился в угол, где в огромном баке лежала свек- ла. Он взял хоботом одну свеклу и пошел обратно. Тут мы увидели, что это Хеопс. Он протянул свеклу Нефертити. Та взяла и съела. "Ответь любезностью на любезность", - передал нетерпеливый Карл. "Не учите меня жить", - ответила Нефертити. - Выключай передатчик, - скомандовал Карл Андрюше. - Пускай работает самостоятельно. Хеопс подтащил весь бак со свеклой к ногам Нефертити. Слониха стала благосклонно есть свеклу. "Следующий сеанс связи завтра утром, в десять ноль-ноль, - передал Андрюша. - Всего хорошего!" "Пока!" - ответила слониха. "Андрюша выключил приемопередатчик. Теперь следовало ждать. Мы здоро- во замерзли, и Папазян предложил пойти к нему домой погреться. Остались только операторы на крыше, которые подогревали себя жидкостью из термо- са. Что в нем было - неизвестно. Толпа расползлась. Мы вчетвером пошли к Папазяну. - Скажи, Карлуша, что ты ожидаешь от опыта? - спросил Папазян, нали- вая нам кофе. - Она должна овладеть его языком, - сказал Карл. - Так же, как нашим. И научиться переводить... Неизвестно, правда, сколько времени ей понадо- бится. - А дальше? - Дальше мы начнем с ним разговаривать через нее. Проверим его умственные способности. - Будь спокоен, - сказал Папазян. - Их хватит на нас обоих. Карла переддернуло. - Ну, знаешь! Может быть, твой Хеопс возглавит КБ или зоопарк? - Ему не нужно, - сказал Папазян. - Он выше этого. Карл принужденно рассмеялся, сводя слова Папазяна к шутке. Но Папазян не шутил. Начались однообразные рабочие будни. Наша группа следила за контак- том, регулярно выходя на связь с Нефертити, а КБ во главе с Карлом уже занималось другой темой. Собственно, тема была в принципе та же, но из- менился объект. Карл начал проектировать искусственную кошечку. Это был шаг вперед в смысле миниатюризации. Кроме того, имелись широкие возмож- ности контакта со всеми котами города. Узнав об этом, моя мама заочно влюбилась в Карла и стала готовить Пу- ританина к контакту. Нефертити же работала, на мой взгляд, без должного увлечения. Ежед- невно она передавала короткую сводку: "День прошел без происшествий. Ов- ладела сигналами тревоги, голода и отбоя ко сну. Много ели. Купались в бассейне. Как там девочки поживают?" Или что-нибудь в этом роде. Короче говоря, она не спешила становиться слонихой. Наступила зима. Операторы, одетые как полярники, сменяли друг друга на заснеженной крыше слоновника. У нас накопилось несколько километров видеоленты. Временами мы просматривали фрагменты в кабинете у Карла. Еддят, пьют, спят стоя, купаются, обливают друг друга водой из бас- сейна. Хеопс гладит Нефертити хоботом... "Я узнала, что он родился в Африке и очень хорошо представляет эту местность", - однажды передала Нефертити.
в начало наверх
"Как ты узнала?" - тут же передали мы. "Не знаю. Вы думаете, он мне рассказал по-человечески? Ошибаетесь. Я не знаю. Не могу объяснить". "Какие были сигналы? Звуковые, осязательные?" "Вкусовые", - передала она. Мы рассказали о разговоре Карлу. Он возбудился, стал генерировать ка- кой-то вздор насчет информационного поля, потом устал. А Нефертити про- должала выдавать загадки. "Мораль у слонов значительно отличается от нашей", - докладывала она. От чьей - нашей? Мы только плечами пожимали. Неужели она считала себя человеком? На каком основании? "А что такое любовь? - как-то спросила она. Вот тебе и раз! Вроде бы мы это проходили. Что тут отвечать? Андрюша как-то неубедительно выкрутился. Эксперимент затягивался, обрастал слухами. Прошла волна возбуждения, слонов несколько раз показывали по местному телевидению, успокаивая на- селение уверенными фразами: "Самочувствие слонов хорошее. Программа кон- такта успешно продолжается". Куда она продолжается - никто не знал. "К весне у нас была куча материалов - пленки и стенограммы разговоров со слонихой, обрывки сведений о слонах, об Африке... Описание какого-то товарного вагона, на котором тридцать лет назад привезли Хеопса в наш город... Запись беседы Нефертити с Людмилой и Галочкой. Они вволю потре- пались полтора часа, причем Нефертити после этого заметно оживилась. Но полезной систематической информации не было. Нефертити никак не могла овладеть искусством передачи сообщений от себя Хеопсу. Его она с грехом пополам понимала, ему же сказать ничего не могла. Контакт был односторонним. Папазян заходил в слоновник довольно часто. Мы наблюдали за его действиями на экране видеомагнитофона. Аветик Вартанович отодвигал же- лезную дверь и входил внутрь. Он улыбался, что-то говорил (звука на пленке не было), похлопывал слонов по бокам, угощщщал яблоками. Присев на перевернутый бак, он доставал газету, водружал на нос очки и читал вслух, посмеиваясь. Слоны слушали. Нефертити несколько раздражали эти визиты. "Папазян читал статью о международном положении. Комментировал до- вольно поверхностно и не совсем политически грамотно, - передавала она. - Может быть, он забыл, что имеет дело с мыслящим существом?" - обижа- лась слониха. Существом... Это было нечто новое. Как-то быстро и неожиданно насту- пила весна. Потеплело в воздухе, просохла земля, из веток полезли лис- точки. Слоны стали выходить на открытую площадку и общаться с посетите- лями зоопарка. Хеопс, спокойный и величавый как всегда, подходил к поло- се железных шипов, поднимал хобот, трубил, принимал булки и сладости. Нефертити заметно нервничала. Было видно, что общение с посетителями уг- нетает ее. "Не понимаю, - раздраженно сигнализировала она, - почему я должна корчить рожи и унижаться, как в цирке, перед людьми, стоящими ниже меня по интеллекту? Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не наговорить им всего, что я о них думаю. Только чистота эксперимента заставляет меня молчать. Хе- опс странный! Взрослый слон - и никакого достоинства. Неужели ему не противно это фиглярство?" При встрече я рассказал Папазяну о возмущении слонихи. - Не понимает, ай-ай! - сокрушенно воскликнул Папазян. - Он от добро- ты и мудрости так себя ведет. Чтобы детям было приятно. А вашей Неферти- ти этого-то и не хватает. Правда, за зиму она стала лучше, - заметил Аветик Вартанович. Но Нефертити, словно желая опровергнуть это мнение, вдруг резко стала сдавать. В сообщениях все чаще проскальзывали истерические нотки. Ее раздражало все: Хеопс, посетители, служители, наши запросы, пища. Ей хо- телось читать литературные журналы и смотреть кино. Вдобавок Хеопс тоже стал меняться. Может быть, весна подействовала на старого слона, но в Хеопсе зазвучали дремавшие ллирические струны. Стои- ло посмотреть, как он, выбрав из подарков зрителей лучшую булку, подно- сил ее Нефертити. Толпа была в восторге. Однажды Хеопсу кинули букет цветов, и слон галантно протянул его слонихе. Мне показалось, что он расшаркивался при этом задней ногой. Слава Богу, у Нефертити не хватило ума проглотить этот букет, а нанизать его себе на бивень. "Он говорит о слонятах, буквально бредит слонятами... - стала все ча- ще докладывать Нефертити. - Я не понимаю - зачем? И все время гладит ме- ня хоботом. Спасу нет!" Хеопс не только гладил Нефертити, но и сплетал хоботы вместе в тугой узел и долго стоял так, будто окаменев. Терпение слонихи истощалось. Развязка наступила внезапно. Однажды утром на очередном сеансе связи Нефертити передала следующий текст: "Требую немедленного освобождения из зоопарка. На размышление даю полчаса. В случае отказа самовыключаюсь". "Что стряслось?" - передали мы. Она повторила то же самое, слово в слово. Мы помчались к Карлу. Он тут же вызвал операторов видеозаписи. Как назло, в эту ночь съемки не велись - телекамера была на профилактике. Что там у них произошло с Хеопсом поди - догадайся! - Надо вести ее в КБ, - сказал Карл. - Если она дернет себя за хвост, контакт будет сорван. Мы сообщили слонихе, что принимаем ее условия Через два часа она сно- ва была в КБ на первом этаже - там, где ее собирали. Попытка поговорить с нею по душам никакого успеха не имела. Нефертити мрачно сказала: "Оставьте меня в покое", - и выключила себя. - Пускай отдохнет. Нагрузка на ее психику была слишком велика, - ска- зал Карл. Мы закрыли помещение на ключ и удалились, чтобы обсудить положение. Обсуждение было долгим и бесплодным. В конце концов ограничились выво- дом: "Поживем - увидим". Папазян тоже был на совещании. На наши вопросы - как это все можно объяснить биологически? - он лишь загадочно ухмылялся. Побег В тот день я пришел домой раньше обычного. Покормил Пуританина и ма- му, принял ванну и неожиданно для себя оказался втянутым в диспут о пос- тупке Нефертити. Диспут проходил на нашей коммунальной кухне. Иван Пет- рович варил кофе, Лидия в халатике что-то жжарила на сковородке, а я да- вал показания им и маме. Общественность уже знала о возвращении Нефертити. Слониху провезли по улицам средь бела дня. В спешке даже забыли про брезент. Естественно, что слухи распространились сразу. Я коротко изложил факты. Интерпретация соседей была различной. - Прекрасно ее понимаю, - сказала Лидия. - Старый слон. Грязный сло- новник. Ни поговорить, ни почитать... Я удивляюсь, как она выдержала там целую зиму. - А каково ему? - вздохнул Грач. - Перетопчется, - заметила Лидия. - Да, молодежь теперь ищет, что поинтересней. Чувства их не волнуют, - сказала мама. - При чем здесь молодежь? Речь, кажется, идет о слонах, - сказала Ли- дия и вышла со сковородкой. - Значит, она снова поступила к вам на баланс... - задумчиво сказал бухгалтер. Я сказал, что плохо понимаю насчет баланса. Разве дело в балансе? - Кормить ее надо, ухаживать. Это стоит денег. - В общем, сын, ваша затея провалилась, - резюмировала мама. - Смот- рите, чтобы так не произошло с кошечкой. Ее надо научить приносить ко- тят. - Легко сказать! Это сложнейшая техническая проблема, - сказал я. - Ну уж! - засмеялась мама. Я заснул поздно. Ночью меня разбудили звонки в дверь. Звонили два ра- за - значит, к нам Я быстро оделся и вышел в прихожую обеспокоенный. Ночные звонки тревожат. Из своей комнаты выглянула испуганная Лидия. На всякий случай я посмотерл в дверной глазок. Там была сплошная те- мень. Я приоткрыл дверь и выглянул. На широкой лестничной площадке воз- вышалось нечто бесформенное и грандиозное - почти до потолка. Я раскрыл дверь пошире и увидел слона. Это был Хеопс. Он угрюмо стоял перед дверью, ожидая, когда я его впущу. Пауза дли- лась несколько секунд. Я отступил назад и сказал: - Прошу... Хеопс, осторожно ступая, вдвинулся в прихожую и заполнил ее всю. Ли- дия, продолжавшая выглядывать из двери, сделала круглые глаза. - Ох! Да куда же это... - охнула она. Я махнул на нее рукой и открыл дверь своей комнаты. Жестом я пригла- сил Хеопса туда. Он вошел. Я успел подумать, что это счастье - жить в старом доме с высокими потолками и двустворчатыми дверями. В нынешних квартирах трудно принимать слонов. Я тоже вошел в комнату. Хеопс стоял посредине, свесив хобот. Его гла- за тревожно смотрели на меня. - И что же будем делать? - спросил я. Хеопс, естественно, ничего не ответил. Я посмотрел на часы. Была по- ловина четвертого. Внезапно из-под тахты выпрыгнул Пуританин и черной молнией взвился на шкаф. В его глазах сверкали искры ужаса. - Ладно, Хеопс, не бери в голову, - сказал я. - Утром разберемся. Заснуть, конечно, не удалось. В темной комнате тяжело вздыхало тело Хеопса. Я поворочался на тахте, то закрывал, то открывал глаза. Потом встал и принес Хеопсу яблоко. Моей руки коснулся теплый и мягкий кончик хобота. Яблоко исчезло с ладони. Утром я выскочил в коридор и поймал Лидию в тот момент, когда она провожала незнакомого мне молодого человека. - Если кто-нибудь узнает о слоне - будет плохо, - грозно сказал я. - Я расскажу ему, и он перевернет все верх дном. Понятно? - Понятно, понятно... - закивала Лидия. Молодой человек тоже кивнул. Он хотел кивнуть небрежно - подумаешь, мол, о чем тут говорить! Слон в квартире! Но согласие вышло принужден- ным. Затем я предупредил маму: Грачу - ни слова. Мама отнеслась к появле- нию Хеопса спокойно. Все-таки ничего, кроме ковриков, маму по-настоящему не волнует. После этого я позвонил Папазяну. - Что новенького Аветик Вартанович? - осторожно спросил я. - Новеньким, Тиша, залиться можно! По самую крышу! - возбужденно прокричал Папазян. - Хеопс пропал! - Как? - А вот так. Ночью сорвал с крыши сарая оцинкованный лист, положил его на шипы и вышел, как по мостику. След собака не взяла. - Какая собака? - Овчарка милицейская. Его уже вся милиция ищет. Слон в городе, представляешь! Прости, Тиша, мне некогда сейчас, позвони позже... Не знаю - почему, но я не сказал правды Аветику Вартановичу. Хеопс все так же понуро стоял посреди моей комнаты. Светильник, под- вешенный к потолку, упирался плафонами в его темя. В глазах слона была страшная тоска. Он словно хотелто сказать мне - и не мог. Он был бессло- весной тварью, которой суждено страдать молча. - Что-нибудь придумаем... Что-нибудь... - твердил я. Слон начал медленно раскачивать хоботом. - Серая толстая труба тяжело летала по комнате, аккуратно избегая встречи с мебелью. В комнату вошла мама. - Сын, слоника нужно покормить, - сказала она. Я не ожидал от мамы такой чуткости. Позвонил в КБ, сказал, что приду позже, а сам взял пустой рюкзак и побежал в овощной магазин. Рукзак я набил морковкой и репой. Когда я вернулся, Хеопс отдыхал, стоя на коле- нях, а мама творески работала. Она шила портрет Хеопса в интерьере. Поз- вякивали ножницы в маминых руках, на пол падали цветные лоскутки, стро- чила машинка. Фантастическая картина - слон на фоне книжных полок - возникала под мелькающей иглой. Я положил перед Хеопсом рюкзак. Мама встала ищз-за машинки и позвала меня в коридор. - Сын, пойди и поговори с ней, - сказала она. - Объясни ей ситуацию. Неыозможно - он так страдает! Я опять почувствовал себя бессловесным идиотом. Неужели я сам не мог до этого додуматься? - Я побуду с ним, - сказала мама. Я побежал в КБ. По дороге я набил портфель репой, чтобы заправить Не- фертити. Я сомневался, что ее догадались покормить.
в начало наверх
Так оно и было. Слониха стояла выключенной в пустом помещении сбороч- ного цеха. Она уже никого не интересовала. Я высыпал ей в пасть репу и дернул за хвост. - Привет, - сказал я. - Как настроение? - Убийственное, - сказала она. Я очень осторожно рассказал о ночном визите Хеопса. - Он сидит у меня. Настроение у него тоже не ахти, - сказал я. И вдруг слониха, молчавшая, пока я рассказывал, зарыдала в голос. Из синтезатора речи лились всхлипывающие звуки. Кто учил ее этому? На ис- кусственных глазах Нефертити появились слезы. Ничего такого для слез не было заложено в схему. Это я знал точно. - Что вы сделали?.. Что вы наделали! - рыдая, говорила она. - Я не заню - кто я! Не слон, не человек, не женщина, не слониха... Что я могу ему дать? Мне кажется я научилась его понимать... Но я не могу, не умею быть ласковой с ним. Это значит - обманывать его, обещать больше, чем я умею... Провались вся ваша наука! - Перестань... Ну, пожалуйста, перестань!.. - говорил я, гладил ее по хоботу, и мне казалось, что он теплый, согретый живой кровью. - Разберите меня, - тихо попросила она. - Я так не могу. - Это пройдет, держись, - сказал я. - Очень непросто быть понимающим существом - слоном, человеком. Тяжело это. Ты должна стать слонихой. Во что бы то ни стало... - Вряд ли я сумею, - сказала она. Я пошел к Карлу и спросил, что будем делать дальше. Естественно, о Хеопсе я помалкивал. - Все уже решено, Тихон Леонидович, - сказал Карл. - Эксперимент за- вершен, мы получили много данных. Надо их обрабатывать и включаться в работу над нашим котеночком. - А Нефертити? - Мы передаем ее на Выставку достижений. Я уже договорился. Завтра отгружаем ее в Москву. Неплохая реклама для КБ, как вы считаете? - И что же она будет там делать? - Демонстрировать свои способности трудящимся. Ей есть что показать. - Так-так... - сказал я. - Так-так... План созрел у меня в голове мгновенно. Я не колебался ни секунды, хо- тя знал, что это будет, вероятно, моя последняя акция в КБ. Но игра, бе- зусловно, стоила свеч. Возвращение Прежде всего я досталл дуюликат ключа от помещения сборочного цеха. Это не составило особого труда. Затем я пошел домой. Мама уже вышила портрет Хеопса. Коврик висел у меня над тахтой. Округлая фигура слона из серого бархата и цветные полоски, изображавшие книги, шкафы, стулья. Слон выглядел беспомощным в городской квартире. Я переоделся, быстро поел и отправился готовить операцию. Я разведы- вал безопасный путь и устранял преграды. В одном месте пошире распахнул ворота, в дрругом отодвинул бревно. По улицам носились милицейские мотоциклы в большом количестве. Поиски слона были в разгаре. Мне хотелось действовать в перчатках, как преступнику, чтобы не ос- тавлять следов. Вечер прошел в томительном ожидании. В полночь я надел плащ и сказал Хеопсу: - Пошли. Только тихо... Мы осторожно спустились по лестнице и вышли на улицу. В нашем городке рано ложатся спать, поэтому на улице не было ни души. Мы пошли разведан- ной тропой, избегая главных улиц, по дворам и переулкам. Громада Хеопса неслышно ступала за мной. Наконец мы пришли к воротам КБ. Я рассчитал точно - только что сме- нился вахтер. Заступивший на пост старик в форме стрелка ВОХР вышел из своей будки и удивленно уставился на мой пропуск. В пропуске стоял штам- пик на право прохода в КБ в любое время суток. - А это? - растерянно спросил он, кивая на слона. - Разве вас не предупредили? - спросил я небрежно. - Я прогуливал Не- фертити согласно программе. Он повертел гололвой и отправился открывать ворота. Створки запира- лись со двора на железный засов. Лязгнуло железо в ночной тишине, и Хе- опс прошел во двор. Я повел его к дверям сборочного цеха. Долго возился с замком. Хеопс заметно волновался. Крупная дрожь пробегала по его телу. Наконец двери распахнулись. Я хотел деликатно включить Нефертити, но Хеопс опередил меня. Он сразу направился к ней, провел хоботом по спине и осторожно по- тянул за хвост. Щелкнул выключатель. "Господи, он все знает!" - подумал я. Нефертити повернула к Хеопсу голову, их хоботы встретились, поднялись вверх, сплелись в замысловатый узел и замерли. Я поспешно вышел во двор и закурил. Прошло полчаса, потом час. За дверью не было слышно ни звука. Я тер- пеливо ждал и надеялся. И вдруг я услышал ттяелые шаги, дверь распахну- лась, и в проеме показалось могучее тело Хеопса. Он вышел не оборачива- ясь. Нефертити шла за ним. Они направились к воротам. Я пошел рядом, стараясь не смотреть на них, будто боялся спугнуть. Обезумевший вахтер снова выскочил из будочки. На него двигались две гигантские тени. Не хотел бы я быть на его месте. - Куда?! - закричал он, размахивая руками. - А пропуск?.. Почему два? Вынос материальных ценностей... - шепотом закончил он, провожая слонов глазами. Хеопс был уже у ворот. Он играючи отодвинул засов одним движением хо- бота и распахнул створки. Слоны выплыли со двора, как корабли из шлюза. Я последовал за ними. Вахтерто бормотал, схватив меня за рукав, но Хеопс замедлил шаг, оглянулся и внимательно посмотрел на вахтера. Пальцы того сами собою разжались. Мы пошли в зоопарк по ночному городу. Жаль, что этого шествия никто не видел. Сторож зоопарка тоже чуть не тронулся, увидав слонов. Но пришел в се- бя быстрее, потому что впускать материальные ценности легче, чем выпус- кать. Через пять минут мы были у слоновника. Из-за облака выглянула полная луна. Спины слонов отливали серебром. Хеопснашел доску и положил ее на шипы. Оба слона перешли по доске на свою площадку. После этого Хеопс швырнул доску подальше, и она раскололась. Они втсали на площадке в лунном свете и повернулись ко мне. Прекрас- ная пара слонов. Они подняли хоботом и протрубили мне на прощанье. Тру- бящие слоны приносят счастье, как говорил Карл. Теперь я знал, о чем они трубят. - Счастливо! - прошептал я, махнув им рукой. Я шел по ночному городу, и на душе у меня было хорошо. Первый раз в жизни я почувствовал, что сделал стоящее дело. Это так редко бывает! Но за хорошие дела нужно платить. Расплата наступила уже на следующий день. Так сказать, не отходя от кассы. Конечно же, разразился жуткий скандал. Меня вызвал Карл, топал ногами по ковру и кричал, то он во мне ошибся, что я даже не псевдоученый, а хуже - антиученый. Он заявил, что я должен покрыть убыток в три миллиона рублей, заплаченных нам за Нефер- тити, если ее не удастся извлечь из слоновника. В общем чепуха какая-то. Кончил он традиционным предложением писать заявление по собственному желанию. И то лишь руководствуясь гуманными соображениями. Меня следова- ло отдать под суд за использование служебного положения в преступных це- лях. Я пошел писать заявление, а группа специалистов во главе с Карлом вы- ехала в зоопарк, чтобы разобрать методику похищения Нефертити. С заявлением я справился быстро и тоже поспешил в зоопарк. Меня тре- вожили их планы. Было бы обидно если бы моя затея провалилась. У слоновника толпились эксперты. Я заметил, что площадка уже наполо- вину огорожена забором из толстых сварных железных прутьев. Сварщик с автогеном брызгал искрами металла. Этот забор устанавливали по требова- нию милиции, как я потом узнал. Андрюша безуспешно обстреливал Нефертити запросами. Слониха не реаги- ровала. В толпе был Папазян. Он издали подмигнул мне, пряча улыбку. Я понял, что Аветик рад такому стечению обстоятельств. Слонов на площадке не бы- ло. Я подошел ближе к специалистам. Карл демонстративно повернулся ко мне спиной. Они обсуждали планы выключения Нефертити ночью во время сна, изоляции от Хеопса и изъятия с помощью вертолета. Хеопса предполагалось усыпить искусственно. "Слоны вышли из дома и стали резвиться. Настроение у них было велико- лепное. Они прыгали по площадке, шлепали друг друга хоботами, радостно трубили и угощали друг друга булками. Сварщик приваривал очередной прут. Внезапно Нефертити, как бы шутя, подсочила к ограде и легким движением выхватила автоген из рук сварщика. Он растерялся, поднял голову в маске, из-под нее послышались его крики. Никто глазом не успел моргнуть, как Нефертити поднесла горелку к своему хвосту у самого его основания. Вспыхнул сноп искр, и хвост отвалился. Нефертити вернула автоген, посмотрела на экспертов уничтожающим взглядом и вернулась к Хеопсу. Хвост с выключателем лежал на земле. Нефертити обрезала его, навсегда сварив провода, ведущие к выключателю. Она соединилда их накоротко пла- менем автогена. Выключить ее теперь стало невозможно. Когда это дошло до сознания Карла (понадобилось несколько секунд), он впал в бешенство и накинулся почему-то на Папазяна. - Аветик! Это государственное дело! Нужно перестать ее кормить, чтобы полностью - слышишь, Аветик? - полностью обесточить! - А Хеопса? - спросил Папазян. - Изолировать! - Карлуша, - мягко сказал Папазян. - Она живая. Ты сам видишь. Она боллее живая, чем мы с тобой. Ты убьешь животное? - Я сам его делал, это животное! - закричал Карл. - Но теперь она тебе не принадлежит. - Она принадлежит народу. За нее заплачены государственные деньги. - Спроси у народа, - пожал плечами Папазян. У ограды стояли посетители с детьми. Они с восторгом наблюдали за слонами. Давно на площадке не было аткого веселья. Карл засунул руки в карманы и пошел к выходу. - Мы еще посмотрим - кто кого, - сказал он. Специалисты двинулись за ним нерешительной гурьбой. Тихон И все-таки это сделал я - Тихон Леонидович Ворсиков! Так редки были в моей жизни самостоятельные поступки, что этим делом я всерьез горжусь. Но оказалось, что если сказал "а", то нужно говорить и "б" - чтобы не уронить марку. Я ушел из КБ-квадрат и вернул себе свою законную фамилию. Затем я поступил работать в зоопарк к Папазяну методистом по вопросам кормления крупных млекопитающих. Проще говоря, я стал разрабатывать рационы пита- ния для тигров, львов, жирафов, бегемотов. И конечно для моих любимцев - Хеопса и Нефертити. Попутно я начал готовиться к поступлению на заочное отделение ветери- нарного института. Мама восприняла эти новшества не так, как я ожидал. - Ты становишься мужчиной, сын, - сказала она. - Я давно этого жду. Карл предпринял несколько административных попыток вернуть Нефертити и вывезти ее на Выставку достижений. Он писал письма и отношения дирек- ции зоопарка, брался изготовить специальный контейнер и обучить людей для квалифицированного отлова Нефертити. Папазян со свойственным ему чувством юмора послал Непредсказуемому заказной бандеролью хвост слонихи с выключателем. В письме Папазян напи- сал: "Карлуша! Прилагаем единственную часть слонихи, которую мы в силах вернуть. Я оень боюсь за людей, которых ты хочешь обучить такому тонкому делу, как отлов слона. Это доброе животное весьма опасно в разъяренном состоянии. А в том, что они добьются такого состояния, я не сомневаюсь. С приветом, Аветик". Надо отдать должное Карлу - он не обиделся. Служба службой, а дружба дружбой. Говорят, он приспособил хвост с выключателем в будке вахтера для включения аварийной сигнализации. Хвост обязан был напоминать о до- пущенной в свое время вопиющей халатности охраны. Теперь о кошке. Карл изготовил блестящую кошечку с синтетической шерстью. Модель сно- ва изваял Кембридж. Кошечка прошла испытания и полный курс обучения по скорректированной программе. Затем кошечку запустили на чердак одного из домов, где в изобилии во-
в начало наверх
дились коты. Андрюша рассказывал мне, что контакт с котами продолжался несколько секунд. Раздались пронзительные кошачьи крики, шипенье, элект- ронное мяуканье кошечки, потом она испустила по радио вопль: "Караул!" - и все кончилось. Группа контакта, поднявшись на чердак, обнаружила ра- зорванную котами электронную кошечку с торчащими из нее проводами. Карл восстановил ее, научил ловить мышей и отправил в Москву, в уго- лок Дурова. Для Выставки достижений кошечка была мелковата. Мама сказала: - Я всегда говорила, что кошки - умнейшие из животных. Твой мудрый Хеопс до сих пор не обнаружил подделки, а бродячие коты - моментально! - Он просто добрее котов. И духовно Богаче - сказал я. Я проводил много времени со своими слонами. Я радовался, наблюдая их крепнущие отношения. Поначалу я делал попытки тайком от Хеопса погово- рить с Нефертити, но она не отвечала мне, хотя относилась очень друже- любно. Оба слона любили катать меня на хоботе. Я ложился животом на толстый хобот, обхватывал его руками, как ствол дерева, и слон плавно поднимал меня в воздух. Когда это делала Нефертити, я пытался прислу- шаться к шуму двигателей внутри, но ничего не слышал. Они нежно относились друг к другу. Иногда часами стояли, уткнувшись один в другого лбами. Мне кажется, что так ониразговаривали о жизни. А жизнь у них была простая. Они гуляли, купались, ели фрукты и овощи, забавляли детей. Очень скоро у слонов появилась развлекательная програм- ма, с которой они выступали по воскресеньям. В эти часы к слоновнику бы- ло не пробиться. Особенно нравилась детям игра в волейбол, когда слоны перекидывались большим разноцветным мячом. Я первым обнаружил, что Нефертити стала полнеть. Это меня обеспокои- ло. Я подумал, что произошла какая-то неисправность во внутренних орга- нах. Шли месяцы, а живот слонихи медленно и неуклонно увеличивался. - Как хочешь, Тиша, а Нефертити ждет слоненка, - сказал Папазян. - Это совершенно исключено, - сказал я. - Почему? Все может быть, - философски заметил Папазян. - Только не это. Это лежит за грянью науки. - А оно и должно там лежать, - сказал Папазян. - Аветик Вартанович! - взморлился я. - Бог с вами! Вы представляете себе ее устройство?.. А я представляю. Я каждую деталь держал в руках. Слоненку просто неоткуда взяться. - Э-э, Тиша! - хитро подмигнул Папазян. - Дети от любви берутся - вот откуда они берутся. И действительно, в назначенный природой срок Нефертити родила слонен- ка. Это был обыкновенный серенький и смешной слоненок с коротеньким хо- ботком. Смотреть на него сбежалось все КБ во главе с Карлом. Непредска- зуемый был в состоянии шока. Настоящему ученому нелегко видеть, как ру- шатся все его представления. - Аветик, я тебя заклинаю, - проговорил Карл. - Когда Нефертити и этот слоненок... словом, когда их не станет... Ты обещаешь подарить их тела науке? - Зачем так говоришь? Слоны долго живут, - нахмурился Папазян. Потом он улыбнулся и добавил: - мы, надеюсь, этого не увидим... Подари лучше себя науке. - Если бы я представлял такой интерес... - с тоской сказал Карл. Слоненок начал расти. Счастливая слоновья семья жила дружно и весело. Я часто бываю у них в гостях, дружу со слоненком и, кажется, научился его понимать. И еще я научился понимать, что бессловесная тварь ничем не хуже твари словесной. А что там у слоненка внутри - как он устроен, из каких частей и про- чее - эти вопросы почему-то меня не волнуют. Видимо, я не такой настоя- щий ученый, как Карл. Кстати, забыл сообщить о слоненке самое главное. Папазян назвал его Тихоном, в мою честь. Таким образом я стал крестным отцом слоненка. Те- перь я знаю, что на всете есть по крайней мере два живых существа с этим когда-то ненавистным мне именем - Тихон Леонидович и Тихон Хеопсович. Александр Житинский Старичок с Большой Пушкарской Посвящаю моей младшей любимой дочери Саше * ПРОЛОГ * Глава 1 БОМЖиЗ * Глава 2 СЕСТРА МИЛОСЕРДИЯ * Глава 3 ДОЛОЙ КОРРОЗИЮ! * Глава 4 СКРЫТНЫЕ ЖИТЕЛИ * Глава 5 НА АНТРЕСОЛЯХ * Глава 6 ОБЫСК С ПРИВИДЕНИЕМ * Глава 7 ПАПИНЫ ПИСЬМА * Глава 8 МАМА ПРИЕХАЛА * Глава 9 ЯВКА С ПОВИННОЙ * ГЛАВА 10 ІРЕІЛЬ * Глава 11 ПРОВОДЫ ПРИВИДЕНИЯ * Глава 12 ОСВОБОЖДЕНИЕ * Глава 13 ПОГОНЯ * Глава 14 ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ * ЭПИЛОГ ПРОЛОГ Запомни! - сказал Билинда. - Твоя мысль - это единственное, что оста- нется от тебя в межзвездном пространстве. Не теряй мысли, Альшоль! Не отвлекайся на пустяки, иначе твое движение замедлится. Не возвращайся мыслями к прошлому, иначе полетишь назад. Думай о будущем, и тогда ты достигнешь Земли в кратчайший срок... И все же я не понимаю, зачем ты возвращаешься на Землю, - вздохнул Билинда. - Ты ведь знаешь, что ждет тебя там? - Знаю, - сказал Альшоль. - Но не это кажется мне самым страшным. - А что кажется тебе самым страшным? - удивился Билинда. - Одиночество. - Обидно это слышать от друга, - печально сказал Билинда. - Неужели тебе было одиноко здесь, на Фассии? - Не сердись, Билинда. Но ведь я - человек, а ты - дождь. Я буду всегда вспоминать и тебя, и Уэлби, и Далибаса. Вы - мои вечные друзья. И все же я хочу к людям, потому что я - человек. - Ты был человеком, - возразил Билинда. - Это было очень давно. Те- перь ты - питомец Фассии, нашей вечной матери, даровавшей всем нам бесс- мертие. Зачем ты отказываешься от вечности? - По правде сказать, мне немного надоела вечность, - сказал Альшоль, подставляя своему другу ладони. - Люди не созданы для вечности, она им в тягость. - Однако ты терпел целых семьсот пятьдесят лет, - заметил дождь. - Я привыкал к вечности, я старался ее понять. Лет сто я даже любил вечность, - вздохнул Альшоль. - И все же она оказалась не для меня. - Жаль... - прошелестел Билинда. - С кем я буду теперь разговаривать по утрам? Я стучал тебе в окно первыми каплями и всегда уважал за то, что ты не раскрывал зонтик, выходя на крыльцо. По-моему, у тебя даже нет зонтика? - Само собой. Некрасиво раскрывать зонтик, когда беседуешь с дождем. Ты был всегда таким теплым, Билинда... - Вот-вот, - проворчал дождь, стекая по белоснежной бороде Альшоля. - А на Земле ты познакомишься с другими дождями, станешь с ними петь пе- сенки и пробовать на язык их капли. - Во-первых, дожди на Земле не умеют петь. Разве что без слов, - улыбнулся Альшоль. - А во-вторых, там сейчас неважно с экологией, поэто- му пробовать там капли дождя - опасно. Они могут быть ядовиты. - Ядовиты?! - ужаснулся Билинда. - И ты летишь туда?! Скажи, а ты сможешь вернуться сюда, если захочешь? - Нет, - покачал головой Альшоль. - Мысль способна приводить тела в движение только здесь, на Фассии. На Земле мысль не может сдвинуть с места даже песчинку. - Зачем же они там вообще думают, если мысль ничего не может? - уди- вился Билинда. - Мысль и там многое может. Но для того, чтобы она осуществилась, нужно постараться. На Земле это называется трудом. А без труда, говорят на Земле, не вытащишь и рыбку из пруда... - А на Фассии рыбку можно поймать запросто! - засмеялся Билинда, ко- лотя своего друга каплями по плечам. - Только подумал - и она уже в ру- ках! - Это у кого есть руки... - заметил Альшоль. - На что ты намекаешь? - обиделся Билинда. - Подумаешь - руки! Может, мне и глаза завести, и бороду, как у тебя? Я - дождь, и горжусь этим! Руки мне ни к чему. И борода тоже... - Разве я настаиваю, чтобы ты отпустил бороду? - развел руками Альшоль. - Я бы и бороду отрастил. Лишь бы ты остался, - еле слышно сказал Би- линда. - Ну кому я буду по утрам стучать в окно? - Постучишь Далибасу. А захочешь - тоже прилетишь на Землю. - сказал Альшоль. - Чтобы стать бессловесным тупым ливнем? Пролиться из тучи и погиб- нуть? - оскорбился Билинда. - Здесь моя мысль собирает капли в ручейки, ручейки становятся лужами, лужи испаряются и превращаются в облака, а потом появляюсь я, чтобы поговорить с тобой. Ни одна капля еще не пропа- ла! А кто уследит за ними на Земле, если я буду лишен мысли? - Прилетай вместе с мыслью. Ты будешь первым мыслящим дождем на Зем- ле. Глядишь - и другие научатся! - Это мысль! - обрадовался Билинда. - Ну, давай прощаться, у меня об- лако кончается. Подставь мне лицо и бороду, я хочу умыть тебя в послед- ний раз. Альшоль поднял лицо. Дождь сбегал тонкими струйками по щекам и боро- де. - Прощай, Билинда! - Прощай, Альшоль! Облако пролилось все, до капли. В небе над Фассией снова засияли два солнца - одно побольше, красноватого цвета, другое - маленькое, голубо- ватое. Запели птицы и камни, приветствуя свет. Зашевелились листья де- ревьев, их мысли о теплом дожде сплелись в прозрачную тонкую сеть. Альшоль вздохнул всею грудью и прикрыл глаза. Теперь нужно было нап- равить мысль в сторону родной планеты Земля. Альшоль сложил руки на гру- ди и застыл, как изваяние, пытаясь вообразить весь путь в космосе до са- мой Земли. Потом он коротко и решительно подумал: "Лечу!" И в тот же миг исчез с планеты Фассия. Глава 1 БОМЖиЗ Участковый инспектор милиции старший лейтенант Тофик Мулдугалиев придвинул к себе рапорт постового Бучкина и углубился в чтение. В рапорте, написанном с большим числом орфографических ошибок, сооб- щалось, что постовой Бучкин обнаружил появление в микрорайоне нового ли- ца без определенного местожительства и занятий. Лицо это, старик "на вид около восьмидесяти лет", как было написано в рапорте, впервые попал в поле зрения постового неделю назад на Большой Пушкарской. Он обратил на себя внимание тем, что был одет в непонятную хламиду зеленого цвета, а также попыткой разговаривать с кустом сирени в скверике на углу Пушкарской и улицы Олега Кошевого. Постовой, подкрав- шись сзади, подслушал часть разговора, но внятно изложить его суть в ра- порте не сумел. Вроде бы, старик уговаривал куст сирени не стесняться и снять со своих уст какой-то запрет. В рапорте Так и было написано: "снять запрет с уст". Увидев постового, старик поклонился ему и сказал: "Здравствуй, друг! Давно не виделись", - на что постовой, естественно, потребовал документы. Никаких документов у старика не оказалось, поэтому постовому пришлось расспросить седобородого незнакомца - кто он и откуда взялся. Выяснилось, что зовут его Альшоль. Фамилия это или имя, старик отве- тить затруднился. Альшоль - и все! На вопрос о возрасте Альшоль дал от- вет совершенно бредовый. Он заявил, что ему семьсот пятьдесят один год. Где родился - помнит смутно, говорит, что где-то на Севере; когда же постовой спросил, откуда он приехал в Ленинград, Альшоль ответил корот- ко: "Издалека". Тут бы его и арестовать и отправить в спецприемник, но постовой Буч- кин почему-то этого не сделал. Отпустил старика. Впрочем, тот никуда не делся, продолжал околачиваться в скверике, вступал в беседы с гуляющими там мамашами и их малолетними детьми, кормил воробьев гречневой кашей,
в начало наверх
которую неизвестно где раздобыл, а на ночлег устроился в телефонной буд- ке, что на Большой Пушкарской неподалеку от кинотеатра "Молния", прямо напротив гриль-бара. Спал он там сидя, привалившись к стенке и положив свою длинную бороду на колени. Через пару дней старика уже хорошо знали окрестные жители, дали ему прозвище "зеленый попик" за его странную хламиду, напоминавшую поповскую рясу, и стали выносить ему из домов поесть. Причем Бучкин заметил, что Альшоль ел очень мало - и только рассыпчатые каши: рисовую, гречневую, пшенную. Остатки скармливал птицам. Когда выносили суп или котлету, Альшоль угощал кошек и собак. Спал он по-прежнему в телефонной будке. Сон его был очень чуток, так что если кому-нибудь требовалось позвонить даже поздно вечером, Альшоль немедленно просыпался, гостеп- риимно распахивал дверь и приглашал в телефонную будку: "Милости прошу!" - или: "Добро пожаловать!" На четвертый день, как докладывал постовой, старик разжился шваброй и ведром воды, взятыми в соседнем доме, и вымыл свою телефонную будку до блеска. Видимо, этого ему показалось мало, и он выкрасил таксофон в жел- тый цвет, одолжив кисточку и краску у тех же обитателей соседнего дома. Но на этом подвиги неугомонного старичка не кончились. Уже на следую- щий день он, как явствовало из рапорта, выпросил в ближайшем отделении связи горсть двухкопеечных монет под расписку и, обосновавшись рядом со своею будкой под старым зонтиком, разменивал желающим позвонить по теле- фону серебряную монету на "двушки". Серебряные деньги аккуратно сдавал наутро в отделение связи. Участковый дочитал рапорт, отложил его в сторону и ознакомился с дру- гими бумагами. Среди них было донесение ночной патрульной службы о странном скоплении людей ночью на детской площадке, что на углу улицы Ленина и Большой Пушкарской. Толпа человек в десять, сгрудившись на пло- щадке, увлеченно занимались каким-то делом, но при появлении патрульной машины бросились врассыпную. Неизвестные разбежались по подворотням, ни- кого задержать не удалось. Осмотр площадки показал, что толпа, по всей вероятности, занималась вырезыванием из толстого бревна деревянной скульптуры. Вокруг неоконченной работы валялись свежие стружки и был найден остро заточенный нож. Последним документом оказалась жалоба работников плавательного бас- сейна из детской спортивной школы. Неизвестные злоумышленники за ночь вычерпали из бассейна почти всю воду, которой, судя по всему, щедро по- лили находящиеся вокруг бассейна стулья, спортивные снаряды и прочий ин- вентарь: утром все это было найдено мокрым. Никаких повреждений дверей, окон и замков обнаружено не было. Лейтенант Мулдугалиев пригладил свои черненькие усики, надвинул на лоб фуражку и решительным шагом покинул кабинет, чтобы разобраться во всем на месте. Первым делом он поспешил на Большую Пушкарскую к телефон- ной будке. Не хватало ему только "зеленых попиков" на участке! Не доходя нескольких десятков метров до места, указанного в рапорте, участковый убедился, что донесение постового Бучкина полностью соот- ветствует действительности. У свежевымытой телефонной будки с желтеющим внутри таксофоном на низенькой табуретке сидел старичок в зеленой хлами- де. В руках он держал старый сломанный зонт с прорванными перепонками. Мулдугалиев подошел поближе и увидел, что на коленях старичка лежит картонная дощечка с надписью: "Размен монет для автомата" - и тут же ак- куратными столбиками размещаются двухкопеечные монетки. Старичок поднял на милиционера глаза и доверительно улыбнулся. - Гражданин Альшоль? - спросил участковый. - Только не гражданин. Просто - Альшоль, - ответил старичок. - У нас так положено: либо "товарищ", либо "гражданин", - пояснил лейтенант и, приложив руку к козырьку, представился: - Участковый инс- пектор Мулдугалиев... Вы от какой организации работаете? - Я не от организации. Я от себя, - сказал старичок. - Нарушаете, - по-отечески мягко сказал Мулдугалиев. - У вас есть па- тент на индивидуальную трудовую деятельность? Старичок задумался. Он явно не понял вопроса. - Документ на право торговли с рук у вас есть? - спросил инспектор. - Я не торгую. Я просто помогаю тем, у кого нет монетки. - Значит, оказываете услуги населению! - обрадовался участковый. - Патент на оказание услуг имеете? - Я ничего не имею, кроме свободного времени, - ответил Альшоль. - Вы на пенсии? - спросил участковый. - Давным-давно! Только я ее не получаю. - Почему? - Не платят, - вздохнул Альшоль. - В собес обращались? - Нет-нет, никуда не обращался. - Гражданин Альшоль, перестаньте морочить мне голову! - вскричал Мулдугалиев. - Вы ленинградец? - Теперь - да. - А раньше? - Раньше - нет. - Откуда же вы? - С Фассии, - ответил Альшоль. Участковый задумался. Он не слыхал о таком городе или местности. Вок- руг между тем понемногу собирались зеваки. Милиционер наклонился к ста- ричку и спросил в упор: - С какой целью прибыли в Ленинград? - Умирать... - печально вздохнув, ответил Альшоль. - Так чего же... это... - участковый растерялся. - Почему не умираю? Время требуется. Подождите немного. Я уже чувствую необратимые изменения, происходящие в моем организме. За неделю я постарел на несколько десятков лет. Все это Альшоль выговорил участковому тихо и смиренно, будто давно свыкся с мыслью о близкой смерти и ему неприятно причинять хлопоты окру- жающим. Мулдугалиев побагровел. А что если этот седобородый старик и впрямь загнется здесь, на его участке? Разборок не оберешься! - Следуйте за мной, - приказал он, выпрямляясь. - Куда? - удивился Альшоль. - В отделение. Там разберемся. - Эй, лейтенант, чего к старику привязался? Он что - мешает тебе? - раздался голос из толпы. Участковый оглянулся. Спрашивал парень лет двадцати с квадратными би- цепсами. Рядом с ним стояли двое таких же. Наверное, культуристы из клу- ба "Атлант", неиначе. - Нарушение... - сбавил голос Мулдугалиев. - В чем нарушение? Сидит себе на солнышке, монетки меняет... - Да он же сумасшедший... - еще более понизив голос, отвечал участко- вый. - Вот скажи, дед, какой у тебя возраст? - снова повернулся он к Альшолю. - Семьсот пятьдесят один год, - ответил Альшоль. - Ну, видите! - обрадовался Мулдугалиев. - Ничего не значит. Мафусаилу еще больше было, - сказала из толпы де- вушка. - Кому? - насторожился участковый. - Это из Библии. Вы не знаете. - А он тоже из Библии?! - закричал Мулдугалиев. - Ладно, лейтенант. Если старику нужна помощь, врача пришли. А в от- деление таскать нечего, - спокойно, с расстановкой произнес парень с би- цепсами. Его друзья согласно кивнули. Мулдугалиев струсил. Эти старика не отдадут. Он изобразил на лице фальшивую улыбочку. - Я же как лучше хотел... Пожалуйста, пусть сидит. Мне не жалко... А в собес обратиться надо, гражданин Альшоль, - напутствовал он старика и вразвалку, стараясь сохранять достоинство, двинулся по улице дальше. Парень с бицепсами положил перед Альшолем кусочек бумажки. - Вот мой телефон, дед. Если что - звони. Я здесь рядом живу... - Спасибо, - сказал Альшоль. - Только вы напрасно беспокоитесь, пото- му что мне скоро умирать. - Ну, с этим делом можно не торопиться, - сказал парень. А лейтенант милиции, обдумывая планы мести, дошел по Пушкарской до скверика на углу улицы Ленина. И вправду, на детской площадке с деревян- ными домиками и горками стоял обрубок бревна в два обхвата со следами свежей резьбы. Судя по всему, неизвестные злоумышленники пытались выре- зать человеческое лицо, но не успели. Из бревна торчал нос, а глаз смот- рел на участкового инспектора с выражением неземной кротости. "Надо дать команду дворникам, чтобы убрали", - отметил про себя Мул- дугалиев и вернулся в свой кабинет. Там он сел за стол, вынул из ящика толстую тетрадь и занес в нее сведения о старичке с Большой Пушкарской. Сведения выглядели так: "Фамилия, имя, отчество - Альшоль. Год рождения - 1239 (по его же словам). Место рождения - Фассия. Национальность - не установлена. Род занятий - без определенного местожительства и занятий (БОМЖиЗ), в настоящее время занимается разменом монет на Большой Пушкарской, ночует в телефонной будке". Занеся эти сведения в общую тетрадь, Мулдугалиев придвинул к себе чистый лист бумаги и принялся писать представление районному прокурору на предмет принудительного психиатрического обследования гражданина Альшоля, лица БОМЖиЗ, 1239 года рождения, обитающего ныне на вверенном ему участке. Глава 2 СЕСТРА МИЛОСЕРДИЯ Санька закончила шестой класс с двумя тройками - по русскому языку и ботанике. Возникла перспектива ехать на дачу с дедушкой и его сестрой бабушкой Клавой. Санька как только вспоминала бабушку Клаву, так сразу дергалась. Баба Клава любила закатывать банки с маринованными огурцами и употребляла слова "намедни" и "давеча", а Санька никак не могла понять - какая раз- ница между этими словами. Но мама все равно намеревалась упрятать Саньку на дачу, поскольку сама уезжала на гастроли со своим хореографическим кружком по старинным русским городам - Углич, Ростов, Ярославль и Мыш- кин. Санькина подруга Кроша, когда услыхала про город Мышкин, чуть не расплакалась - так ей стало жаль этот город! Они в тот день сидели и об- суждали, как на лето избавиться от родственников: Крошу тащили в Крым, в пансионат. От пансионата не отвертишься, там путевки и трехразовое пита- ние. Кроше и самой было жалко питания, если оно пропадет. Поэтому она больше изобретала идею для Саньки, понимая, что сама на трехразовое пи- тание обречена. - Запишись в городской пионерский лагерь при ЦПКиО, - посоветовала Кроша. - Мама не разрешит. Она говорит, что на даче - воздух. - А ты скажи... Скажи, что у тебя пионерское поручение! - придумала Кроша. - Запишись в отряд милосердия! Отряд милосердия создали в школе недавно, когда узнали про это слово и стали вспоминать, что оно означает. И Кроша записалась в отряд мило- сердия. А Санька - нет. Раз в неделю Кроша навещала старушку Софью Рома- новну на Гатчинской улице, бегала для нее в магазин за кефиром и подме- тала коридор в коммунальной квартире, где старушка жила. Софья Романовна давала Кроше конфетку, и они прощались до следующего вторника. Кроша считала; что сеет добро и милосердие. Санька не соглашалась. - Если уж милосердствовать, - говорила Санька, - то каждый день! - Каждый день я не могу, - вздыхала Кроша. - У меня музыкальная школа. И вот теперь, накануне отъезда в пансионат, Кроша со всей щедростью предложила свою старушку подруге. - Я скажу Софье Романовне, что ее передали тебе. Будешь ходить, как договоритесь. Остальное время - твое, - сказала Кроша. - Твоя мама не станет возникать против милосердия. - А если она узнает, что отряд на лето распущен? - Откуда она узнает? Школа уже закрыта, Наталья Валентиновна в отпус- ке, - резонно возразила Кроша. - А эта... Софья Романовна твоя... Что она заставляет делать? - за- капризничала Санька. - Что значит - "заставляет"? - возмутилась Кроша. - Если "заставляет" - это уже не милосердие, а рабство! Ты должна сама! Ты теперь сестра ми- лосердия... - Ну, хорошо, - согласилась Санька. Вечером того же дня Санька проверила маму на милосердие. Она так рас-
в начало наверх
писала немощь и болезни Софьи Романовны, что мама сдалась. Конечно, ей очень не хотелось, чтобы Санька летом болталась в городе одна, но Санька уверила, что отряд милосердия не даст ей скучать. - Мы утром со старичками, а вечером - дискотека! - Лучше уж и вечером со старичками, - сказала мама. Дедушка разворчался, вспомнил свое деревенское детство и зачем-то войну, но в конце концов тоже смирился. Против милосердия не попрешь. Перед отъездом в пансионат Кроша повела Саньку к Софье Романовне. Они пришли на Гатчинскую улицу, во двор, где была навалена куча угля, и под- нялись по грязной лестнице на четвертый этаж. Кроша позвонила три раза. Дверь открыл парень лет двадцати в майке и в брюках. В руках он держал вилку. На вилку был насажен огурец. - Софь Романовна дома? - спросила Кроша. - Она умерла, - заявил парень и с хрустом откусил огурец. - Как?!. Я же у нее была месяц назад... - пролепетала Кроша. - Угу, - кивнул он, жуя. - Две недели, как представилась. - Что сделала? - не поняла Кроша. - В ящик сыграла, - пояснил парень. - Вы родственницы? - Нет... Мы так... Спасибо... Парень захлопнул дверь, и Кроша с Санькой бегом кинулись вниз. Они вышли со двора и молча дошли до скверика на углу улицы. Там уселись на скамейку и вздохнули. - Она хорошая была? - спросила Санька. - Не знаю, - сказала Кроша. - Постой, у нее же кошка жила! Аграфеной звали. Серенькая такая, гладкая.... - Пошли! - Санька поднялась со скамейки. - Куда? - Кроша испуганно уставилась на Саньку. - За Аграфеной. На этот раз парень принял их совсем неприветливо. В руке он держал не вилку, а стакан с налитым в него красным вином. - Ну, чего вы опять?! - закричал он. - Мы за кошкой. У Софьи Романовны кошка была. Где она? - смело сказа- ла Санька. - А я почем знаю? Шастает где-то по квартире, жрать просит! - Парень пошел к дверям своей комнаты. Санька первой вошла в квартиру, Кроша за ней. Кошку они нашли быстро. Она сидела в кухне под раковиной и вылизывала пустую консервную банку. - Эта? - спросила Санька. - Да. - Пошли, Аграфена, - Санька сграбастала кошку, и они покинули дом на Гатчинской окончательно. - Что же ты с ней делать будешь? - спросила Кроша, когда он проща- лись. - Дрессировать, - сказала Санька. - Как Куклачев. И подруги расстались. Кроша отправилась в Крым, а Санька, проводив маму в Углич, а дедушку на дачу, осталась одна с Аграфеной. На душе у Саньки было муторно. А всему виной была мама. Уезжая, мама тоже решила проявить милосердие и оставила Саньке вязаный шерстяной жа- кет, почти совсем новый, чтобы Санька передала его Софье Романовне. - Зимой ей будет холодно, - сказала мама. - Вот и погреется. Санька даже вздрогнула от этих слов. Нужно было сразу сказать, что никакой Софьи Романовны уже нет на свете! Первым делом Санька упрятала жакет на антресоли, чтобы он не мозолил глаза. Но настроение не улучшилось. Саньке все время вспоминался парень, который сказал: "Она умерла", и хруст огурца у него на зубах. Вдобавок Аграфена вела себя неспокойно: бегала по комнатам, мяукала, иногда набрасывалась на стену и начинала драть обои когтями. Санька сварила рыбу, бросила ее Аграфене. Кошка ткнулась в горячую рыбу. мордочкой, попробовал лапой, а затем принялась отрывать когтями по кусочку не спеша, интеллигентно есть. Наверное, ее хозяйка была воспи- танной старушкой, преподавательницей музыки или французского языка, ре- шила Санька. "Да что это я все о старушке!" - рассердилась она на себя. Санька выглянула в окно и увидела тополиный пух, который кружил по двору, как теплая метель, собираясь в небольшие сугробы. И от этого неж- ного пуха родилась в душе такая тоска, что Санька тут же схватилась за телефонную трубку. Но кому позвонить? Все разъехались. Кроша уже в пансионате, доедает, наверное, вечернее питание под названием "ужин". И тут Санька вспомнила про "эфир". "Эфиром" назывался способ телефонного знакомства. В городе существо- вало несколько телефонных номеров, по которым можно было выйти в "эфир". Эти номера были свободны, они не соединялись ни с какими абонентами. Секрет заключался в том, что если по этим номерам звонили сразу нес- колько человек, они могли слышать друг друга. Когда на телефонной станции узнали про "эфир", свободные номера стали закрывать один за другим. Но остался один, самый тайный, самый секретный. Он еще действовал. И Санька набрала этот номер. В трубке послышался легкий шорох, где-то вдали пищали тихие гудки, едва слышались голоса. Саньке показалось, что она выплыла в открытый космос. - Эй! Есть кто-нибудь? - крикнула Санька в трубку. - Я в эфире? - вдруг гаркнул голос так близко, что Санька отшатнулась от трубки. - Кто ты? - недовольно спросила она. - Позвони - узнаешь. Мой номер 212 - 85 - 06, - сказал голос. - А твой. Санька повесила трубку. Так она сразу и сказала! Подумав немного, она набрала 212-85-06. - Я здесь, - сказал мальчишеский голос. - В "эфир" выходил? - строго спросила Санька. - Выходил. - Зачем? - Делать нечего. Как тебя зовут? - А тебя? - спросила Санька. - Захар, - сказал мальчишка. - Врешь, - сказала Санька. - Такого имени не бывает. - Охо-хо! - закричал Захар. - Еще как бывает! Между прочим, так звали слугу Обломова. - Кого-о? - удивилась Санька. - Книжки надо читать. Ну, как зовут-то? - Аграфена, - сказала Санька. - То-то и видно, что Аграфена, - сказал Захар. - Хотя ты, конечно, врешь. Но мне наплевать. Груня так Груня. В каком классе учишься, Гру- ня? - В восьмой перешла, - соврала Санька. - Детский сад, - вздохнул Захар. - Чего в "эфир"-то лезешь в таком возрасте? - А тебе, что - больше? - обозлилась Санька. - Я, между прочим, Аграфена, скоро паспорт получу. - Подумаешь! Ну и целуйся со своим паспортом! - крикнула Санька и по- весила трубку. Несколько минут Санька бурлила по поводу этого неизвестного Захара. Всего на полтора года старше, а воображает! Книжку читал про какого-то Обломова! А сам небось "Круиз" от "Металлики" отличить не может! Санька со злости распахнула холодильник, увидела вчерашний салат из огурцов со сметаной, что мама оставила. Съела его быстро, чтобы успоко- иться. Вытерла рот, села и задумалась. Тоска, хоть убейся! - Аграфена! - позвала Санька. Кошка не показывалась. Санька нырнула под диван. Аграфена сидела в углу, сверкая желтым гла- зом. Санька распласталась на полу, вытянула руку что есть силы и выгреб- ла кошку из-под дивана. - Пошли гулять, Аграфена! Кошка всем своим видом показывала враждебность. "Еще убежит, - поду- мала Санька, - Ее на поводке бы вывести!" Но поводка у Саньки не было. Санька секунду подумала, потом, не выпуская Аграфену из рук, помча- лась в кухню, где нашла старую авоську с крупными ячейками. В этой авоське дедушка носил картошку. Санька принялась запихивать в авоську Аграфену, причем кошка сопро- тивлялась, будто ее совали в печку. С неимоверным трудом удалось Саньке просунуть четыре Аграфенины лапы в ячейки авоськи, затем ножом разрезать несколько веревочек в том месте, куда тыкалась обиженная морда Аграфены, и просунуть эту морду в образовавшееся отверстие. Последним Санька вып- ростала хвост. Теперь туловище Аграфены находилось в авоське, а морда, лапы и хвост - снаружи. Санька связала узлом ручки авоськи и прицепила к ним одним концом свою старую скакалку. Получился оригинальный поводок. Санька опустила Аграфену на пол. Кошка в сетке снова метнулась под диван, но Санька ми- гом вытащила ее оттуда за скакалку. - Не бойся, Аграфена! Очень клевый получился поводок! - И они пошли гулять. Кошка стремглав припустила по лестнице вниз. Санька едва поспевала за нею. Оцарапанные руки горели. Аграфена оказалась сильной, как трактор. Санька двумя руками вцепилась в скакалку и мчалась за кошкой, точно спортсменка на водных лыжах - за катером. Они проскочили подворотню и выбежали на улицу. Было уже довольно поздно, часов около одиннадцати вечера. но на улице было светло, как днем. В небе золотились прозрачные облачка, белая луна всходила над крышами, плавал в воздухе тополиный пух, но Санька ничего этого не замечала, потому что неслась за Аграфеной. Аграфена с безумными глазами, натягивая скакалку, увлекала Саньку куда-то в сторону Большой Пушкарской. - Девочка, тебе помочь? - посочувствовал дяденька с брюшком, которого они обогнали. Дяденька совершал вечерний бег трусцой, - Не надо... Спасибо... Мы гуляем... - не оборачиваясь, выдохнула Санька в три приема, но дяденька был уже далеко позади. Они выскочили на пустынный Большой проспект, пересекли его со ско- ростью молнии и через пять секунд были уже на Большой Пушкарской. Внезапно Аграфена остановилась и выгнулась в авоське, зашипев, как проколотая шина. Санька с разбегу налетела на нее и тоже остановилась. Прямо на них надвигался огромный черный дог, неторопливо ведущий на поводке хозяйку. Дог ощерил пасть и глухо зарычал. Санька оглянулась по сторонам, увидела рядом телефонную будку и юрк- нула туда с Аграфеной, плотно притворив дверь. Женщина с догом проплыли мимо. И тут только Санька заметила, что они с Аграфеной в телефонной будке не одни. В уголке, плотно прижавшись к стеклу, вытянулся в струнку ста- ричок, похожий на гнома. Ростом не выше Саньки, с длинной белой бородой и смуглым морщинистым лицом. Одет Он был в длинную зеленую рубаху, пере- поясанную бумажным шпагатом. Старичок смотрел на Саньку с Аграфеной с нескрываемым любопытством, но очень доброжелательно. - Здравствуйте... - пролепетала Санька. - Добро, пожаловать, - наклонил голову старичок. Глава 3 ДОЛОЙ КОРРОЗИЮ! Санька вернулась домой в первом часу ночи. Она вошла в темную пустую квартиру, в глубине которой глухо урчал холодильник. Аграфена понуро следовала за Санькой на поводке. Однако, едва дверь за ним закрылась, как Аграфена выгнула спину и издала резкий крик. Санька вздрогнула. Из дедушкиной комнаты исходило бледное сияние Саньке показалось, что она слышит шаги и тихое бормотанье, и остановилась в испуге. Внезапно кошка метнулась к дедушкиной комнате, вырвав поводок и: Санькиных рук. Скакалка волочилась за Аграфеной, как длинный хвост, стукая рукояткой по паркету. Из дедушкиной комнаты донеслись шепоток и мурлыканье Аграфены. Потом сияние исчезло. Санька пересилила страх и заглянула туда. Аграфена лежала на дедушки- ной кровати, завернувшись в скакалку. В комнате никого не было. Санька стала бегать по квартире и везде включать свет. Через минуту квартира засияла, как праздник. Но беспокойство не прошло. Всему виной была встреча со странным старичком, наговорившим Саньке кучу удиви- тельных вещей, Спать совсем не хотелось. Санька взялась за трубку и набрала номер Захара. - Слушаю вас, - сказал сонный голос. - Захар, это ты? Говорит Аграфена. Ты не спишь? - тихо и быстро про-
в начало наверх
изнесла Санька в трубку. - Ну , ты даешь, Груня... - проворчал Захар. - Позже ты не могла? Что там у тебя стряслось? - Захар, слушай меня внимательно... Я познакомилась с пришельцем, - сообщила Санька. - С кем, кем - удивился Захар. - С инопланетянином! Он - старик, живет в телефонной будке. Прилетел сюда умирать! Захар, надо что-то сделать! - И для этого ты меня разбудила? Я сказок не читаю давно. Я их прочел в первом классе. Спокойной ночи! - Не вешай трубку! - закричала Санька так, что кошка подпрыгнула на постели. - Я правду говорю! Его зовут Альшоль. И Санька, сбиваясь и спеша, принялась выкладывать Захару то, что она только что узнала от старичка по имени Альшоль. Когда-то давным-давно, еще мальчишкой, он был взят с Земли космичес- кой экспедицией инопланетян и попал на планету Фассия. А там такой сос- тав атмосферы, что все живые существа становятся бессмертными. Там все умеют мыслить - даже камни, деревья и дожди. На Фассии мысль обладает энергией, она может двигать предметы, рыть каналы и строить дома. Причем выстроенные дома тоже начинают мыслить. - Представляю, какая там неразбериха... - иронически заметил Захар. - Слушай дальше! - оборвала его Санька. Альшоль, по его словам, плохо помнил, откуда его увезли на Фассию. Кажется, он жил где-то на севере, в дикой каменистой стране с горами и ледниками, с потухшими вулканами и полями застывшей каменной лавы. Хо- лодное море билось о скалы и ревело во время шторма. Жители этой страны обитали в землянках и питались рыбой, а на плоскогорьях жили великаны, которые питались жителями. Это происходило по ночам, а днем великаны об- ращались в скалы. - Знаешь, как звали великанов? Тр[cedilla]тли! - выпалила Санька. - Все понятно, Груня. Твой старикашка жил в Исландии, - сказал Захар. - А ты откуда знаешь? - Я же тебе говорил, Груня, книжки надо читать, - наставительно ска- зал Захар. - Только я не пойму - на каком языке ты с ним разговаривала? - Как "на каком"? На русском, конечно! - Откуда же твой Альшоль знает русский язык, если он исландец? - Он не только русский знает! Он все языки знает! На Фассии умеют принимать мысли с других планет на всех языках. Вот он постепенно и выу- чился. Времени у него было навалом! Семьсот пятьдесят лет!.. - Ты все сказала? - спросил Захар. - Теперь послушай меня. Я очень рад, что твой старичок сохранил буйство фантазии. Однако он врет, как сивый мерин... - Как кто?! - вытаращилась на трубку Санька. - Ты не знаешь... Скорей всего, он убежал из сумасшедшего дома. Его отловят и заберут обратно. - Даже если так... Тебе его не жалко? - А чего мне его жалеть? - Ну и читай свои книжки! Ты все знаешь! Ты скучный-скучный! - со слезами воскликнула Санька и бросила трубку на рычажки. "Бедненький Альшоль! Сидит там сейчас в телефонной булке скорчившись. Никого V него нет. Готовится умереть... Какая разница - с Фассии или из сумасшедшего дома?" - Санька всхлипнула, выволокла из кладовки стремянку и полезла с фо- нариком на антресоли. Она всегда делала так, когда была дома одна или хотела о чем-то подумать. На этих антресолях, расположенных над коридором в кухню, находилась Санькина металлическая коллекция, поскольку Санька считала себя метал- листкой. Так же считала и ее подруга Кроша. Санька и Кроша дружили с первого класса. В шестом выяснилось, что Саньке больше всего нравятся чугунное литье и сварные конструкции, а Кроше больше всего - непротивление злу насилием, не считая булочек с изюмом. Она и сама была, как булочка, - маленькая и пухлая. И ненавидела свою пухлость. Каждый раз, подходя к зеркалу, приходила в уныние. Она считала, что поборнице справедливости следует быть худой и бледной. Кроша хотела сеять добро, а Санька убеждала ее искоренять зло. - Где ты возьмешь столько добра, чтобы его посеять? - спрашивала она у Кроши. - А вот зла кругом - сколько хочешь. Искать не надо. Если унич- тожить все зло, и добра не потребуется. Будет и так хорошо. В рассуждениях Саньки логика была железная. Недаром же она была ме- таллисткой! Жаль только, что металлическую коллекцию приходилось держать на антресолях, чтобы не волновать семью. Санька с мамой и дедушкой жили в трехкомнатной квартире, в старом до- ме с высокими потолками, неподалеку от проспекта Щорса, а Санькин папа жил в другом городе и звонил Саньке по телефону. Но речь здесь не о па- пе, а об антресолях. Они были такими высокими, что Санька могла стоять там во весь рост. Она забиралась по стремянке наверх, распахивала двер- цы, зажигала фонарик и осматривала свои сокровища. По стенам антресоли тянулись деревянные полки, на них раньше лежал всякий хлам, но после ремонта хлам выбросили, оставили зачем-то только старый папин портфель, перевязанный электрическим шнуром. Санька никогда в него не заглядывала. На освободившихся после ремонта полках стали потихоньку накапливаться железные и чугунные вещи: фреза, напильник, болты и гайки, гирька от стенных часов, колено водопроводной трубы, топор без топорища, старинный литой утюжок, железная цепь от собаки. блестящие шарики разной величины и кое-что другое. Здесь же висели фотографии металлистов с остроугольны- ми гитарами, похожими на ласточкин хвост. Металлисты были с длинными во- лосами и в черной коже, усеянной шипами и заклепками. Санька была вынуж- дена повесить их здесь после того, как дедушка, рассердившись на одного, металлиста из группы "Айрон Мейден", назвал его фашистом и хотел выки- нуть в мусорное ведро. То есть не его, а фотографию. Жили они теперь в полной темноте, свирепо взглядывая на Саньку, когда она освещала их кар- манным фонариком. С Коллекцией вообще было много хлопот. Во-первых, ее нужно было держать в секрете от дедушки и отчасти от мамы. Дедушка был отставным полковником, насмотрелся на железо вовремя войны в своих танковых частях, теперь ему железо на фиг было не нужно. Мама, напротив, преподавала хореографию во Дворце культуры Ленсовета, была весьма далека от железа, но почему-то считала, что девочкам оно ни к чему. Во-вторых, железо имело обыкновение ржаветь, исключая никелированные шарики от старых кроватей. Экспонаты потихоньку покрывались рыжеватой пыльцой, про которую Санька вычитала в учебнике химии для седьмого клас- са, что она есть окисел железа. С тех пор она это слово возненавидела. Окисел! Жутко противно... Всех неприятных лиц мужского пола Санька про себя называла "окислами", а женщин - "окисями". Заодно она не любила мо- лочный кисель, считая его окислом молока. В целях борьбы с окислами Санька проштудировала учебник химии для седьмого, когда сама училась еще в шестом. В том же учебнике она нашла слово "коррозия", которое стала применять ко всем явлениям жизни, вызы- вающим отвращение. Например, сбор макулатуры и пионерский сбор считались у Саньки явле- ниями коррозии, в окислах ходили Раймонд Паулс, Юрий Антонов и почти все персонажи "Утренней почты". В душе она считала окислом даже Гребенщико- ва, но никогда его так не называла, чтобы не обидеть Крошу, потому что Кроша тащилась на "Аквариуме" с детского сада. С обыкновенными химическими окислами, то есть со ржавчиной, Санька расправлялась просто. Раз в месяц, обычно по субботам, когда мама уходи- ла на занятия балетного кружка, а дедушка на заседание Совета ветеранов, Санька забиралась в антресоль с тазиком мыльной воды и масленкой от ма- миной швейной машины. Там она тщательно промывала каждый экспонат, про- тирала его сухой тряпочкой и смазывала машинным маслом. Закончив работу, Санька усаживалась под фотографией того самого металлического фашиста из "Айрон Мейден" и любовалась своим богатством, отливавшим влажным синева- тым блеском. В антресоли приятно пахло машинным маслом, проклятые окислы тихо лежали на дне тазика; чугунный утюжок, цепь от собаки, фреза - все было тяжеленьким, чистеньким, опасненьким, прямо прелесть. Иногда к Саньке присоединялась Кроша - и они сидели рядышком, каждая в своем хайратнике: у Кроши в виде вязаной шерстяной ленточки, а у Саньки в виде кожаного ремешка, прошитого заклепками. В благодарность за то, что Кроша заходит в металлический тайник, Санька летом ездила с нею в Юкки, собирала полевые цветы и украшала вместе с Крошей портрет Гребенщикова, висевший над секретером Кроши со- вершенно открыто. Крошины родители слушали Баха и "Кинг Кримсон", знали слово "постпинкфлойд", в общем, были довольно продвинутыми. Но не нас- только, чтобы увлекаться металлом, так что и в их доме Санька была вы- нуждена держать язык за зубами. В полный рост Санька оттягивалась только в безалкогольном баре "Кос- мос", где по вечерам собирались местные любители металла и тихо поедали мороженое, звякая болтами и гайками. На эти вечера Санька надевала цепь от собаки, служившую предметом зависти. К сожалению, металлические прия- тели были весьма неряшливы в смысле коррозии, их атрибутика была подоз- рительно рыжеватой, а об окислах они и слыхом не слыхивали. Поэтому Санька испытывала одиночество. Глава 4 СКРЫТНЫЕ ЖИТЕЛИ Телефонный звонок раздался под утро. Санька мгновенно проснулась, скатилась с антресолей, но трубку сразу не сняла - чего-то испугалась. В ранних телефонных звонках есть некая угроза. Несколько секунд Санька неподвижно смотрела на аппарат, но потом догадалась: это же мама звонит! Наверное у нее поезд пришел рано, вот она и звонит. Она уже так звонила из Мышкина, на третий день после отъезда. Санька схватила трубку. - Это я, Альшоль, - раздался знакомый голос. - Прости, что разбудил тебя. Меня сейчас забирают, мне позволили предупредить тебя, чтобы ты не волновалась, когда сегодня придешь. - Куда забирают?! - закричала Санька. - Я не знаю. Они собираются меня лечить. - Стой там! Ничего им не говори, никуда не соглашайся ехать! Я сейчас бегу! - выпалила Санька, бросила трубку и принялась одеваться, как на пожар. Проснувшаяся Аграфена с ужасом следила за ней. - Сиди, Аграфена! Я сейчас! - крикнула Санька и выскочила из дома. На Большом проспекте дорогу Саньке преградили поливальные машины, ко- торые шли уступом, брызжа из раструбов плоскими струями воды. Саньку об- дало облаком мельчайших брызг. Это освежило ее и придало решимости. Она подбежала к телефонной будке и увидела фургон с красным крестом, двух рослых санитаров в белых халатах и милиционера в фуражке. Санитары пытались посадить в фургон Альшоля. Он упирался, болтая в воздухе ногами и извиваясь под своей зеленой рясой. Санька, не раздумывая, кинулась к ним. - Дедушка! - завопила она, обнимая Альшоля и стараясь оторвать его от санитаров. - Ты нашелся! Пойдем скорее домой! Санитары отпустили Альшоля и уставились на Саньку с недоумением. - Это мой дедушка, - принялась она тараторить, чтобы не дать санита- рам опомниться. - Мама уехала на гастроли, а дедушка десять дней назад пошел на Сытный рынок и пропав И вот нашелся! У него бывают провалы в памяти, это результат контузии на войне... Первым опомнился участковый инспектор. - Какая контузия! Какой дедушка! - воскликнул он, подойдя к Альшолю и взяв .за рукав хламиды. - Это "бомж" Альшоль, приехал из Фассии. У меня все зафиксировано. - Да, Альшоль! Так его звали в детстве! - вдохновенно врала Санька. - На самом деле это мой дедушка Игорь Павлович Потапов, ветеран войны и труда, полковник бронетанковых войск в отставке, кавалер орденов Боевого Красного Знамени и Красной Звезды! Альшоль только смущенно хлопал ресницами, ничего не понимая. - А чего же он будке ночует? - Я же говорю: он забыл дорогу домой. Провалы... У вас разве не быва- ет провалов? - У меня провалов не бывает, - хмуро заявил Мулдугалиев. - А откуда у него этот халат? - он подергал Альшоля за зеленый рукав. - Дедушка борется за чистоту окружающей среды, - выпалила Санька, еще не успев сообразить ответ - слова вылетали сами собой. - Он носит все зеленое! Зеленые носки, зеленые трусы, зеленые рубашки! Раньше он ездил в зеленом танке! Восточные глаза лейтенанта Мулдугалиева остановились. Он не мог пере- варить обрушившуюся на. него информацию. - Значит, все равно лечить надо, наконец подвел он итог своим раз- думьям. - Сажайте! - указал он санитарам на Альшоля.
в начало наверх
Те снова подхватили Альшоля под мышки и принялись запихивать в фур- гон, причем Санька повисла на воображаемом дедушке и, отчаянно крича, отбиваясь вместе с ним от санитаров. Участковый Мулдугалиев безуспешно пытался оторвать девочку от Альшоля. И тут все увидели, что со стороны кинотеатра "Молния" к месту проис- шествия стремительно приближаются три крепкие мужские фигуры в спортив- ных брюках и майках. Они бежали молча и целенаправленно, согнув руки в локтях и блистая очаровательными мускулами. Их вид не вызывал сомнений, что сейчас санитарам и милиционеру при- дется туго. Санитары отпустили Альшоля и повернулись лицом к нападающим, приняв боевую стойку. Лейтенант попятился, шепча что-то про Аллаха. Альшоль воспользовался их замешательством и потянул Саньку в сторону. Они провалились в подворотню. Там было темно, пахло сыростью. - Стой! - крикнул Мулдугалиев, метнувшись за ними. - Не трожь старика! - заорал культурист Федор, набрасываясь на сани- таров. Те приняли бой. Санька услышала, как с уханьем и бодрящими выкриками враждующие принялись осыпать друг друга ударами. Мулдугалиев от боя уклонился. Он тоже оказался в подворотне, пресле- дуя Саньку и Альшоля. - Быстрее! - шепнул Альшоль. Он подтолкнул Саньку к обитой ржавым же- лезом двери, на которой висел огромный замок. Сзади прыжками приближался Мулдугалиев. Тетипуспро сталуйжапо! - проговорил Альшоль, обращаясь к двери, а за- тем впрыгнул в нее, тащя Саньку за собой. Окованная железом дверь оказалась податливой, как кисель. Санька про- летела сквозь нее, ощутив легкое дуновение, будто пересекла поток тепло- го воздуха. Дверь сомкнулась за ними, как ряска на поверхности пруда, а с той стороны уже бился в ржавое железо лейтенант Мулдугалиев. - Стой! Открой, говорю! - кричал он, грохоча кулаками и ботинками в жесть. Но дверь снова обрела твердость и неприступность. Санька со старичком оказались в темном коридоре, в конце которого слабо мерцало пятно света. Осторожно ступая, они пошли на свет. Крики инспектора за спиной стихли, Саньку и Альшоля окружила тишина, в которой слышались лишь звуки падающих с потолка капель. Наконец они достигли круглой комнаты, где стоял стол с горевшей на нем свечой. Санька не сразу разглядела, что у стены, прямо на полу, си- дит немолодая женщина в ярком сарафане, похожая на цыганку. - Рыйдоб черве! - сказал Альшоль. - Вепри! - ответила женщина. - Чассей дембу шатьку! - Босиспа, - поклонился ей Альшоль. Она поднялась с пола и вразвалку ушла куда-то по другому коридору. Оттуда послышалось звяканье посуды. Санька наклонилась к уху Альшоля. - Где мы? - спросила она. - Тс-с! Мы у скрытников. Потом объясню. - А на каком языке ты говоришь? - На оборотном, - сказал Альшоль. - На нем говорят скрытники и обо- ротни. - Я же ничего не понимаю! - А ты слушай внимательно. Очень простой язык. Каждое слово разбива- ется на слоги, потом слоги произносятся в обратном порядке. Тебя как зо- вут? Сань-ка? А по-оборотному будет Касань. - А тебя - Шольаль? - Ну да! "Корова" будет по-ихнему "вароко", "птица" - "цапти". И так далее... - А"хлеб"? - спросила Санька. - Так и будет: "хлеб". Женщина вернулась с двумя алюминиевыми мисками, в которых было что-то желтое, похожее на тыквенную кашу. Она швырнула миски на стол, следом полетели ложки. - Бычто вам сявитьдапо! - сказала она. Альшоль и Санька присели на табуретки и принялись есть кашу. Каша была довольно вкусная, однако Альшоль после первой же ложки сморщился и сказал: - Якака достьга! - Ясвинь ты янадаргоблане! - широко улыбнулась женщина. Санька вздрогнула, переводя в уме эту фразу. Скрытница назвала Альшо- ля "неблагодарной свиньей". Почему они ругаются? Альшоль между тем доел с аппетитом кашу и даже тарелочку вылизал. - Екожутлопой! - сказал он. Санька перевела уже почти автоматически: "жуткое пойло". - Проваливайте к чертям собачьим, - сказала женщина по-оборотному, убирая тарелки. Саньке показалось, что она очень довольна. - Без тебя знаем, что нам делать, старая карга! - ответил Альшоль на ее языке. И они пошли по новому коридору туда, где виднелась дверца. За дверцей оказалась крутая лестница, затем еще коридор и короткая вертикальная железная лесенка, которая упиралась в круглую крышку люка. Альшоль поднялся по лесенке первым, подлез под крышку и с усилием при- поднял ее плечом. Крышка сдвинулась в сторону, освобождая проход. Альшоль и Санька вылезли из люка и оказались посреди улицы, прямо на проезжей части Большой Пушкарской. Санька огляделась по сторонам и застыла в ужасе, пораженная удиви- тельной и страшной картиной: вокруг вздымался этажами утренний город, это были знакомые дома на Пушкарской и улице Ленина, но все они имели фантастический вид. Вместо окон зияли темные провалы, в которых бесшумно скользили летучие мыши, стены домов были покрыты мхом и плесенью, ветхие крыши коробились ржавой жестью, обнажая подгнившие клетки стропил. Коро- че говоря, город был похож на заброшенный много лет назад средневековый замок. И, конечно, в нем не было ни души - ни на улицах, ни в окнах до- мов. Санька потерянно пошла к тротуару и заглянула' в Окно первого этажа того дома, куда она когда-то ходила в детский сад. В просторном помеще- нии группы было пусто, сквозь доски пола росли репейники и чертополох. В углу сидела большая жаба, раздувая белый мешок на шее. Санька в ужасе отпрянула от окна, повернулась к Альшолю. - Где мы? - В Ленинграде, - сказал Альшоль. - Точнее, это место называется Граднинле по-оборотному. - А где же все жители? Куда они девались? - Не волнуйся, все живы-здоровы. Только они остались в прямом мире, а мы с тобой попали в оборотный. Прямой и оборотный мир - это как матреш- ка. Мы сейчас у нее внутри. Здесь живут только скрытые жители. И действительно, оглядевшись, Санька обнаружила то тут, то там чело- веческие фигуры, стоящие неподвижно у подвальных окошек. Они двинулись, по направлению к детской площадке, куда Саньку водили гулять в детском саду. Посреди площадки возвышался холм, весь изрытый крупными норами. Как только Альшоль и Санька подошли к нему, из нор ста- ли выползать скрытники. Они были в точности такие же, как и люди, но на верхней губе скрытников, там, где у нормальных людей расположена ямочка, разделяющая губу на две половинки, у скрытников было Скрытники были одеты в грубые, но яркие одежды: длинные цветастые платья у женщин, клетчатые штаны у мужчин, пятнистые рубахи. Завидев гостей, скрытники двинулись к ним, на ходу изрыгая проклятья на своем оборотном языке. - Кто вас сюда звал? - кричали они. - Уходите, гады! - Посмотрите, какие у них человеческие морды! - Сразу видно - негодяи! - Особенно этот, седобородый. Вот уж прохвост, так прохвост! Санька сжалась. Ругательства обидели ее. Ведь они с Альшолем не сде- лали скрытникам ничего дурного! Но Альшоль обрадовался. Расплывшись в улыбке, с довольным видом пог- лаживая седую бороду, он обрушил на скрытных жителей целый град прокля- тий. - На себя посмотрите, черви ненасытные! Ноги моей у вас больше не бу- дет. Ненавижу всех и каждого лютой ненавистью! В клочки бы порвал, раз- веял прах по ветру! Толпа скрытников вдруг бурно зааплодировала, обмениваясь впечатления- ми от краткой, но энергичной речи Альшоля. - Нет, вы слыхали когда-нибудь такую ругань! Да он же законченный по- донок! - Мерзавцы... - с любовью пробормотал Альшоль. И тут Санька не выдержала. Она выступила вперед с глазами, полными слез, и заговорила горячо и взволнованно: - Граждане скрытники! Мы же у вас впервые. За что вы нас ругаете? Разве вы не знаете, что гостеприимство - главный закон общения? У нас принято с любовью относиться друг к другу.... Альшоль одернул ее. - Ни слова про любовь! - шепнул он. Скрытники озлобились. - Любовь, говоришь! Плевали мы на вашу любовь! Ненависть движет ми- ром! Да здравствует ненависть! - выкрикнул один из них в грубых шерстя- ных штанах, сшитых из верблюжьего одеяла. - Да здравствует ненависть! - подхватили остальные. Толпа придвинулась ближе, глаза скрытников горели злобным огнем. - Девочка - дура, - сказал Альшоль. - Полная идиотка. Не обращайте внимания. - То-то... - проворчал главный скрытник, и толпа жителей оборотного мира стала рассасываться по норам. Альшоль и Санька отошли в сторонку, присели на мокрое замшелое брев- но. Санька не выдержала и расплакалась. - Прости меня, - сказал Альшоль, поглаживая Саньку по руке. - Ты са- мая добрая и красивая девочка, каких я встречал в жизни. А я жил как-ни- как семьсот пятьдесят лет! - Зачем же... Зачем же ты так говорил? - рыдала Санька. - Ты еще не поняла? В этом мире так принято... И Альшоль рассказал Саньке о главном законе оборотного мира, где все основано на ненависти. - Как же они при такой злобности не уничтожили друг друга? - В том-то и секрет, - улыбнулся Альшоль. - У скрытников никогда дело не доходит до убийства и даже до драки, хотя они могут изрыгать страшные ругательства. Вся злоба и ненависть выходит со словами, а в душе остает- ся жалость и нежность. Они презирают людей, потому что у людей все нао- борот. - На словах - любовь, а за душой - злоба? спросила Санька. - Вот именно. Вспомни, сколько зла, войн, убийств свершилось на Земле во имя так называемой любви, - сказал Альшоль. - Но не все же такие! Есть и те, которые любят по-настоящему, - ска- зала Санька. - Скрытники таких уважают и ругают самыми отборными словами. Ты заме- тила, как свирепо ругали нас? Это потому, что любят. - За что же нас любить? - По правде сказать, они любят только меня, тебя они еще не знают. А я научил их открывать дверцы в прямой мир. Скрытные жители страшно любо- пытны, теперь они имеют возможность по ночам посещать прямой мир и осы- пать его проклятиями. За это они даже хотели поставить мне памятник - вырезать мою фигуру из дерева. Милиция не дала... К Саньке незаметно подполз маленький скрытник лет пяти, он был одет в надувной разноцветный мяч из пластика, в котором были прорезаны дыры для рук ног и головы. - Точь-в-точь твоя кошка Аграфена, Так же одет, - заметил Альшоль. - Наверняка украл этот мяч в прямом мире, в магазине "Олимпиец"... Скажи ему что-нибудь ласковое. - Пошел прочь, ворюга! - заорала Санька. - От ворюги слышу! - парировал маленький скрытник, и они расстались, довольные друг другом. Глава 5 НА АНТРЕСОЛЯХ Вернувшись в прямой мир, Санька тут же испортила отношения с соседкой по лестничной площадке Эмилией. Это была молодая дама лет около двадцати семи, которая работала на телецентре инженером по видеомонтажу и поэтому считала себя причастной к искусству. Она жила одна в однокомнатной квартире, уставленной африканс- кими статуэтками из черного дерева, которые привозил из плавания знако- мый Эмилии - штурман Загорулько. Загорулько появлялся раз в полгода с деревянной скульптурой под мышкой, тортом и бутылкой шампанского. В отсутствие Загорулько Эмилия занималась составлением гороскопов. Выяснилось, что в то утро, когда Санька с Альшолем гостили у скрытников, мама все-таки позвонила из Калязина и, не застав Саньку дома, страшно
в начало наверх
взволновалась и перезвонила соседке. Эмилия сказала, что видела Саньку с кошкой вчера вечером, так что с девочкой по всей вероятности, все в по- рядке, и обещала присмотреть. После этого Эмилия уселась у окна, составляя очередной гороскоп. На это раз на Иосифа Кобзона. И время от времени поглядывала на дверь подъезда. В двенадцать часов дня она увидела Саньку, в сильно измятом и испач- канном платье. Санька возвращалась домой с невысоким седобородым стари- ком. Эмилия вышла встречать их на лестницу в своем шелковом китайском ха- лате с драконами. - Саша, где ты ходишь? Звонила мама, она волнуется! - приветствовал Саньку соседка, с подозрительностью разглядывая Альшоля. - Не ваше дело, старая сплетница! - бодро отвечала ей Санька, не ус- пев еще избавиться от привычки общения со скрытниками. Если бы дело происходило в оборотном мире, соседка, вероятно, была бы довольна. Но тут у нее глаза полезли на лоб. - Как ты разговариваешь со взрослыми?! - ужаснулась она. - Простите... - смешалась Санька. - Это она из уважения, - пояснил Альшоль. Соседка потеряла дар речи. Никогда еще не называли ее из уважения "старой сплетницей". Да и несправедливо это! По крайней мере - наполови- ну, ибо сплетницей Эмилия, конечно, была, но никак не старой! Эмилия хлопнула дверью. Санька с Альшолем зашли в свою квартиру. Санька принялась кормить изголодавшуюся Аграфену и показывать Альшолю свои богатства - книжки, коллекцию жуков, коллекцию марок и зоопарк мяг- кой игрушки. Все это осталось от прежних школьных лет. Металлическую коллекцию Санька приберегла напоследок. Санька привела старичка домой, потому что теперь ему нельзя было по- являться на Большой Пушкарской. Участковый все равно не даст покоя, а после побега сквозь железную дверь может и дело возбудить. Поэтому, про- быв у скрытников до полудня и вдоволь наругавшись, Альшоль с Санькой нашли дверцу сообщения между прямым и обратным миром и выбрались через нее прямо на Большой проспект у магазина грампластинок. Альшоль решил сменить телефонную будку, расположиться, скажем, у Дворца культуры Ленсовета или на Чкаловском проспекте. Но Саньке этот план не понравился. - Милиция уже предупреждена. Схватят тут же, - сказала она. - А у ме- ня дома никого нет. Пока поживешь у нас, потом разберемся. Насмотревшись жуков и марок, Санька с Альшолем полезли на антресоль. Однако, едва они вошли туда и Санька засветила фонарик, как в замке входной двери начал поворачиваться ключ. - Кто-то приехал! Сиди тихо! - шепнула Санька, гася фонарик, и куба- рем скатилась с антресоли в прихожую. Она едва успела оттащить стремянку от антресоли, как открылась дверь и вошел дедушка. - Саша, что же ты, это самое... - укоризненно начал он. - Я там на даче, это самое, а ты... Когда у дедушки не хватало слов, он всегда говорил "это самое". Но Санька с младенчества научилась его прекрасно понимать. Вот и сейчас она сразу догадалась, что дедушка хотел сказать: "Я там на даче волнуюсь, звоню в город, а ты все время отсутствуешь ..." - Я гуляла, - потупив глаза, сказала Санька. - Гуляла! Мы тебя оставляли делом заниматься ! - Да-да, я все время бываю у Софьи Романовны, - вспомнила Санька о своем милосердном деле. Дедушка пошел на кухню и принялся выгружать из сумки в холодильник молоко и пельмени, купленные по дороге. - Мама не звонила? - спросил он. - Звонила. У нее все хорошо, - сказала Санька. - У нее хорошо, а у нас, это самое... - сказал дедушка. И тут раздался звонок в дверь. Санька открыла. На пороге стоял лейте- нант Мулдугалиев. При виде Саньки глаза Мулдугалиева зажглись охотничьим блеском. - Девочка, дедушка твой дома? - спросил он. - Дома... - пролепетала Санька. - Можно его видеть? - Я здесь. Кто меня, это самое... - дедушка вышел из кухни в прихо- жую. - Это не тот дедушка, - покачал головой Мулдугалиев. - Как не тот, это самое! - взорвался дедушка. - Полковник в отставке Потапов Игорь Павлович. - Так точно, - подтвердил Мулдугалиев. - Я ваш адрес через Совет ве- теранов нашел. Но у вашей внучки был еще дедушка. - Правильно, был, - кивнул Игорь Павлович. - По отцу. Борисоглебский Николай Степанович, летчик. Он давно умер. Саша его не видела. - А гражданин Альшоль кем ей приходится? - спросил участковый. Дедушка озадаченно взглянул на Сашу. - Я такого не знаю. - И я не знаю, - сказала Санька. - Как не знаешь, девочка! А кто ночью, под утро, через железную дверь убежал? Кто рукав мне чуть не оторвал? Кто кричал про провалы памяти? - Это у вас провалы памяти, - довольно грубо сказала Санька. - Дедуш- ка, ну посуди, зачем мне ночью милиционерам рукава отрывать? - Действительно, это самое... - сказал дедушка. - Хорошо, девочка... - сузив глаза, прошипел Мулдугалиев. - Я твоего Альшоля все равно найду. Найду и засажу куда следует. Участковый повернулся на каблуках и покинул квартиру. - Саша, что это значит? - спросил дедушка. - Очень просто, ненормальный милиционер! Ты что, не видел ненор- мальных милиционеров? - пожала плечами Санька. Дедушка хмыкнул и ушел в свою комнату. Там он сразу включил те"евизор и стал смотреть настроечную таблицу под музыку. Санька с тоской поняла, что обратно на дачу дедушка не собирается. А что делать с Альшолем? Она побежала к своему секретеру и , присев на стул, написала записку на оборотном языке, чтобы никто не понял, если найдет: "Шольаль! Кадушде детбу ватьчено мадо. Он не жендол бяте детьви. Диси хоти! Да- ког он нетзас, я сунепри бете естьпо. Касань". Санька сложила записку вчетверо и, подтянув стул к антресолям, вска- рабкалась на него. Она заглянула в щель и увидела в уголке Альшоля, ко- торый разглядывал чугунный утюжок, согнувшись над фонариком. Санька мет- нула ему записку и сделала предупреждающий знак: тес! Дедушка скоро уснул под равномерное бормотанье телевизора. Санька сварила пельмени и вновь полезла на антресоли. На этот раз там было тем- но. Санька на ощупь нашла фонарик, засветила его и направила свет в по- толок, чтобы не слепило глаза. Альшоль, скрючившись, сидел в уголке, вы- тирая щеки кончиком бороды. Саньке показалось, что он плачет. - Что с тобой? - шепотом спросила она. - Я никому здесь не нужен... - Неправда! - заявила Санька. - Ты нужен мне. Ты нужен участковому Мулдугалиеву. Давай обедать. Но Альшоль наотрез отказался от пельменей, выяснилось, что он вегета- рианец, то есть употребляет пищу только растительного происхождения. Саньке пришлось спуститься вниз и принести Альшолю кусок булки и стакан- чик изюма. Они, наконец уселись обедать. Луч фонарика упирался в потолок. Со стен дружелюбно глядели иностранные металлисты. - Успел рассмотреть коллекцию? - спросила Санька. - Немножко. Но я не люблю железа, ты уж прости. От железа все беды. - Значит, ты должен подружиться с Крошей, - сделала вывод Санька. Они пообедали, а затем, пользуясь дедушкиным сном, принялись на ант- ресолях устраивать Альшолю жилье. Санька приволокла две плоские диванные подушки, которые должны были служить кроватью, и мягкого голубого беге- мотика вместо подушки. Она едва успела передать Альшолю книжки для чте- ния - учебник химии и "Приключения Буратино", - как проснулся дедушка. Санька мигом прихлопнула дверцы антресолей, унесла стремянку и предс- тала перед дедушкой как ни в чем не бывало. - Объявляется большая приборка! - провозгласил отдохнувший дедушка. Санька уронила руки. "Большая приборка" была любимым дедушкиным заня- тием. В ней всегда участвовала вся семья. Большая приборка отличалась от обычной уборки квартиры тем, что вылизывался каждый уголок, включая са- мые укромные места под шкафами и кроватями. "Опять весь день ползать с трубой!", - обреченно подумала Санька, но делать нечего - она достала из кладовки пылесос и принялась разматывать шнур. Завыл двигатель, пылинки, соринки, щепочки и бумажки устремились к раструбу пылесоса. Работа закипела! Дедушка протирал поверхности влажной тряпкой, при этом в сотый раз рассказывая, как он в молодости до блеска драил казарму на сто двадцать человек. Санька ползала под кроватями, во- юя с пылью и успевая успокаивать Аграфену, которая была в ужасе от завы- ваний пылесоса. Проходя по коридору, Санька подняла голову и увидела глаз Альшоля, который следил за ней в щелку. Альшоль явно страдал от то- го, что не может Саньке помочь. Большая приборка закончилась лишь к ужину. Санька была послана в булочную за хлебом. Когда возвращалась, на лестнице ей повстречался участковый Мулдугалиев, выходящий из квартиры соседки Эмилии. - Значит, нет никакого Альшоля, девочка? - улыбаясь, прошипел он, то- порща усы. - Я вас не понимаю, - храбро сказала Санька. - Ничего, поймешь. Свидетели есть... Прокурор санкцию даст на обыск - и я его найду! Может, он - особо опасный преступник? - продолжал Мулду- галиев. - Сами вы особо опасный! - выкрикнула Санька и юркнула за дверь. После ужина дедушка подобрел и размяк. Он чмокнул Саньку в макушку и удалился смотреть программу "Время", которая плавно переходила в дедуш- кин сон. Когда дедушка засыпал, мама или Санька на цыпочках входили в комнату и выключали телевизор. Санька, едва дождавшись первых сигналов программы "Время", вскарабка- лась к Альшолю, чтобы рассказать ему о новых происках участкового Мулду- галиева и соседки. Она не поверила глазам: ее металлическая коллекция была вычищена до блеска и смазана машинным маслом! Альшоль в уголке скромно поглаживал бороду. Санька подскочила к нему и расцеловала. - Альшоль, миленький! Значит, ты тоже делал приборку! Альшоль вдруг густо покраснел, отстранился от Саньки и потупил глаза, отчего Санька и сама смутилась. - Ты чего?... - тихо спросила она. - Меня семьсот тридцать шесть лет никто не целовал, - сказал Альшоль. - Я по-дружески, - сказала Санька. - И по-дружески никто не целовал. У меня был друг - дождь Билинда... - Девочка или мальчик? - деловито осведомилась Санька. - Я же говорю - дождь. Он умывал меня каждое утро. - С мылом? - Какая ты, Саша, странная... - обиделся Альшоль. - Я тебе серьезно говорю. И вдруг они услышали снизу громкий голос дедушки: - Саша! Ты где? Санька бросилась к дверце, выглянула из антресоли. Дедушка стоял со стремянкой, намереваясь подняться по ней. - Я здесь... я убиралась... - залепетала Санька. - Молодец, - похвалил дедушка. - К тебе пришли. "Участковый!", - испугалась Санька. Дедушка направился в кухню, а Санька, дрожа от волнения, спустилась вниз, оттащила лестницу на место и лишь после этого последовала за де- душкой. Дедушка стоял посреди кухни. За столом чинно сидела старушка в белой кофточке. На коленях у нее устроилась Аграфена. Старушка медленными дви- жениями помешивала чай ложечкой. Лицо у старухи было бледное-бледное, почти голубое, а пальцы будто вылеплены из воска. Дедушка почему-то с опаской покосился на гостью и обратился к Саньке: - Ты плохо выполняешь пионерские поручения. Почему не сказала, что тебя ждет Софья Романовна? - Кто?... - еле слышно прошептала Санька, чувствуя, что теряет созна- ние. - Софья Романовна, - указал дедушка на старуху и она подтвердила его слова кивком восковой головы. Санька попятилась, выбежала из кухни, бросилась в свою комнату и за- билась в угол дивана. Ее трясло.
в начало наверх
Дедушка появился на пороге разгневанный. - Саша, это невоспитанно, это самое... Оно тебя ждет. Он взял Саньку за руку и повел на кухню. Саньке шла покорно, обмирая от страха. Они вошли и увидело дымящуюся чашку чая на столе, жмурящуюся Аграфена на стуле - и больше никого! Старуха как сквозь землю провалилась! Глава 6 ОБЫСК С ПРИВИДЕНИЕМ Исчезновение старухи очень неблагоприятно повлияло на дедушку. Он проверил все запоры, произвел осмотр ценных вещей - фарфорового сервиза, орденов и медалей, которые хранились в тумбочке рядом с его кроватью, и собраний сочинений Ленина, Сталина, Маркса и Энгельса, что стояли на полках в его комнате. Все оказалось на месте. После этого дедушка уложил спать Саньку и самолично погасил свет в ее комнате. - Больше никакого милосердия, это самое! - сказал дедушка. Санька испуганно лежала в темноте под одеялом. Потом догадалась стук- нуть в стенку, отделявшую ее комнату от коридора, где были антресоли. В ответ раздался тихий стук Альшоля. Санька немного успокоилась и заснула. Утром дедушка разбудил Саньку, поставил ее перед кроватью по стойке "смирно" и решительным голосом приказал: - Кошку сдать Софье Романовне. Это первое. Сегодня же поедем с тобой на дачу. Это второе. - Не поеду, - хмуро сказала Санька. - Приказы не обсуждаются. Марш умываться! - прикрикнул он. После завтрака дедушка деловито запаковал Аграфену в картонный ящик из-под макарон, валявшийся в кладовке, вручил ящик Саньке, и они вместе вышли из дома. Дедушка направился в магазин за продуктами для дачи, а Саньку отправил к Софье Романовне. Вот только где ее искать, эту Софью Романовну?! Санька спряталась за углом, наблюдая, как дедушка решительной армейс- кой походкой направляется к магазину. Только он скрылся в дверях, как она стремглав бросилась домой, вбежала в квартиру и, и лихорадочно под- тащив стремянку к антресолям, забралась наверх вместе с ящиком. Альшоль спал в уголке, свернувшись на плоских диванных подушках. Ус- лышав шум, он проснулся, сладко потянулся и расчесал пятерней запутавшу- юся седую бороду. - Саша, это ты... - улыбнулся он. - Мне такой сон приснился! Будто меня окружили тр[cedilla]тли и хотят превратить в камень. Наверное, я и вправду скоро умру... - Подожди ты со своими тр[cedilla]тлями! - рассердилась Санька и рассказала Альшолю о планах дедушки. Услыхав про странную старуху, которая якобы уже умерла, Альшоль зак- рыл лицо руками и издал глухой стон. - Боже мой, за что такая напасть?... - Ты ее знаешь? - встревожилась Санька. - Нет. Но я знаю многое другое. - Расскажи! - потребовала она. - Долгая история, Саша. Как-нибудь после... Санька не стала допыты- ваться, тем более что с минуты на минуту мог вернуться дедушка. Она ос- тавила Аграфену Альшолю и спустилась вниз. Когда закрывала дверцы антре- соли, заглянула внутрь: Альшоль сидел в темном углу, держа Аграфену на руках, и что-то тихо ей нашептывал. Аграфена вела себя спокойно. - Дедушка вернулся с туго набитыми сумками и принялся поторапливать Саньку на дачу. Через полчаса они уже выходили из дома, спеша на Фин- ляндский вокзал к электричке. Дедушка повеселел, довольный Санькиным послушанием, рассказывал ей про огурцы в теплице и салат на грядке, вы- ращиваемый бабой Клавой. Намекал также на прополку клубники и другие дачные дела. Но Санька слушала его вполуха. Они с дедушкой ворвались в вагон подошедшей электрички в толпе других дачников с сумками, рюкзаками, досками, собаками на поводках, птицами в клетках и заняли места. Дедушка поставил две сумки на верхнюю полку и наконец ослабил бдительность. - Дедушка, ты меня прости, но я не могу ехать с тобой, - сказала Санька, поднимаясь со скамейки. Дедушка от неожиданности раскрыл рот. А Санька не спеша двинулась по проходу к дверям. - Саша, стоять! - крикнул дедушка таким голосом, что все пассажиры обернулись на него. Но Санька вышла из электрички и подошла к окну вагона в том месте, где сидел дедушка. Он высунул голову из открытой верхней части окна; ли- цо его покраснело, на лбу выступили капли пота. - Ты что, это самое! - кричал дедушка на весь вокзал. - Дедушка, правда, никак не могу. Это будет предательства, - тихо сказала Санька. - А бросать меня, это самое? Но Санька, мучаясь в душе и обмирая от страха, повернулась и пошла по перрону. Она вернулась домой очень печальная. Первый раз в жизни она так жес- токо обошлась с дедушкой. Но что поделаешь! Альшоль без нее пропадет - не сидеть же ему взаперти. К тому же он все время думает о смерти, будто нет других вещей, повеселее. У него же на целой Земле никого, кроме нее, нет. Санька отбросила печаль и решительно повернула ключ в замке. В квартире было полно музыки: она доносилась из дедушкиной комнаты, где стоял телевизор. Санька поспешила туда и увидела следующую картину. Перед телевизором в креслах сидели Альшоль и вчерашняя старуха. Она была почему-то в белом подвенечном платье старинного покроя - с прямыми твердыми плечиками, окруженными воздушными крылышками кружев, в длинных, до локтей, белых лайков"х перчатках и с "атой, спадающей на спинку крес- ла. На коленях у старухи сидела Аграфена. Они смотрели "Утреннюю почту". Санька остановилась в дверях, не зная, что делать. Альшоль порывисто вскочил с кресла, мелкими шажками приблизился к Саньке. У него было виноватое лицо. - Саня, прости меня, она опять пришла... - Кто это? - прошептала Санька. - Да привидение же! Привидение! - с неудовольствием воскликнул Альшоль. - Да, я привидение, - царственно произнесла старуха, поворачивая го- лову, к Саньке. - Я пришла к моей кошке. Имею право... Подойди ко мне, девочка. Она протянула к Саньке сухую тонкую руку в белой перчатке, Санька об- мерла, но сделала шаг к старухе. - Это я виноват, я... - сокрушался Альшоль сзади. - Меня зовут Софья Романовна, - продолжало привидение. - Садись, де- вочка, - указало оно на кресло рядом с собою. Санька послушно опустилась в кресло. Альшоль за спиною старухи виновато развел руками: мол, что я могу сделать! Потом, спохватившись, прикрутил звук у "елевизора, на экране которого Юра Шатунов пил про белые розы. - Я хочу поблагодарить тебя, - сказало привидение Софья Романовна. - Ты первая вспомнила о моей любимой Аграфене и приютила ее у себя. Мне осталось на Земле совсем немного времени. На сороковой день после смерти Господь возьмет меня к себе... Если, конечно, сочтет это возможным, - добавила старуха, подумав. - Я хочу спросить: ты и дальше будешь забо- титься об Аграфене? - Да... - выдавила из себя "анька. - Этот мальчик, - указала старуха на Альшоля, - помог мне воплотиться в полный рост. - Привидение с удовольствием оглядело себя и провело лай- ковой перчаткой по белому атласу платья. - Ты не представляешь, девочка, как трудно сейчас привидениям! У людей осталось так мало воображения, что нам приходится быть совершенно невидимыми. Изредка мелькн[cedilla]шь в своей собственной квартире в виде облачка, скрипнешь дверью - и все! А это мальчик сумел воплотить меня в лучшем виде! И даже с фатою! - приви- дение элегантным жестом"расправило газовую шаль фаты. - Какой же он... мальчик? - несмело возразила Санька. - Ему семьсот пятьдесят лет. - Глупости! - рассмеялось привидение Софья Романовна. - Альшолю че- тырнадцать земных лет, я же знаю! Остальное - не считается, потому что было там... - и она махнула белой рукой в пространство. Альшоль, потупившись, стоял рядом с телевизором, будто старуха выдала его самую сокровенную тайну. На экране пел Владимир Пресняков-младший. - Вот скажи: сколько лет сейчас Пушкину? -"неожиданно обратилось при- видение к Саньке. - Да-да, Александру Сергеевичу! - Я не знаю... - растерялась Санька. - Очень плохо. Двойка! - объявило привидение. - Александру Сергеевичу сейчас сто девяносто второй год, поскольку он, как сама понимаешь, бесс- мертен Совсем старичок, верно?... А на самом деле ему, конечно, тридцать семь лет - было и останется! - В общем, она права, - неохотно признал Альшоль. - Не она, а оно, - поправило привидение. - Не говоря уже о том, что неучтиво говорить. о людях в третьем лице, когда они рядом. - Простите, - пробормотал Альшоль. В это время в прихожей раздались требовательные звонки дверного электрического колоколь"ика. - Ой, дедушка вернулся! - в ужасе воскликнула Санька. Альшоль, подхватив Аграфену, метнулся из комнаты. Санька - за ним. Только тут она увидела, что из раскрытых дверец антресоли до пола свиса- ет лестница, сплетенная из бельевой веревки. Альшоль ловко, по-матросс- ки, вскарабкался наверх, предварительно забросив на антресоли Аграфену, мгновенно втянул внутрь лестницу и изнутри притворил дверцы. Санька по- нуро поплелась открывать. Однако за дверью стоял соседка Эмилия - в "варенке" с головы до пят. Из-за ее плеча выглядывала милицейская фуражка низенького участкового Мулдугалиева. - Саша, дедушка дома? - спросила Эмилия. - Нет, он на дачу уехал, - помотала головой Санька. Эмилия без спросу вошла в квартиру. За нею двинулся участковый. - Мама просила меня присмотреть за тобой, - тоном, не допускающим возражений, сказала Эмилия. - Покажи, как ты живешь? - Это что - обыск? А санкция от прокурора у вас есть?! - решительно воспротивилась Санька, весьма кстати вспомнив слова участкового о ка- кой-то санкции. - Ордера нет, девочка, - ласково сказал Мулдугалиев. - Но детская комната милиции интересуется. Мы взяли на учет всех подростков, остав- шихся на лето в городе. Эмилия направилас" в кухню, осмотрела ее. Мулдугалиев зашел тоже, за- чем-то распахнул холодильник, заглянул в кухонный шкаф. - Мама сказала, что ты ходишь помогать какой-то старушке. Ты была у нее сегодня? - поинтересовалась Эмилия. - Кто меня спрашивает? - донесся из дедушкиной комнаты громовой низ- кий голос. Эмилия и участковый, толкая друг друга, бросились назад в прихожую и там остановились как вкопанные. Из дедушкиной комнаты, согнувшись в три погибели, появилась через дверь огромная, до потолка, старуха в белом подвенечном платье. Это было привидение Софья Романовна, внезапно разросшееся до невероятных разме- ров. Оно медленно выпрямилось перед непрошеными гостями, достав фатою потолок. Мулдугалиев был привидению по пояс. - Я к вашим услугам, - сказало привидение сверху. Эмилия и участковый попятились к дверям, онемев, не спуская с белого напудренного лица привидения оцепеневшего взгляда. А оно, подбоченив- шись, молча провожало их глазами, пока они не вывалились оба на лестнич- ную площадку. Потом привидение сделало огромный шаг к двери, нагнулось и прикрыло ее. В тишине, как выстрел, щелкнул замок. По правде сказать, Сань"а тоже была ни жива, ни мертва. Привидение Софья Романовна оглянулось на нее, заметило, что Санька напугана, улыб- нулось и проворковало совершенно обворожительно: - Пардон! Исчезаю... И действительно исчезло, растворилось в воздухе Глава 7 ПАПИНЫ ПИСЬМА Дня три после обыска Санька боялась выйти из квартиры. Ей казалось, что милиционеры караулят у дверей, готовые схватить ее и ворваться в дом. Санька поминутно подбегала к окну; выглядывала во двор. Но ничего подозрительного там не происходило, лишь позвякивали пустые бутылки в приемном пункте молочной стеклотары. Чтобы скоротать время, Санька и Альшоль вели нескончаемые беседы о жизни на Земле и на Фассии. Альшоль рассказывал Саньке о своих друзьях - дожде Билинде, старом дубе Далибасе, что рос неподалеку от хижины Альшо- ля, и об австралийском страусе Уэлби, вывезенном с Земли лет семьсот на- зад. Альшоль любил ката"ься на нем верхом по цветущим лугам Фассии.
в начало наверх
Санька рассказывала Альшолю о маме, Кроше, металлических группах, о дедушке, учительнице Наталье Валентиновне и даже об "эфирном" Захаре, которому, кстати, они вместо позвонили по телефону, чтобы Захар смог убедиться в том, что Санька не врала. Однако телефонное знакомство с Альшолем не поколебало Захара. Он решил, что его разыгрывают. - Какой же он старик! - сказал он Саньке. - У него голос совсем моло- дой. - Это потому, что ему на самом деле четырнадцать лет! - ответила Санька, вспомнив слова привидения. Сказала так и осеклась. Впервые до нее дошло, что Альшоль - мальчиш- ка. Всего на год старше ее. Не важно, что у него седая борода и морщины на лице. Сама не замечая того, Санька стала разговаривать и ве"ти себя с Альшолем чуть-чуть иначе. Иногда капризничала, иногда старалась его ра- зозлить. - Конечно, отсиделся на Фассии! - дразнила она Альшоля. - А мы тут страдали. У нас одних войн и революций за это время было штук сто. - Я же не виноват, Саша, - кротко отвечал Альшоль. - Раньше надо было прилетать! - Я еще не созрел тогда. - А теперь созрел, чтобы "мирать? - не унималась Санька. - Ну и уми- рай! Нисколечко не жалко. Но тебя даже не похоронишь по-человечески! - Почему? - испугался Альшоль. - Потому что ты не прописан! Альшоль так огорчился, что чуть не заплакал. Прилетел на родную Зем- лю, чтобы умереть среди людей, так вот тебе - прописка требуется! Санька поняла, что зашла слишком далеко, подошла к нему, погладила по длинной бороде. - Давай мириться... - Да я и не ссорился, Саша... - грустно сказал Альшоль. По вечерам являлось привидение Софья Романовна - поиграть с Аграфеной и посмотреть телевизионные нов"сти. Софью Романовну сильно волновал воп- рос: есть ли в раю у Господа, куда она намеревалась отправиться в скором времени, телевизоры? - Должны быть, - сказал Альшоль. - В раю все есть. - А почему вы решили, что вас возьмут в рай? Может быть, совсем в другое место, - сказала Санька. Она уже настолько осмелела, что не стес- нялась задавать привидению такие вопросы. - На что ты намекаешь? - оскорбилось привидение. - Меня в ад не за что посылать. За квартиру платила аккуратно, животных и детей любила, хотя личной жизни Бог не дал. В замужестве не была, - привидение поджало губы, как бы давая понять, что это - "не вашего ума дело". - А в аду точно телевизоры есть, - сказала Санька. - Только по ним передают одну "Утреннюю почту". Тут все согласились, что сплошная "Утренняя почта" - лучшее наказание для грешников. Старуха не засиживалась. Посмотрев программу "Время" и "600 секунд", аккуратно растворялась в воздухе, оставляя после себя легкий запах ду- хов. Все было бы прекрасно, если бы не подошли к кольцу съестные припасы. Альшоль как любитель всяческих круп еще мог продержаться день-другой, поскольку в кухонном шкафу имелся некоторый запас греч" и риса, но Саньке хотелось чего-нибудь другого: мяса, свежего хлеба, молока и сыру. Но больше всего хотелось мороженого. У нее еще оставалось двенадцать рублей из денег, оставленных мамой. Наконец Санька не выдержала. - Пойду в магазин. Арестуют - так арестуют! Если явится участковый, вызывай снова привидение - и по-страшней! - Будет исполнено, госпожа, - поклонился Альшоль. Санька смутилась. Зачем он назвал ее "госпожой"? Издевается, что ли? Она подхватила хозяйственную сумку и вышла из дома. Никто не караулил в парадном, никакой милиции не было и во дворе. Саньке даже обидно стало: неужели Мулдугалиев забыл о них? Она дала себе полную волю и истратила все деньги до копеечки. Купила огурцов, простокваши, твердого, как камень, ледяного цыпленка, килограмм яблок и рыбу для Аграфены. И, конечно, до отвала наелась мороженого, прихватив пару стаканчиков домой - себе и Альшолю. Когда она вернулась, Альшоль был на антресолях. Веревочная лестница свисала вниз до пола; Санька вскарабкалась наверх с истекающими стаканчиками мороженого. - Альшоль, быстрее! Оно капает! Они быстро съели мороженое. И тут Санька заметила, что по диванным подушкам, на которых сидел Альшоль, разбросаны исписанные листы бумаги. Рядом стоял старый папин портфель, ранее перевязанный шнуром, а сейчас открытый. В портфеле были конверты с письмами. Санька взяла наугад одно из писем и сразу узнала папин почерк. - Ты это читал? - спросила она Альшоля. - Да, немного, - кивнул он. - А ты знаешь, что нельзя читать чужие письма? - Саня, я же не знал, что это чужие письма. Я все книжки прочитал, мне стало скучно. Дай, думаю, посмотрю, что в портфеле. А там какие-то конверты, листки... Ну я и начал читать. Санька сграбастала письма, засунула снова в портфель и поволокла его вниз. Она снова обвязала его шнуром и спрятала на этот раз в кладовку. Портфель был пухлый, тяжелый. Как она раньше не догадалась посмотреть - что там внутри! Если бы она знала, что в портфеле хранятся папины письма! Надо сказать, что Санька, когда рассказывала Альшолю про свою семью, о папе не упоминала. Альшоль тоже ее не расспрашивал - толи из вежливос- ти, то ли по другой причине. Но Санька не говорила о папе отнюдь не по забывчивости. На это имелись серьезные основания. Дело в том, что Санькин папа был по профессии клоуном. Когда-то давно он вместе с мамой учился в хореографическом училище, но танцором не стал, а перешел в цирковое. Там и занялся клоунадой. Познакомились они с мамой, еще когда папа танцевал с нею па-де-де из балета "Щелкунчик". По- том они поженились, родилась Санька, мама бросила сцену, а папа ушел в клоуны. А когда Саньке исполнилось пять лет, папа из дома исчез. Он пе- реехал в другой город, поступил работать в местный цирк, много ездил на гастроли, а Саньке чаще всего звонил по телефону. Санька стеснялась профессии своего папы. У всех приличные отцы: у Кроши - математик, кандидат наук, у Вики - майор, у Руслана - водитель автобуса. А у Саньки - клоун! Пусть так! Но если бы у него были хотя бы нормальные имя и фамилия! Как, например, у Олега Попова. Или у того же Куклачева. Но Санькин папа носил ужасную цирковую кличку, или по-другому - псевдоним. Его звали Мя- вуш. На афишах так и было написано: "Весь вечер на манеже клоун Мявуш". Санька не знала, откуда произошла эта странная кличка, но ей было непри- ятно. Папа - Мявуш, подумать только! Клоун Мявуш был не очень знаменит. Его всего дважды показывали по те- левизору в сборных цирковых программах, а в Ленинград на гастроли он не приезжал ни разу с тех пор, как перестал жить здесь. Мотался где-то по Сибири: Омск, Тюмень, Красноярск. Дома о папе "оворили редко. Точнее, совсем не говорили, будто его нет. Когда он звонил из очередного Иркутска, мама здоровалась с ним до- вольно сухо и тут же передавала трубку Саньке. Папа всегда спрашивал - что новенького и про отметки в школе. Санька коротко докладывала о своих успехах, а потом слушала что-нибудь из цирковой жизни: как заболела в дороге обезьянка или что слон отравился кислой капустой. Все папины но- вости были почему-то печальные, хотя говорил он бодрым голосом. Однажды он упал с трапеции и сломал руку. Его положили в больницу в Хабаровске, откуда он звонил особенно часто. Иногда от папы приходили посылки с по- дарками: конфеты, кедровые орехи, сибирский мед. А однажды Санька полу- чила рукавицы и сапожки из оленьей кожи на меху. Это значит, папа доб- рался до Чукотки. Год назад, когда папу впервые показали по телевизору, дедушка сказал: - Несерьезный человек, это самое! Мама промолчала. Все это Санька вспомнила, когда они с Альшолем готовили нехитрый обед. Саньке очень хотелось вкусной жареной курицы, но Альшоль, увидев замороженного цыпленка, помрачнел. - Если бы я знал, что здесь так обращаются с живностью, низа что не вернулся бы! - сказал он. Пришлось ограничиться вареной картошкой и салатом из огурцов. Альшоль был задумчив. Он чистил огурцы, поминутно вздыхая. Кончик его бороды печально лежал на кухонном столе. - Это было на хуторе Флюгумири... - вдруг сказал Альшоль, отложив нож в сторону. Санька в это время солила кипящую картошку. Она оглянулась и увидела, что Альшоль сидит на табуретке, подняв лицо к потолку, а взгляд его уст- ремлен далеко-далеко. - Там я последний раз видел своих родителей, - продолжал Альшоль. - Мой дядя Гиссур праздновал свадьбу своего сына. Мама с отцом сидели за праздничным столом, а детей угощали в соседней комнате... И тут на нас напали. Внезапно на селение налетел целый отряд конников. В руках у них были факелы. Они подожгли дом с четырех сторон. Я помню, как кричали в огне люди. Всадники не давали им выйти из дома. Отец успел крикнуть мне: "Беги, Альшоль!". Я вылез через узкое слуховое окошко на крышу и спус- тился с задней стороны дома по стене. Там не было врагов. Дом уже пылал, как огромный костер. А я побежал к Полям Тинга. Санька слушала, раскрыв рот. Она старалась представить себе древнюю Исландию, тринадцатый век, и эти загадочные Поля Тинга, куда скрылся че- тырнадцатилетний Альшоль. Но у нее плохо получалось. - В Полях Тинга было пустынно. Недавно закончился альтинг, люди разъехались, остались черные пятна костров. Ни души, только горы громоз- дились вокруг котловины. И Скала Закона чернела в небе. Я взобрался на нее, я карабкался вверх целый час... А когда я встал на Скале Закона и передо мной раскинулась вся моя страна, я почувствовал себя великим годи Торгейром... - Кем? - не выдержала Санька. - В моей стране был такой великий законодатель. - "Годи" - это его имя? - Нет. "Годи" означает "жрец"... И я, внезапно осиротевший мальчик, произнес свою речь со Скалы Закона. Я сказал, что запрещаю людям враждо- вать друг с другом. Я попросил Бога, чтобы он уничтожил зло, оставил на Земле только любовь. Я так хотел любить, но мне любить было некого. Мои мать и отец заживо сгорели в огне Флюгумири... А когда я закончил свою речь, я увидел, что в Полях Тинга приземляется блестящий воздушный ко- рабль. - Летающая тарелка? - догадалась Саша. - Да, - кивнул Альшоль. - Оттуда вышли существа с Фассии и забрали меня к себе... Санька с Альшолем обедали в полном молчании. Каждый был занят своими мыслями. Аграфена в сторонке ела вареную рыбку и тоже думала о своем. Санька старалась нарисовать в своем воображении Альшоля на громадной Скале Закона посреди древней Исландии, выкрикивающего в пустую долину слова о любви. Альшоль думал о Санькином отце, который сохранился в доме в виде портфеля с письмами, и вспоминал о своих родителях. Аграфена раз- мышляла о привидениях. Бывают ли привидения у кошек или способность ста- новиться привидениями доступна лишь людям? А вечером Санька не выдержала и достала из кладовки папин портфель. Альшоль тактично не мешал ей только суметь его увидеть. И это лицо - всегда прекрасно! Это утверждаю я - твой папа, клоун Мявуш". Санька всхлипнула. Почему все так одиноки? Одинокий папа где-то в Си- бири смешит чужих детей. Одинокая мама ездит по городам России с концер- тами. Одинокий Альшоль вздыхает на антресолях и собирается умирать. А ведь это он говорил со Скалы Закона о любви! Семьсот с лишним лет прош- ло, целая вечность... Санька вытерла слезу, решительно спрыгнула с дива- на и выбежала в коридор, где свисала с антресолей веревочная лестница. Санька вскарабкалась по ней наверх, как Альшоль на Скалу Закона. - Ты здесь? - спросила она. - Здесь, - отозвался Альшоль. - Альшоль, мы всегда будем вместе! И ты никогда не умрешь! Слышишь! Это утверждаю я! Из темноты выплыла белоснежная борода Альшоля. - Саня, я люблю тебя, - сказал он. - И я, - прошептала Санька. Она протянула руки к Альшолю, чтобы обнять его, но лестница под нею качнулась, и Санька грохнулась на пол. Глава 8 МАМА ПРИЕХАЛА Мама с дорожной сумкой через плечо и чемоданом в руке вошла во двор и
в начало наверх
по привычке взглянула на окна третьего этажа. В окнах своей квартиры ма- ма не заметила ничего, но в окне соседки Эмилии мелькнуло лицо. Мама заглянула в почтовый ящик и поднялась наверх. Соседка уже встречала ее у открытых дверей своей квартиры. - Татьяна Игоревна, зайдите ко мне, пожалуйста. - Что? - мгновенно испугалась мама. - Что с Сашей? - Не волнуйтесь. С Сашей все в порядке. Почти... - сказала Эмилия. - Но я должна вас предупредить. Мама бросила тревожный взгляд на дверь своей квартиры, но все же заш- ла к соседке. - Я вас слушаю, - сказала она. - У вас живут чужие люди. Я их никогда не видела раньше. А Саша ведет себя очень странно. Дерзит... - скороговоркой докладывала Эмилия. - удалился на антресоли и лежал там в темноте, тяжко вздыхая. Аграфе- на мурлыкала у него под боком. Привидение в тот вечер не появлялось. Санька читала папины письма. Ее поразило, что многие конверты были не распечатаны, хотя письма пришли несколько лет назад. Вероятно, мама засовывала их в портфель, не читая. Но почему не выбрасывала? В отношениях между родителями была ка- кая-то тайна. Читая папины послания, Санька пыталась догадаться: он что-то старался объяснить маме, за что-то просил прощения, в чем-то уп- рекал... Она распечатала очередной конверт. В нем были листок и еще запечатан- ный конверт. Листок был адресован маме и начинался словами: "Здравствуй, Таня!", а на конверте было написано: "Саше, когда она вырастет". "Я уже выросла", - подумала Санька. Она с волнением надорвала конверт и принялась читать папино письмо. "Дорогая моя, любимая дочка! Я не знаю, сколько лет будет тебе, когда ты прочтешь это письмо. Сей- час"тебе только семь" Но ты вырастешь и непременно все поймешь пра- вильно. Ты поймешь, что люди очень несовершенны, у них масса недостат- ков, они могут совершать неправильные и даже гадкие поступки. Но все равно их можно и нужно любить, ин"че они никогда не станут лучше. Людей нужно прощать, иначе никто и никогда не простит тебя, когда ты совершишь некрасивый поступок. Я хочу, чтобы любовь освещала твой путь, а нена- висть запрячь глубоко или лучше выброси вон. Не старайся искоренять зло, не воюй и не гневайся, потому что изменить что-то можно только любя. В твоем характере поровну от меня и от мамы. Ты решительна и непреклонна, как она, но в тебе есть росток жалости, который прорастет, и тогда ты увидишь, что любой человек заслуживает сострадания, потому что он в оди- ночку идет к смерти. Я очень скучаю по тебе. Когда я выхожу на манеж и вижу смеющихся мальчиков и девочек, я вспоминаю тебя и жалею их еще больше, потому что редко кто из них счастлив и не одинок. Я люблю их, поверь мне. И я люблю тебя. Прости меня за то, что мое лицо закрашено гримом. Когда-нибудь ты увидишь его таким, какое оно на самом деле. У каждого человека есть ис- тинное лицо, нужно - Что? Какие люди? - еще больше испугалась мама. - Какие-то старики. Старичок маленький, с бородой, а старуха - прямо до потолка! Явно сумасшедшая! - Господи! - мама дернулась к двери. - Постойте! Вы, может быть, мне не верите? Д"вайте позвоним участко- вому, - не унималась Эмилия. - Какому... участковому? - мама побледнела и опустилась на стул в прихожей Эмилии. - Саша здорова? С ней "се в порядке? Не обманыв"йте ме- ня! - Саша в полном порядке! Позавчера выбегала в магазин, принесла целую сумку продуктов... Эмилия уже набирала номер участкового Мулдугалиева. - Может, не надо в милицию... - робко возразила"мама. - Я обещала Тофику Бахрамовичу позвонить, как только вы появитесь. Разговор с участковым еще более встревожил маму. Мулдугалиев сообщил, что старик, скрывающийся в их квартире, - бродяга и преступник, подозре- ваемый в совершении ряда правонарушений и сбежавший из-под ареста. Про старуху в подвенечном платье с фатой известно было меньше, но сам ее ог- ромный рост наводил на нехорошие предположения. - Разберитесь и позвоните мне, - предложил участковый. - В случае че- го я пришлю наряд с милицией. Для старухи могу прислать грузовик. В фур- гон она не поместится... - Боже... - прошептала мама, живо представив себе, как грузят в кузов огромную неизвестную старуху в подвенечном платье. Мама подхватила вещи и поспешила к месту событий. Она открыла дверь своим ключом, чтобы застать компанию врасплох. И застала. Уже в прихожей она услышала голоса и смех из ванной комна- ты. Мама побросала вещи на по" и, не раздеваясь, бросилась на звук. Она распахнула дверь ванной и увидела голого по пояс старика, склонившегося над раковиной, и свою собственную дочь. Саша в одной руке держала руко- ятку душа, из которого брызгала вода, а в другой - намыливала старику голову и бороду. Оба были так увлечены этим занятием, что не сразу уви- дели маму. Санька закончила намыливать и обрушила на седые волосы стари- ка струю воды. Мыльная пена стекала по длинной мокрой бороде. Трудно было представить себе что-либо более ужасное. - Саша... - с трудом проговорила мама. От неожиданности Санька резко обернулась, забыв о душе, находящемся у нее в руках. Вода ударила маме в лицо. Мама отшатнулась. - Что ты делаешь?! - закричала она, закрывая лицо руками. - Мамочка приехала! - заорала Санька, бросая трубку душа в ванну и обнимая маму мокрыми руками. - Прости, я нечаянно! Ух, как я рада! Я так соскучилась! Старичок смущенно вытирал голову полотенцем и тоже радостно улыбался. - Саша, прекрати! - воскликнула мама. - Кто это? - указала она пальцем на Альшоля. - Это Альшоль. Я тебе сейчас все расскажу! Он мой муж... То есть, он станет моим мужем, когда мне исполнится восемнадцать. Мы решили поже- ниться! - тараторила Санька, не замечая, что мама вот-вот потеряет соз- нание. - Как?.. - прошептала мама, отступая назад. - Саша"правду говорит, - подтвердил Альшоль. - Я ее люблю. Огромным усилием воли мама взяла себя в руки. Она вернулась к своим разбросанным вещам, сняла летний плащ и повесила его на вешалку. - Так. А где старуха? - решительно спросила мама. - Какая старуха? - хором спросили Санька и Альшоль. - Не знаю, какая у вас здесь старуха! Великанша в свадебном платье. Где она? - А-а! Это не старуха, - сказала Санька. - Это просто привидение. - Ладно. Привидение - так привидение. Где оно? - маме было уже все равно. - Наверное, вечером придет, - сказала Санька. - Вряд ли, - засомневался Альшоль. - Может и не прийти. - Пойдемте! - Мама твердым шагом направилась на кухню. Она с некоторым удивлением обошла свисающую с антресолей лестницу, но ничего не спросила. Приведя Саньку с Альшолем на кухню, мама усадила их у стола, сама уселась напротив, поставила локти на стол, сомкнув пальцы рук, и потре- бовала: - Рассказывайте! Санька и Альшоль, торопясь и перебивая друг друга, принялись расска- зывать все с самого начала: как Альшоль "ернулся на Землю с Фассии, как устроился жить в телефонной будке, потом познакомился с участковым Мул- дугалиевым и Санькой... От мамы утаили только ночное путешествие к скрытникам. Санька справедливо решила, что для мамы это слишком. Однако для мамы и все остальное было слишком. - Ладно. Помолчи, Саша! Я к вам обращаюсь, - повернулась она к Альшо- лю. - Саша - ребенок, фантазии у нее хоть отбавляй. Но вы-то - взрослый человек. Уже старик... - Он не старик! - возразила Санька. - Это так кажется! - Как вы могли всерьез принять весь этот бред? - продолжала мама, не обращая на Саньку внимания. - Вы либо сумасшедший, либо жулик! - Он исландец, - сказала Саша. Мама только поморщилась, как от горького лекарства. - Я бы все простила, но только не эти безобразные фантазии о заму- жестве. Вы понимаете - что вы говорите?! - сорвалась мама на крик. - Са- ше тринадцать лет! Она в шестом классе! Какое замужество?! - В седьмом, - поправила Санька. - Но мы же не сейчас, - оправдывался Альш"ль. - В будущем. И то, если я не умру... - Нет уж, вы лучше умирайте! Свою дочь я вам не отдам! - Вы не волнуйтесь, Татьяна Игоревна, - мягко успокоил ее Альшоль. - Мы с Сашей просто любим друг друга. - Бредешник какой-то, - сказала мама. - Сколько вам лет? - Семьсот пятьдесят один, - ответил Альшоль. Мама судорожно схватила ртом воздух. - Через пять лет мы поженимся и попадем в книгу рекордов Гиннесса! - заявила Санька. - Меж нами разница в семьсот тридцать восемь лет. - Вон! - вскричала мама, вскакивая. - Вон из моего дома! Я сейчас ми- лицию вызову! Она схватила телефонную трубку. - Мамочка, ему же негде жить! - взмолилась Саша. - Не сдавайте"меня в милицию, - попросил Альшоль. Мама положила трубку обратно на рычажки. - Хорошо. Сегодня вы переночуете, а завтра утром уйдете. Договори- лись?.. Где он тут живет? - обратилась мама к Саньке. - На антресолях. - Вот и хорошо. Ступайте на свои антресоли, подумайте хорошенько над тем, что я вам сказала. Альшоль покорно полез вверх по веревочной лестнице. Он скрылся в ант- ресолях и притворил дверцы изнутри. - Саша, давай не осложнять обстановку. Пускай он уходит. Чужой ста- рик, зачем он нам? - мама принялась убеждать Саньку. Но Саша и слушать не хотела. Она твердила, что любит Альшоля, потом разревелась и убежала в свою комнату. Маму отвлек телефонный звонок участкового Мулдугалиева. - Почему вы мне не докладываете? - спросил Мулдугалиев. - А что, я обязана вам докладывать? - оскорбилась мама. - Где Альшоль? - Я его прогнала. И он ушел, - соврала мама. - Как ушел?! - закричал участковый. - Где мне теперь его искать? - Ищите, где хотите, - храбро заявила мама и повесила трубку. Весь вечер она обласкивала Саньку, задаривала ее подарками, привезен- ными из поездки, а в конце концов сказала, что утро вечера мудренее и завтра во всем разберемся. Перед сном мама разрешила Саньке подняться в антресоли, чтобы пожелать Альшолю спокойной ночи. Сама при этом стояла рядом с веревочной лестницей и чутко прислушивалась к тому, что происхо- дит наверху. - Мы что-нибудь придумаем, - сказала Санька Альшолю. - Да-да, Саша, - кивнул он. - Она к тебе привыкнет... - Да-да. - Вот увидишь, завтра все будет хорошо. Санька шагнула к Альшолю, погладила его по бороде, потом обняла и по- целовала. - Саша, спускайся! - донесся снизу мамин голос. Санька сп"стилась вниз и отправилась спать. Когда она заснула, мама проглотила таблеточку успокаивающего лекарства и полезла по веревочною лестнице наверх. Альшоль сидел на диванной подушке, обхватив руками колени, и уныло глядел на металлиста из "Айрон Мейден". - Ну, что вы намерены делать? - спросила мама. - Я уже собрался. Ухожу, - сказал Альшоль. - Вот и прекрасно. Только я вас прошу, напишите Саше записку, чтобы она не подумала, будто я вас выгнала. ...Утром Санька нашла рядом со своей подушкой листок из тетради, на котором было написано печатными буквами: "Касань! Я жухоу. Так детбу шелуч. Щайпро. Я-дубу битьлю бяте, капо не руум! Днови, не басудь! Мама не таванови. Твой Шольаль". Глава 9 ЯВКА С ПОВИННОЙ Рабочий день участкового Мулдугалиева начался, как всегда, с посеще- ния родного отделения милиций. Едва он переступил порог, как дежурный по
в начало наверх
отделению огорошил его сообщением: - Вас какой-то старик дожидается. - Какой старик? - Не знаю. Явился вчера поздно вечером. Говорит - совершил преступле- ние. Мол, откроется только вам... Ну, я его на всякий случай упрятал в КПЗ. Дежурный проводил участкового в камеру предварительного заключения и отпер дверь. В камере на длинных нарах лежали двое - подросток лет шестнадцати и Альшоль. При виде милиционеров они поднялись и встали рядом с нарами во весь рост. - Этот задержан ночью. Ломал телефон-автомат, - указал на подростка дежурный. - А этот - ваш... - кивнул он на Альшоля. - Старый знакомый, - сказал участковый. - Следуйте за мной. Он провел Альшоля в кабинет, усадил на стул посреди комнаты, а сам занял место за письменным столом напротив. - Рассказывайте? - предложил Мулдугалиев, придвинув к себе чистый лист бумаги, чтобы протоколировать его признания. - Что же тут рассказывать... - вздохнул Альшоль. - Я преступник. - Так! - удовлетворенно воскликнул лейтенант. - Это произошло в моей жизни впервые... Я полюбил самую прекрасную девочку на земле. Я не знал, что этого нельзя делать в моем возрасте... Ее мама сказала, что это даже запрещено! Но девочка тоже любит меня. - Постойте, постойте! - остановил его Мулдугалиев. - Что значит "по- любил"? Что значит "тоже любит"? Да вы понимаете, что вы говорите! Она же несовершеннолетняя! - Я понимаю, что говорю, - печально кивнул Альшоль. - Такого в моем сердце не было никогда с тех пор, как я покинул родную страну. Саша об- няла меня и поцеловала. Вот сюда, - он показал на правую щеку. - И я то- же поцеловал ее. Около уха... Я преступник! - Около уха?! И все?! - закричал лейтенант. - Что же вы мне голову морочите?! Какое же это преступление?! - Правда?! - просиял Альшоль. - Это можно делать? Ах, как вы меня об- радовали! Значит, я ни в чем не виноват? - Ну, это как сказать... - загадочно протянул участковый. - Тогда я вас прошу, - неожиданно заявил Альшоль, - отправьте меня в Исландию! - В Исландию?! Зачем? - опешил Мулдугалиев. - Саша говорит, что я там родился... И Альшоль принялся простодушно рассказывать участковому о древней Ис- ландии, Полях Тинга и Скале Закона. Он так увлекся, что вскочил со стула и, обращаясь к лейтенан- ту, продекламировал: Не любы мне горы, хоть я и был там девять лишь дней! Я не сменяю клик лебединый на вой волков... "Сумасшедший или не сумасшедший... - думал в это время участковый. - По крайней мере, не буйный... Но пока лечить не буду. Буду наказывать". А Альшоль совсем разошелся: Солнце не ведало, где его дом, звезды не ведали, где им сиять, месяц не ведал мощи своей... - Стоп! Стоп! - поднял ладонь участковый. - Красиво, правда? - спросил Альшоль. - Пустите меня в Исландию! Я хочу уехать далеко-далеко, чтобы никогда больше не видеть Сашу. - Вы же говорили, что любите ее? - удивился Мулдугалиев. - Как вы не понимаете! Когда любишь и не можешь быть вместе, лучше уехать на край света, чтобы не видеть совсем! Ее мама все равно нам не позволит жениться. - Вы вроде умирать собирались? - спросил участковый, что-то строча на бланке протокола. - Ну, может, успели бы пожить... Хоть немножко... - поник Альшоль. Он сразу поскучнел, сгорбился, снова стал похож на древнего старичка. А Мулдугалиев, уже не обращая на него внимания, дописал протокол и сказал: - Распишитесь. Альшоль подошел к столу, не глядя, поставил заковыку внизу страницы. Мулдугалиев расплылся в довольной улыбке и вызвал по телефону дежурного. - Препроводи, - сказал он, отдавая ему протокол. - В Исландию? - радост"о встрепенулся Альшоль.. Дежурный недоуменно помялся в дверях, не понимая - куда вести старич- ка. - Там все написано, - показал на протокол Мулдугалиев. - Обычным по- рядком. Альшоля вывели из кабинета и проводили на улицу, где стояла милицейс- кая машина. Дежурный помог ему взобраться по лесенке внутрь маленького фургона с зарешеченными окошками, где уже сидел знакомый Альшолю подрос- ток, ломавший ночью телефонные автоматы. Альшоль приветливо улыбнулся ему, но подросток не ответил. Рядом на низенькую скамеечку уселся сер- жант милиции. Двери закрылись, и машина поехала. - Вы тоже в Исландию? - спросил Альшоль подростка. - Чего-о? - окрысился он. Альшоль испуганно примолк. Их привезли куда-то и провели через двери, рядом с которыми была таб- личка "Народный суд". Сержант ввел Альшоля с подростком в небольшой зал, где за столом, стоявшим на возвышении, сидела молодая женщина в очках. Зал был пуст, не считая стоявших рядами стульев. - Вот они, товарищ судья, - козырнул сержант, выкладывая перед женщи- ной бумаги протоколов. - Хорошо, - кивнула она. - Садитесь. Сержант усадил Альшоля рядышком с подростком, но сам не сел. Остался стоять в дверях. Судья прочитала протоколы и подняла глаза на Альшоля. - Гражданин Альшоль, встаньте. Альшоль послушно встал. - Тут у вас в документах год рождения написан неверно. Когда вы роди- лись? - Я не помню, - сказал Альшоль. - Ну, а сколько лет вам, помните? - Семьсот пятьдесят один. Женщина внимательно посмотрела на старичка, потом перевела взгляд на сержанта. Тот пожал плечами. - А вы признаете, что жили на улице Большой Пушкарской в телефонной будке? Признаете, что воспротивились принудительному лечению и скрылись от милиции в неизвестном направлении? - спросила она. - Почему в неизвестном? В известном, - сказал Альшоль. - Мы с Сашей у скрытников были. - Вот я и говорю - скрылись, значит! - с некоторым раздражением пов- торила судья. - Все ясно. Садитесь. Альшоль сел, а женщина так же быстро разделалась с подростком, задав ему два или три вопроса. Затем она за- полнила новые бланки и передала их сержанту: - Увидите осужденных. Альшоля с подростком снова повели куда-то. - Сколько припаяли? - спросил подросток у сержанта. - Пятнадцать. И скажи спасибо. Могли бы уголовное дело открыть. А так - мелкое хулиганство... Альшоль с беспокойством прислушивался к их разговору, уже понимая, что происходит что-то не то. Однако вопросов не задавал. Он уже понял, что при общении с милицией лучше не затевать лишних разговоров: На этот раз "х посадили в большой фургон, где и народу было больше - человек двенадцать. Но они Альшолю не понравились - помятые какие-то, небритые и злые. Когда дверцы фургона закрыли и наступила полная темно- та, хриплый мужской голос запел: Ка-андуктор, не спеши-и! Ка-андуктор, понимаешь, Что с девушкою я Прощаюсь навсегда! Альшоль вздрогнул, вспомнил Саньку. Неужели? Неужели его повезут в Исландию с этими небритыми мужиками? А вдруг в Исландии теперь все та- кие? Как же скучно будет там жить! Однако до Исландии снова не доехали. Их выгрузили во дворе за высоким забором, по верху которого была пущена колючая проволока, а железные во- рота наглухо закрыты, потом по одному провели в низкое здание, окна ко- торого были, как в милицейском фургоне, зарешечены. Все оказались в просторной комнате, с креслом, стоявшим перед зерка- лом. У кресла - пожилой милиционер в белом фартуке. В руках он держал машинку для стрижки волос. - Ну, кто первый? - спросил он весело. "Странная какая-то парикмахерская..." - подумал Альшоль и, видя, что его товарищи мнутся, подошел к парикмахеру первым. - Правильно, дед, - кивнул тот и, усадив Альшоля в кресло, принялся стричь его наголо. Через минуту на Альшоля смотрела из зеркала маленькая стариковская головка, круглая, как фундучный орех. Борода на лице стала выглядеть совсем несуразно. - Постригите и бороду, пожайлуста, - попросил он. Парикмахер хохотнул, нашел длинные ножницы и отхватил Альшолю бороду. - Это завсегда, пожайлуста! Следующий! - крикнул он. Альшоль отошел в сторонку, с любопытством ощупывая остатки бороды. Надо сказать, что ритуал проводов в Исландию ему не понравился. Но, мо- жет таковы здешние законы? Может, теперь все жители Исландии стригутся наголо и бород, как раньше, не носят? Вскоре все мужики стали как один - с сияющими остриженными макушками. Почему-то они веселились, отпуская шуточки, и, гогоча, показывали друг на друга пальцем. - Дедуля, а твои-то патлы могут и не отрасти! - Ничего страшного. Мне и не надо. Ведь я еду в Исландию умирать... - Ну, ты хохмач! - объявил парень с фингалом. - Тюряга это, дед, а не Исландия! Пятнадцать суток покорежишься на стойке, потом езжай в свою Исландию. И то если отпустят! И он заржал вместе с другими лысыми. ГЛАВА 10 ІРЕІЛЬ Санька была в отчаянии: Альшоль исчез! Прочитав его прощальную записку, она не поверила - полезла на антре- соли. Но и там была пусто, лишь лежала на полках ненужная теперь метал- лическая коллекция, потихоньку обрастая "ржавчиной, да злорадно скалился в углу металлический ублюдок из "Айрон Мейден". Санька почувствовала пустоту в груди - такого с нею раньше не бывало, - будто вынули оттуда что-то очень нужное и горячее, что раньше согрева- ло душу, и теперь там холодно и п"сто. Древний и иностранный мальчик! Тут нам самим жить не просто, а древним несовершеннолетним иностранцем - и подавно! А что бород" у него - так это даже и хуже. У нас к бороде почтения нету. Санька бросилась к маме, но мама была тверда, как Скала Закона, с ко- торой когда-то проповедовал Альшоль в своей Исландии. То есть мама, ко- нечно, принялась успокаивать Саньку, говорить, что ничего, страшного не случится - мол, найдется! Но искать Альшоля решительно отказалась. - Он взрослый человек, сам должен собой распоряжаться, - сказала ма- ма. А невзрослым человеком, значит, должны распоряжаться другие! Ну уж - нет! Санька разозлилась и, как говорили встарь, закусила удила. А уж когда она закусывала удила, никаког" удержу Саньке не было. Она стала рассуждать. Конечно, обратно в свою телефонную будку Альшоль не вернется. Мулдугалиев тут же схватит! И вообще шататься по городу Альшолю крайне опасно: больно уж вид у него заметный! Следова- тельно, рассуждала Санька, Альшоль где-то прячется... Но питаться-то ему все же надо! Какой бы ни был он вегетарианец, а принимать пищу время от времени нужно! А денег у него нет, да и появляться в магазине или в сто- ловой опасно. Значит, либо его кто-нибудь подобрал, как бездомного оцен- ка, либо ушел... к скрытникам! К кому же ему идти, если не с скрытникам, - рассуждала Санька. Они его любят, то есть - тьфу! - ненавидят. Причем так сильно, что у скрытников Альшолю обеспечена вполне сносная жизнь... И Санька стала готовиться к экспедиции в оборотный мир, к скрытным жителям. Но легко сказать, да трудно сделать. У мамы имелись другие пла- ны относительно Санькиного будущего. Мама потащила Саньку на митинг. После того как папа ушел в клоуны, мама стала активно заниматься об- щественной работой. Она была членом общества "Спасение", сочувствовала движениям "Демократический альянс", "Альтернатива", "Народный консен- сус"; посещала клуб "Добрыня Никитич" и кружок самообразования "Фрейдизм и перестройка". Вс[cedilla] эти названия Саньке ничего не говорили, но. она не осуждала маму, потому что, в свою очередь, сама увлекалась метал-
в начало наверх
лическими группами, о которых мама тоже ничего не знала. Тут как раз случился небольшой митинг у дворца спорта "Юбилейный", посвященный борьбе кого-то с кем-то. Или кого-то за что-то - Санька не поняла. Туда они с мамой и отправились. На площадке перед "Юбилейным" была сооружена деревянная трибуна, на которой стояли несколько нахохлившихся людей. Вид у них был суровый. Пе- ред трибуной - толпа человек в семьдесят, многие держали над головою плакаты. На одних плакатах было написано "Нет!", на других - "Да!". В толпе сновали бойкие молодые люди, которые продавали маленькие газетки под теми же названиями. Газетка "Нет!" стоила тридцать копеек, газетка "Да!" - двадцать. Мама на всякий случай купила обе. На трибуну один за другим выходили ораторы и кричали слова, с нена- вистью глядя на микрофон и размахивая руками. Люди, державшие плакатики "Да!", аплодировали тем, которые говорили: "как работаем, так и живем", а те, что с плакатами "Нет!", одобряли ораторов, утверждавших обратное: "как живем, так и работаем". Внезапно на трибуну поднялся молодой человек, замотанный в несколько разноцветных флагов. Он был похож на девушку из индийского кинофильма. У индусов такая одежда называется "сари". Молодой человек поднял обе руки вверх, успокаивая разгоряченную толпу и начал говорить: - Нытикре! Капо вы течири о нойраз деруне, кини-скрыт гутребе шива елыгни мадо! Роско родго нетрух! Течайкон зарба! Родго в тинрспасо! Те- вайда речьбе гое с ихбео ронсто! "Да это же скрытник!" - с изумлением подумала Санька, автоматически переводя его речь. - Иностранец... - зашелестел в толпе. - Что он сказал? Пусть переве- дут. К микрофону подошел массивный человек в шляпе. - Наш иностранный гость Из... республики Кирибати приветствует пе- рестройку! - сообщил он и объявил следующего оратора. Санька незаметно отодвинулась от мамы и бочком-бочком приблизилась к скрытнику. Возле него уже толпилась стайка фарцовщиков, но скрытник лишь разводил руками: мол, ничего нет, кроме флагов на теле! Санька тихо шеп- нула ему: - Ветпри, никдельбез! Скрытник удивленно уставился на Саньку, но все же поприветствовал: - Вороздо, харочду! Ты дакуот? Но Санька не стала объяснять - откуда она, а быстро и решительно при- нялась, инструктировать скрытника, где и когда ему надо быть, чтобы пустить Саньку в оборотный мир. - Зачем тебе? - спросил он на своем языке. - Ищу одного человека. То есть - скрытника... Ты случайно не слышал: Шольаль? - Нет, - покачал головой он. - Родго шойболь. - Как тебя зовут? - спросила Санька. - Вонбол, - ответил он. - А меня, - Касань. До встречи! Мама вернулась с митинга взволнованная. Она никак не могла выбрать между "да" и "нет". Санька попыталась сказать, что совсем не обязательно выбирать между ними - можно плюнуть и на то, и на другое. Но мама взвол- новалась еще больше и обвинила Саньку в аполитичности, что во всем, мол, виноват этот подозритель"ый старикашка, что если раньше Санька хотела искоренять зло, то теперь не хочет выбирать даже между "да" и "нет". - Не смей говорить плохо о моем Альшоле! - сквозь зубы сказала Санька и ушла в свою комнату, прихватив телефон на длинном шнуре. - Завтра едем к дедушке, - сказала ей мама вслед. - Как бы не так! - прошептала Санька, прикрыла дверь и набрала номер Захара. Услышав Санькин голос, Захар обрадовался, принялся расспрашивать про новости, но Санька оборвала его: - Подожди. Сейчас не до этого. Ты мне нужен. - Когда? - спросил Захар. - Сегодня ночью. - Зачем? - с тревогой спросил Захар. - Там узнаешь. Что, испугался? - Вот еще! - сказал Захар. - Где и когда встретимся? - В час ночи на углу Большой Пушкарской и Ленина. Я буду в джинсах и черной кофточке. На кофточке написано: "Спасем мир!". - Знаю такую кофточку, - сказал Захар. - Видел... А я буду в обычном костюме. В сером... - При галстуке? - съязвила Санька. - Могу при галстуке... Теперь следовало усыпить бдительность мамы. Весь вечер Санька разговаривала с ней только о балете и перестройке. Мама была чрезвычайно довольна. В одиннадцать часов они с Санькой расце- ловались и отправились спать по своим комнатам. Санька подождала, пока в комнате мамы погаснет свет. Потом еще минут пятнадцать. Затем Санька уронила на пол толстый англо-русский словарь. Вопросов из маминой комна- ты не последовало. Тогда Санька быстро оделась и написала маме такую записку: "Мама! Прости меня, я ухожу. Я люблю Альшоля и должна его найти. Если ты когда-нибудь любила, ты меня поймешь! Не волнуйся, я уже большая. Пока я люблю, со мной ничего не случится! Твоя Саша". Она оставила записку в прихожей на тумбочке. Взглянула на себя в зер- кало: лицо было решительное и одухотворенное, Санька сама себе понрави- лась. Все-таки это был поступок! Она выскользнула на лестницу и тихо притворила за собой дверь. На углу Большой Пушкарской и Ленина у .окон детского сада, куда Санька ходила в детстве, маячил длинный нескладный мальчишка в сером костюме и при галстуке. В руках он' держал букетик гвоздик. Санька заме- тила его издали, потому что ночи были еще светлые. - Привет, Захар! - Вот ты какая... - сказал Захар, разглядывая ее. При этом он сильно прищурил глаза. Санька сразу поняла, в чем дело. - Немедленно надень очки! - приказала она. - Ты же близорукий. В очках Захар оказался гораздо привлекательнее, а уж Санька несомнен- но ему понравилась, потому что Захар смутился и не ловко сунул ей букет. - Это тебе. - Следуй за мной. И запомни, что сегодня меня зовут Касань. - Касань... - повторил Захар. - А тебя - Харза. - Понял! - кивнул Захар. - Слоговой перевертыш. Своего рода палинд- ром. - Сам ты палиндром! - Санька не знала этого слова. - А зачем это нам? - спросил Захар, торопливо поспевая за Санькой по ночной Большой Пушкарской. - Увидишь! - таинственно шепнула Санька. Они дошли до подворотни, где когда-то Альшоль с Санькой скрывались от могучих санитаров. Санька подошла к той же обитой железом двери, сказа- ла: - Кройот, Ванбол! - Он, и вправду, Болван? - осведомился Захар, который сразу понял пе- ревод. - Узнаем. Дверь на этот раз не стала податливой, как занавеска, а просто отво- рилась. За дверью стоял Вонбол, обмотан"ый в флаг Соединенных Штатов Америки. Весь в звездах и полосах. - Привет, Касань! - сказал он. - Смотри, какой клевый флажок раздобыл на выставке в Гавани... А это кто? - указал он на Захара. - Харза, - поклонился Захар. - Мой друг, - сказала Санька и удивилась, потому что эти слова звуча- ли одинакова и по-прямому, и по-оборотному. Он повел Саньку и Захара темными переходами и вскоре вывел на улицу Ленина в том самом месте, где Санька была в прошлый раз. Ее поразило, что оборотный город за эту пару недель стал еще запущеннее и страшнее. - Что эт" у вас происходит? - с испугом спросила Санька. - Это не у нас, а у вас, - сказал Ванбол. - Наш город - это отражение души вашего города. Чем больше неустройства, смятения, страха в душе ва- шего города, тем ужаснее выглядят дома в нашем городе. Они вышли в сквер с холмом, изрытым землянками. На скамейках сидели скрытники, ждали Саньку. - Вот она, - указал на нее Ванбол. - Пришла, мерзавка. Захар вздрог- нул. Он уже умел понимать оборотную речь, но не знал, что в этом мире принято браниться. - Ну что, проходимцы! - бодро начала Санька. - С отвращением вас вспомнила... Прямо до тошноты. Если бы не этот паршивый старикашка Шольаль, ни за что бы сюда не пришла... Захар осторожно дернул Сашу за рукав майки "Спасем мир!": - Груня... То есть, Касань! Ты что - рехнулась? Разве так можно с незнакомыми! Но она продолжала: - Я этого старикашку так ненавижу, так ненавижу! Своими руками заду- шила его! Всю жизнь мне испортил!.. И Санька неожиданно заплакала. - Да, как видно, довел девочку, проходимец... - заметил старый скрыт- ник, тот самый, что встретил их с Альшолем в прошлый раз. - Убить мало... - согласно закивали скрытники. - Зачем к нам явилась? Чего от нас хочешь? - Хочу найти его, чтобы удушить собственными руками! - горячо отвеча- ла Санька. - Пойдем к тр[cedilla]тлю, - сказал старейшина. Скрытника поднялись со своих скамеек и неспешно зашагали по направле- нию к Карповке. Санька и Захар шли за ними. Захар все еще не мог прийти в себя от изумления. - Так ты своего Альшоля ищешь? - расспрашивал он Саньку на ходу. - Что он тебе сделал? Неужели оказался подлецом? - Дурак ты, Захар. Я люблю его! Люблю! Захар только плечами пожал. Скрытники, обрастая по пути сородичами, толпою свернули на Чкаловский и вскоре оказались у Карповки. Они осторожно перешли мост, который едва держался - настолько был ветхим. Прошли влево: в полумраке белой ночи, на фоне светлого неба, возвы- шался темный силуэт монастыря - массивного, величавого, тяжелого. - Здравствуй, тр[cedilla]тль, - поклонился ему старейшина скрытников. Каменная громада вдруг зашевелилась. Оказывается, это сидел на земле огромный великан, обхватив колени, он лишь издали казался каменным мо- настырем. Великан поднял лицо - оно было махнатым, - взглянул ярко сияю- щими, зеленоватого цвета глазами, расправил волосатую грудь, шумно вздохнул и спросил: - С чем пожаловали скрытные жители? - Ты все знаешь, тр[cedilla]тль. Ты породнен с камнем. Не слышал ли, в каком здании прямого мира прячется сейчас старик по имени Альшоль? И жив ли он? - Как не знать?! Знаю, - громовым голосом произнес тр[cedilla]тль. И, конечно, и он жив, ты об этом прекрасно знаешь, потому что, если бы он умер, то все мы исчезли бы в сей же миг... - Прости, старый пень, не подумал... - пробормотал старейшина, поту- пившись. - Мы все поселились здесь, потому что пожаловал он - странник и ис- ландец, старик с молодой душой, наш вечный поэт Альшоль, - продолжал тр[cedilla]тль, а Санька слушала его, затаив дыхание, понимая нако- нец-то, откуда взялись чудеса. - Альшоль жив, но находится в беде, - сказал тр[cedilla]тль. - Он застрял в прямом мире, куда мне ходу нет. Глава 11 ПРОВОДЫ ПРИВИДЕНИЯ Санька взяла с собой Захара не напрасно. Во-первых, ей было все-таки боязно одной отправляться в оборотный мир. Во-вторых, она твердо решила не возвращаться домой, пока не найдет Альшоля. А нужно было иметь хоть какое-то пристанище. Поэтому рано ут- ром, покинув скрытников, Санька и Захар ехали на Васильевский остров в коммунальную квартиру, где Захар жил со своими родителями. От тр[cedilla]тля удалось узнать даже адрес, по которому в настоящее время проживает Альшоль. Дом располагался на углу Каляева. Санька пред- ложила по пути на Васильевский заехать туда и посмотреть это место. За- хар согласился легко: пока они с Санькой съездят на улицу Каляева, роди- тели Захара уйдут на работу, а значит, не надо будет объяснять им про Саньку - кто ,она и откуда взялась. Захар еще с вечера предупредил роди- телей, что идет к другу и останется у него ночевать.
в начало наверх
На улице Каляева их ждал удар. Под указанным тр[cedilla]тлем номером находилось здание за высоким забором, лишенное каких-либо вывесок. Расспросив прохожих, Захар узнал, что это - тюрьма. - Это Мулдугалиев его туда засадил! - догадалась Санька. В душе она, как ни странно, обрадовалась. Тюрьма - все же не больница. Здоровье - это главное! Они поехали на Васильевский, по пути обсуждая планы освобождения Альшоля. Захар уже знал не только настоящее имя Саньки, но и все подробности появления Альшоля на Земле, а также обычаи скрытников. Ему пришлось по- верить и в то, и в другое, поскольку он видел все своими глазами. Захар присмирел, посматривал на Саньку с большим уважением и уже не пытался учить ее уму-разуму. Наконец он не выдержал и спросил: - А ты действительно так любишь этого старика? - Да, - твердо сказала Санька. - Только он не старик. Я же тебе гово- рила. - Ноу него борода и волосы седые... - Подумаешь - борода! Она ему идет. - А я вот никого не люблю... - вздохнул Захар, искоса поглядывая на Саньку. - Вырастешь - полюбишь, - рассудительно сказала она. - А чтобы любовь окрепла, надо вместе пройти испытания. - А за что ты его любишь? - спросил Захар. Санька задумалась. - Любят не "за что", а "почему", - сказала она. - Потому что он - са- мый лучший! Самый умный и красивый! И самый талантливый! Посмотри, сколько он придумал всякой всячины - и скрытники, и тр[cedilla]тли, и привидения... - И привидения? - удивился Захар. - Да. Ты еще увидишь... Они приехали к Захару, поставили чай и принялись обсуждать - что де- лать дальше. - Надо искать связи, - сказала Санька. Захар вспомнил, что у одного его одноклассника отец работает прокуро- ром: это был шанс. Однако одноклассник по имени Витя в настоящее время находился на турбазе под Выборгом. А без него идти к прокурору было неу- добно. - В чем же дело? - спросила Санька. - Бери билет и поезжай в Выборг. - А ты? - А я буду действовать здесь. Сегодня Кроша приезжает, мы ее тоже подключим. Действительно, как-то незаметно подошел срок приезда подружки. Санька и радовалась, и волновалась за Крошу: это надо же - сколько новостей она услышит! Они с Захаром вышли на улицу и расстались. Захар, записав телефон Кроши, отправился на Финляндский вокзал, а Санька - к Кроше на Петрог- радскую. Подружки бросились друг к другу в объятия, расцеловались, а потом, отступив, одновременно воскликнули: - Как ты загорела! - это Санька. - Как ты похудела! - это Кроша, - Похудеешь тут, - сказала Санька и принялась рассказывать Кроше свою невероятную историю. Кроша ахала, охала, испуганно таращила глаза, а под конец, когда Санька пересказала ей прощальную записку Альшоля, даже всплакнула. Не медля ни секунды, подруги поспешили на улицу Каляева и там, хотя и не без труда, узнали, что гражданин Альшоль осужден на пятнадцать суток за бродяжничество и что передачи ему не полагаются. Вечером Саньке очень захотелось позвонить маме, успокоить ее, но она этого не сделала. Мама будет плакать, просить ее вернуться... А как же Альшоль? Санька заночевала у Кроши под благовидным предлогом. Половину ночи подружки прошептались о самом интересном и тайном - о любви. Кроша еще не испытала этого чувства, хотя в Крыму на пляже ей понравился один мо- лодой человек. Ему было девятнадцать лет, он приехал из Москвы и звали его Алексей. Однако он приехал со своей девушкой, поэтому Кроша лишь смотрела на него издали и восхищенно вздыхала. Он тоже казался ей до- вольно старым, но не таким, как Альшоль. - Ты с ним целовалась? - спросила Кроша Саньку. - Да, - кивнула Санька. - У него борода мягонькая! - А дети у вас будут, когда вы поженитесь? - спросила Кроша. - Обязательно! Пять человек, и все - исландцы! Кроша позавидовала подружке: у той будут исландские дети, а у Кроши - еще неизвестно какие. Наконец они уснули. Захар появился около восьми вечера, когда родители Кроши уже были до- ма. Крошина мама принялась готовить ужин, а Захар конфиденциально сооб- щил подругам новости. Новость первая: Альшоль получил пятнадцать суток за бродяжничество. Каждый день его возят на стройку убирать мусор. Эта новость для девочек новостью уже не была. Новость вторая: по постановлению прокурора прямо из тюрьмы Альшоль будет отправлен в специальный дом для престарелых с психическими откло- нениями. Дом этот находится почему-то в Воронеже. Новость третья: в протоколе допроса, как узнал Захар, было зафиксиро- вано, что Альшоль просил отправить его в Исландию. "та новость поразила Саньку больше всего. - Как он мог? А я?! - слезы сами собой навернулись на ее глаза. - Дети, ужин готов! - позвала Крошина мама. Пришлось отложить переговоры. Захар произвел на Крошиных родителей очень приятное впечатление свои- ми манерами и тем, что после каждого слова говорил "спасибо" или "пожа- луйста". Санька заметила, что Кроша тоже приободрилась и заинтересованно поглядывала на Захара. Разговор за столом был, как обычно, абсолютно неинтересный: про тем- пературу воды в Черном море, про экологическую обстановку в Крыму... В углу комнаты еле слышно что-то свое бубнил телевизор. Вдруг Крошина мама, только что откусившая кусочек пирожного, стала возбужденно тыкать пальцами в экран. Все обернулись к телевизору и уви- дели на экране Санькину фотографию, сопровождаемую текстом: - Позавчера вечером ушла из дома и не вернулась Саша Токарева тринад- цати лет. Всех, кто знает что-либо о ней или ее местонахождении, просят позвонить по телефону... - И доктор назвал номер Санькиного телефона. За столом возникла звенящая тишина. - Саша... - начал Крошин папа, неловко разводя руками. - Может быть, ты объяснишь... - Господи, да что тут объяснять! - Крошина мама нервно метнулась к телефону. - Вы представьте, мать два дня не находит покоя! Немедленно звонить! - она протянула снятую трубку Саньке. Санька поникла: Крошина мама была абсолютно права. Ну а дальше все было, как обычно бывает в таких случаях: слезы, упре- ки, объяснения и наконец долгожданное прощение... Дело кончилось тем, что через полчаса вся троица - Санька, Кроша и Захар - уже стояла у две- ри Санькиной квартиры. Мама открыла дверь и заключила Саньку в объятия, плача от счастья и обиды одновременно. - Как ты могла, как ты могла... - повторяла она, рыдая. Вдруг мама отодвинулась от Саньки и округлившимися глазами взглянула на что-то, находившееся за Санькиной спиной, на лестничной площадке, по- тому что дверь еще не успели закрыть. Кроша, Захар, а за ними и Санька тоже обернулись, повинуясь маминому взгляду, и увидели привидение Софью Романовну, которое стояло перед дверью, сложив руки у живота, как это делают оперные певцы. Привидение, коне"но же, было в своем излюбленном подвенечном платье. - Я зашла попрощаться, - сказало привидение. - Мамочка, не бойся! - воскликнула Санька. - Это же Софья Романов- на... - Проходите, пожалуйста! Привидение вошло в квартиру и последовало на кухню - оттуда с радост- ным мяуканьем выскочила Аграфена. Привидение подхватило кошку на руки и пошло дальше. В кухне оно уселось на диванчик, не выпуская кошку, и ска- зало вошедшим следом Санькиной маме и остальным: - Я бы выпила чаю с печеньем... - Сейчас, конечно, - поспешно кивнула мама. - Видишь, я же тебе говорила! Это и есть привидение, - шепнула Санька Захару. Все расселись за столом в чинном молчании. Санина мама разлила по чашкам чай, и привидение Софья Романовна нача- ло говорить: - Очень скоро Господь возьмет меня к себе. Это состоится... - оно взглянуло на маленькие золотые часики, - ...буквально через полчаса. Ис- текли сорок дней с момента моей телесной смерти. Сейчас решится моя судьба. В назначенный час мне должны прислать гонца. Если явится ангел, значит, меня зовут в рай, если же прибежит чертик, то, увы... - старуха развела руками в белых лайковых перчатках. - Впрочем, мне не о чем бес- покоиться. Я жила праведной жизнью... - Неужто ни разу не согрешили, Софья Романовна? - вдруг спросила ма- ма. - Почему? Бывало... Но я каялась. Никто не дотронулся до чашек. Всех будто парализовало. Мысль о том, что сейчас на их глазах душа этой старухи отправится, куда ей предназна- чено, вызывала мурашки. А старуха мешала чай, задумавшись и унесясь мыс- лями далеко-далеко... - Альшоля найд" и скажи ему спасибо, - вдруг сказала она, обращаясь к Саньке. - Если бы не он, меня бы никто не увидел. А так я покрасовалась перед уходом... Он славный мальчик. Береги его. Мама бросила на Саньку странный взгляд - и страх в нем был, и жа- лость, и внезапное предчувствие чего-то рокового, неизбежного... И тут раздался звонок в дверь. - Кто откроет? - спросила старуха, обведя всех взглядом. - Я! - встала с места Санька. Она пошла к дверям. За нею гурьбой двинулись остальные: старуха в подвенечном платье и следом, как свита, - мама, Кроша и Захар. Санька открыла дверь. На пороге стоял маленький мохнатый чертик с кривыми черными рожками и изгибающимся вверху хвостом. Над ним, трепыхая крылышками, плавал в воздухе белоснежный ангелок с золотистыми кудряшка- ми и пухлыми щечками, чем-то похожий, на Крошу. Привидение Софья Романовна прижало руки к груди и бесшумно повалилось в обморок. Глава 12 ОСВОБОЖДЕНИЕ Каждое утро из ворот тюрьмы выезжал закрытый фургон с зарешеченными окошками. Он де"ал разворот на Литейно" проспекте и не спеша двигался к новостройкам. В фургоне на низких скамьях сидели, понурившись, двенад- цать наголо остриженных мужчин и два милиционера. Это была спецбригада "суточников" - лиц, осужденных за мелкое хулиганство, бродяжничество, порчу государственного имущества, злостное пьянство... Их везли на стройку, чтобы там они смогли искупить свою вину честным трудом. В этой разношерстной компании ехал и Альшоль. За несколько дней он осунулся и чрезвычайно ослаб, Даже видевшие виды хулиганы, глядя на Альшоля, испытывали жалость и уговаривали начальство оставить старика в покое: не возить на работу. Но милицейский майор был непреклонен. - Старик симулирует, - говорил он. - Когда от задержания бегал, прыт- кий был! На стройке бригада убирала строительный мусор. Альшоль впрягался в носилки: впереди подросток Гоша, любитель телефонных аппаратов, позади - Альшоль. Алкоголик Вася Бушуев, вооружившись совковой лопатой, носилки нагружал. Работавшие на стройке девушки-штукатуры и плиточницы осужденных жале- ли, каждый день приносили им пива в канистре. Альшоль в первый день тоже попробовал пива и вспомнил его горьковатый вкус. Давным-давно, целую вечность назад, отец поднес ему глиняную круж- ку с пивом. Это было на хуторе Флюгумири на той самой свадьбе, что так плачевно кончилась. Горечь и запах пива неожиданно воскресили картины свадьбы, пожара, гибели отца и матери. Альшоль выплюнул пиво, отошел в сторонку. - Что, не понравилось, дед? - захохотали мужики. - В Исландии пиво лучше, - сказал Альшоль. Его товарищи по несчастью уже привыкли к постоянным упоминаниям Ис- ландии, относились к этому добродушно. Ну, тронулся старик на Исландии,
в начало наверх
бывает. Долгими тюремными вечерами, лежа на тесных двухъярусных нарах, они даже просили расска"ывать об Исландии. И Альшоль охотно говорил о тр[cedilla]тлях, привидениях, скрыт"ых жителях, карликах и карлицах, вы- зывая смех и шуточки мужиков. Пока однажды привидение не заявилось в камеру. Это была девочка лет десяти в ситце"ом платье в цветочек, с длинными волнистыми волосами. Она возникла внезапно - только что не было, и вдруг сидит в дальнем углу на нарах и расчесывает гребнем волосы. Альшоль в это время как раз рассказывал о привидениях, которые прихо- дят к своим губителям. Если загубил чью-то душу - жди привидения, оно явится к тебе немым укором и лишит и сна и покоя... В камере никто не спал - все слушали Альшоля. Когда появилось приви- дение, все уставились на него в мертвой тишине, и вдруг один из мужиков, сидевших здесь за то, что разбил витрину, испустил страшный крик и закрыл лицо руками. - Не надо, не надо! Уйди! Уйди, говорю!.. - закричал он, извиваясь на нарах, будто его поразило электрическим током. А девочка продолжала молча и плавно расчесывать волосы. - Это все ты! - Мужик прыгнул на Альшоля с кулаками. - Это ты привел ее сюда! Не хочу! Не могу смотреть!.. Его едва оттащили от Альшоля. А когда оглянулись - привидения уже не было. После этого случая сокамерники стали относиться к Альшолю с опаской. Больше не расспрашивали про Исландию. А тот, что разбил витрину, проходя мимо, тихо, с угрозой сказал: - Удавлю! Днем Альшоль таскал носилки и размышлял: что ж это за планета такая? И стоило ли сюда возвращаться?! Похоже, что за семьсот пятьдесят лет лю- ди стали еще хуже и злее. Умирать, скорее умирать!.. Единственная отрада - Санька. Если бы он остался бессмертным на благословенной Фассии, ни- когда не довелось бы ему испытать любовь. И Альшоль только крепче сжимал рукоятки носилок, едва поспевая за напарником. Через неделю Альшоля вызвали в канцелярию тюрьмы. - Ознакомьтесь и распишитесь, - сказал майор, показывая Альшолю ка- кую-то бумагу. Альшоль прочитал бумагу. Это было постановление исполкома о направле- нии гражданина Альшоля в дом для престарелых, в Воронеж. - Почему Воронеж? Я же просил Исландию... Впрочем, мне все равно, - еле слышным голосом сказал Альшоль и расписался. Он вернулся в камеру и лег на нары. Если не суждено увидеть Саньку - пускай будет Воронеж. Безразлично, где умирать... Он почувствовал жар и впал в забытье. Альшолю мерещились цветущие лу- га Фассии, по которым он гулял вместе со страусом Уэлби и Санькой: Санька ехала верхом на страусе, а Альшоль шагал рядом, показывая ей до- лины и горы чудесной планеты, А потом из облака мягко упал на них теплый дождь Билинда, и они вместе запели песню... Как вдруг в долине все изме- нилось. Исчезли и цветы, и травы. Теперь Альшоль с Санькой шли по твер- дой застывшей лаве среди базальтовых скал, которые вдруг стали шеве- литься, превращаясь в могучих тр[cedilla]тлей. Хоровод привидений окру- жил Саньку и Альшоля, из нор выползли скрытники, изрыгая ругательства... Альшоль почувствовал, что умирает. Все исчезло перед глазами, опусти- лась черная горячая ночь... А когда он открыл глаза - не было ни тюремной камеры, ни нар, ни то- варищей по несчастью. Альшоль лежал в больничной палате с зарешеченными окнами. Рядом на койке валялся подросток Гоша. - Оклемался? - спросил тот, увидев, что Альшоль открыл глаза. - Ну, ты навел шороху, дед! - У Гоши под глазом сиял фонарь, рука была забин- тована. Альшоль понял, что не умер. Ему стало скучно. Гоша принялся рассказывать. Оказывается, Альшоль стал ночью бредить, разбудил соседей, тут-то и выяснилось, что камера битком набита привиде- ниями. Кроме той девочки с длинными волосами, явились какие-то дядьки и тетки с голубоватыми страшными лицами, старики, старухи и даже один го- довалый ребенок. Они ползали по нарам, .пытаясь обнять своих бывших родственников и знакомых. Мужики в страхе уклонялись, отпихивали их, но привидения были цепкие и все старались поцеловать в губы, а это - смерть! Первым опомнился тот, что разбил витрину. - Это ты их привел, старик! - крикнул он и бросился на Альшоля, ле- жавшего в беспамятстве. Но тут Гоша, сам не понимая почему, кинулся на бандита и вцепился ему в руку. Завязалась драка, в которой приняли учас- тие все "суточники". На шум сбежалась охрана, и дерущихся растащили. - И вот мы здесь, - закончил свой рассказ Гоша. - Понятно, - кивнул Альшоль. - Спасибо тебе. Только ты зря старался. Лучше бы мне умереть. - Ничего, дед! Еще поживем! - подмигнул Гоша. А на следующий день в тюремную больницу доставили алкоголика Васю Бу- шуева: на стройке, напившись пива, он выпал из окна второго этажа и сло- мал ребро. Вася был страшно доволен. Попасть в тюремную больницу - это счастье для заключенного. Он рассказал свежие новости: привидения никого больше не тревожили в камере, но тот, кто разбил витрину, тот самый, что угро- жал Альшолю и бросился на него с кулаками, - пытался ночью повеситься. Его перевели в другое место.. - Дед, а про тебя спрашивали, - вспомнил Вася. - Кто? - Мальчишка какой-то. В очках. - Не знаю... - равнодушно протянул Альшоль. - А девочка не справлялась? Такая, лет тринадцати, с короткой стриж- кой... - Про девочку врать не буду. А мальчишка интересовался, где ты. Ему сказали - в больнице. Дни тянулись медленно. За решетчатым окном лето катилось к концу. Птицы по утрам пели, слов- но на Фассии. Альшоль перебирал свою жизнь на далекой планете - все семьсот пятьдесят лет, заполненных чтением, изучением языков Земли и разных наук, философскими разговорами с друзьями. Для чего все это? И всплывало Санькино лицо, каким он увидел его тогда на антресолях, в момент разлуки... Да, он многому научился. Он умеет воплощать свои фантазии, потому что его исландские предки были скальдами, то есть поэтами, а долгая жизнь на Фассии научила повелевать собственной мыслью. Как всполошились здесь, когда встретились со скрытниками и привидениями! Но зачем, зачем ему все это?.. Альшоль мучился неразрешимостью вопроса. Обладать таким могучим даром - и тихо угаснуть где-то в Воронеже среди сумасшедших стариков и ста- рух?! Где справедливость? Где Бог?! И только он подумал о Боге, как за окнами тюремной больницы возник шум, послышались крики часовых: "Стой! Стрелять" буду"". Гоша первым спрыгнул с кровати и подскочил к окну.. - Во дела! - ошалело выдохнул он. Вам натянул штаны и тоже, как подошел к окну, так и застыв с раскры- тым ртом и выпученными глазами. И Альшоль собрал силы, чтобы подняться, и тоже приблизился к окну. Из окна был виден тюремный двор с огромными железными воротами, кото- рые сотрясались от стука, будто снаружи по ним колотили гигантским брев- ном. По двору бегали часовые с карабинами, лица у них были испуганные. А за воротами, возвышаясь над ними метра на три, виднелась исполинская фи- гура неведомого существа - мохнатого, плечистого, с зелеными глазами и мускулистыми, поросшими шерстью руками, каждая в два человеческих обхва- та. - Кто это? - отнимающимися губами прошептал Гоша. - Это тр[cedilla]тль, - улыбнулся Альшоль. - Но как он оказался в прямом мире? Однако сейчас было не до теоретических вопросов. Тр[cedilla]тль, судя по всему, барабанил в железные ворота ногой, отчего те шатались и проги- бались. Часовой с испугу пальнул в воздух. На тр[cedilla]тля это не про- извело никакого впечатления - он лишь сильнее наподдал ворота, они сос- кочили с петель и упали во двор, едва не придавив часового. Тр[cedilla]тль вошел внутрь тюремного двора и не спеша приблизился к зданию больницы. Слегка согнувшись, он принялся шарить глазами по окнам. И тут Альшоль заметил: на плече у него - Санька. А рядом - полноватый мужчина в клетчатой рубашке... - Саня, я здесь! - выкрикнул Альшоль с такой силой, что Гоша с Васей даже отшатнулись от него. Тр[cedilla]тль услышал крик и глянул в окно, где находился Альшоль. Ни секунды не медля, но и не спеша, он сорвал железную решетку и выдавил ладонью раму окна. Часовые уже палили в тр[cedilla]тля из винтовок, но ему это было что слону дробина. Тр[cedilla]тль просунул в окно раскрытую ладонь. Альшоль ступил на нее обеими ногами, и он осторожно поставил Альшоля себе на плечо рядом с Санькой. - Саня! - воскликнул Альшоль. - Альшоль, миленький! Они обнялись и расцеловались. Между тем выстрелов снизу стан"вилось все больше. Мужчина в клетчатой рубашке обеспокоенно ежился: - Так и попасть могут... Тр[cedilla]тль сграбастал всех троих с плеча и спрятал себе под мыш- ку. После чего, осыпаемый выстрелами, повернулся неторопливо и покинул тюремный двор. Глава 13 ПОГОНЯ Что же произошло? Откуда взялся тр"тль посреди белого дня, во дворе тюрьмы на улице Каляева? Чтобы ответить на эти вопросы, нам придется вернуться назад - к тому моменту, когда в прихожей Санькиной квартиры повалилось в обморок приви- дение Софья Романовна. С привидением разобрались быстро. Через минуту оно пришло в себя и, хлопая глазами, осведомилось у ангела с чертенком, куда ей надлежит от- быть - в ад или в рай? Ангелочек, паривший в воздухе, как бабочка, и чертенок, молча вращав- ший хвостом, дружно рассмеялись. - Не вижу ничего смешного! - обиженно воскликнуло привидение.. - Следуйте за нами, - пропел ангелок, серебряным голоском. - Там разберемся, - добавил чертик. Как ни была Санька взволнована происходящим, но про себя отметила, что эти фразы что-то ей напоминают. "Да это же милиционеры так говорят!" - вспомнила она. Санька выступила вперед и сказала: - Нет, Софью Романовну мы вам так не отдадим! Я за нее отвечаю в от- ряде милосердия. - И я! - пискнула Кроша. - Ладно, - хмуро сказал чертик, - проведем тест. Только потом сами на себя пеняйте! Итак, если желаете определится сразу, ответьте на один вопрос... - Какой? - простонало привидение. - Как вы сами считаете, чего достойны - ада или рая? - хитро улыбнул- ся ангелок. - Конечно, рая!. - уверенно заявило привидение. - Я в жизни мухи не обидела! Посещала собрания, всегда голосовала "за". Я блокаду, между прочим, пережила! Почище ада будет... Всегда правду говорила! Платила членские взносы!.. Ангелок поскучнел лицом, развернулся в воздухе и медленно полетел к двери: - Здесь мне делать нечего, - на лету пожал он крылышками. - Наш кадр, - кивнул чертик. Привидение проводило ангела глазами, по щекам его покатились слезы. Оно вздохнуло и тихо сказало: - А если честно, дети мои, то - дрянь я! Всю жизнь только для себя и жила... Хорошего человека, что сватался ко мне, - обидела... Соседей все уму-рузуму учила, надоела им до чертиков... Чертик встрепенулся, выглянул на лестничную площадку и свистнул. Че- рез секунду ангелок впорхнул обратно в квартиру. - Интересно говорит, - кивнул на привидение чертик. - По-моему, это все же ваш кадр. - Простите меня, дети мои! - воскликнуло привидение. - Ну, это другое дело! - удовлетворенно проговорил ангел и скомандо- вал: - Вперед! И привидение Софья Романовна оторвалось от пола. Ангел взял его за руку, и они вместе вылетели из квартиры. Чертик по- бежал низом, на всякий случай не теряя их из вида: непростая попалась
в начало наверх
старушка! Стоит ли удивляться, что мама тут же полезла в аптечку за валериан- кой, а Санька поспешила выпроводить друзей и остаток вечера посвятила укреплению материалистического сознания мамы. - Да... но как же... привидение... - бормотала мама, оглушенная вале- рианкой. - Все по науке, Астрал. Мне Захар объяснил, - говорила Санька. Несколько дней после этого события у Саньки шла скрытая борьба с ма- мой. Они старались перехитрить друг друга. Имя Альшоля не произносилось, о нем как бы забыли, но Санька, в сущности, изобретала способы вызволить его из беды, а мама старалась отвлечь ее от этого занятия. Мама уже поняла, что силой ничего не добьешься, поэтому она отложила поездку на дачу, - в результате чего через день примчался обеспокоенный дедушка и в доме наступил бедлам. - Это все старуха, это самое! - перекрикивал дедушка телевизор. - Не старуха, а старик, - шептала мама. "Это все вы с вашим ментом!" - мстительно думала Санька. Дедушка обругал всех и уехал. Мама принялась тянуть Саньку в Солнеч- ное, говоря, что лето уходит, а они еще не купались. Санька неожиданно покорилась. Перед отъездом она успела поручить За- хару узнать, на какую стройку возят Альшоля. А на обратном пути из окна трамвая Санька увидела афишу, на которой бросались в глаза крупные бук- вы:"МЯВУШ". - Мама, смотри! - Санька дернула маму за рукав. Мама повернула голову, увидела, и губы ее плотно сомкнулись. Мама не- чего не сказала. А папа позвонил на следующее утро. К счастью, мамы дома не было. - Здравствуй, моя хорошая, - сказал папин голос. - Я в Ленинграде на- конец. - Я знаю. Вчера видела афишу, - чужим голосом сказала Санька. - Правда? - обрадовался папа. - Я хочу тебя видеть, очень соскучился. - Приходи к нам! - Видишь ли... - замялся папа. - Давай лучше где-нибудь... - Что вы с мамой, как дети! Ей-богу! - рассердилась Санька. - Саша, вот вырастешь... - начал папа, но Санька его перебила: - Я уже выросла. Они назначили встречу на Каменном острове, на трамвайной остановке. Санька написала маме записку, что скоро придет, и уже открывала дверь, как вдруг позвонил Захар. Он сообщил трагическом голосом то, что ему удалось узнать: Альшоль заболел, лежит в тюремной больнице. - Через три дня его отправят в Воронеж, - закончил Захар. - А вот фиг им! - воскликнула Санька. - Как же ты... - Увидишь! - крикнула она, не зная еще, каким способом освободит Альшоля, но в"ем сердцем чувствуя, что по-иному быть не может. Санька вышла из трамвая на Каменном острове и сразу увидела папу. Он был в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, в руках держал бу- кетик цветов. Санька не видела папу три года - он поседел и немного рас- полнел, точнее - он как-то оплыл, будто огарок свечи. Папа засеменил к ней, пытаясь улыбаться, но улыбка выходила странная, похожая на плач. Санька быстрее, чтобы не видеть этого, ткнулась в папи- но плечо, а он обнял ее и целовал в голову, приговаривая: - Вот ты какая стала! Совсем взрослая... Господи, как я рад... Затем папа отступил на шаг и церемонно вручил Саньке букетик. Она смутилась, не зная, куда его деть,. - Ну что ты молчишь... Скажи что-нибудь! Ты меня не узнала? - Узнала, - выдавила из себя Санька. - Вот и прекрасно! Пойдем! - бодро воскликнул папа, и они отправились в глубь Каменного острова, по аллеям. Папа говорил и говорил, смешно размахивая руками - настоящий клоун! - а Санька слушала его и удивлялась. Живой папа! Можно потрогать. Где же он был так долго? - Что с тобой? " вдруг спросил папа, останавливаясь. - А что? - спросила Санька. - У тебя что-то не в порядке... Я же вижу. - Все у меня в порядке, - нехотя ответила Санька. - Что случилось? У тебя взгляд отсутствующий... - Долго рассказывать, - сказала она. - Ничего, время у нас есть, - папа потянул ее на скамейку, провел вдруг пустой ладонью по воздуху, и в его руке оказалась конфета. - Фо- кус-покус! - сказал папа. Санька улыбнулась и развернула конфету. Она не знала, с чего начать. Да и стоит ли рассказывать? Вдруг он то- же испугается, не так поймет... - В общем, пропал один человек, - сказала Санька, и голос ее дрогнул. Папа взглянул на нее внимательно и вдруг обнял, прижимая к себе. - Девочка моя, ты влюбилась... Боже мой! Какое счастье!.. Вас разлу- чили? - строго спросил он. - Угу, - кивнула она, жуя конфету. - Так! Чем я могу помочь? - Ничем. - Так не бывает. Рассказывай! И Санька принялась рассказывать. Сначала нехотя, со скрипом, не сразу подбирая слова, но потом разволновалась, стала размахивать руками, пока не дошла до последних событий: явки Альшоля в милицию и приговора "уда. - Сейчас он в тюрьме. В больнице. Через три дня его увезут в дом престарелых. Папа вытащил сигарету, закурил. - Ты мне не веришь? - спросила Санька. - Как же я могу не верить? Глупая... Я думаю, как его оттуда извлечь, твоего Альшоля. - Я уже думала... Вооруженное нападение на тюрьму отпадает. Оружия нет, да и некому. Подкоп - долго, а то бы я копала... Выкупить нельзя... Я хотела организовать побег со стройки, но там он уже не бывает... - Так-так-так... - размышлял папа, пуская дым. - А тр[cedilla]тль? - Что тр[cedilla]тль? - К тр[cedilla]тлю ты обращалась? - Скрытники обращались. Но он же в обратном мире, папа! Как ты не по- нимаешь! - Ничего это не значит. Ведь Альшоль научил скрытников проникать в прямой мир! Ты же сама говорила - этот, на митинге... - Так то Альшоль... - вздохнула Санька. - Где он, тр[cedilla]тль? - спросил папа, поднимаясь со скамейки. - Здесь недалеко. Пока шли к Карповке, папа инструктировал Саньку: - Просить должна ты. Только у тебя есть шанс. Не может быть, чтобы он не услышал! Они пришли к монастырю, который возвышался над Карповкой массивной неподвижной громадой. В скверике, где они остановились, было полно мам и бабушек, гуляющих с детьми. - Саша, давай, - шепнул папа. - Тр[cedilla]тль, ты меня слышишь? - пискнула Санька. - Громче! - потребовал папа. Санька оглянулась на мам и бабушек - крыша бы у них не поехала! Потом - была не была! - сложила ладони рупором, приставила ко рту и закричала что есть силы: - Дорогой тр[cedilla]тль! Это я, Санька! У меня пропал Альшоль! Я не могу без него жить! Помоги освободить его! Пожайлуста! Я тебя очень про- шу! - Мы тебя очень просим, тр[cedilla]тль! - закричал папа. - Что тебе стоит?! Мам и бабушек вместе с детьми будто ветром из сквера выдуло. Только монастырь не шевельнулся, не отозвался. Санька бессильно опустила руки. - Я же люблю его, тр[cedilla]тль... - прошептала она. И тут они с папой почувствовали, как дрожит под ногами земля от могу- чего топота Они оглянулись. Со стороны Песочной набережной, прямо по трамвайным путям, приближалось к ним что-то огромное, мохнатое и решительное. Оно шло на двух ногах, громко сопя и подныривая под тросы растяжек трамвай- ных проводов. От него шарахались в стороны прохожие и автомобили. - Тр[cedilla]тль... - прошептала Санька. Действительно это был тр[cedilla]тль - не такой огромный, как монас- тырь, но вполне внушительный. Он подошел к скверику и изрек сверху ба- сом: - Кто меня звал? - Мы, - сказала Санька. - Нужно освободить Альшоля. - Это я знаю, отец дал поручение, - тр[cedilla]тль указал на монас- тырь. - Дорогу покажете? Он усадил Саньку с папой себе на плечо и зашагал вдоль Карповки к Ки- ровскому проспекту П: а Санька подсказывала ему в ухо дорогу. Переполох, конечно, возник изрядный. Милиционеры свистели краснея от натуги, сигналили автомобили... Мальчики бежали за тр[cedilla]тлем. А тот шел себе крупными шагами, и мостовая под ним гудела. Дальше начался штурм тюрьмы, завершившийся полной победой тр[cedilla]тля. Когда Санька увидела Альшоля в тюремном окне, она не сразу его и уз- нала - постриженный наголо, с клочком бороды, похудевший, с жалким бес- помощным взглядом... У Саньки слезы навернулись на глаза. Она даже выст- релы не слышала. ...По Литейному проспекту, обрывая широкой грудью трамвайные и трол- лейбусные провода, мчался прыжками могучий тр[cedilla]тль, похожий на гигантскую обезьяну с зелеными глазами. За ним бежали милиционеры, все более отставая. Из улицы Салтыкова-Щедрина вынырнула пожарная машина и устремилась вдогонку. К ней присоединилась милицейская машина с мигалка- ми. - Куда бежать? - спросила тр[cedilla]тль. - Дуй по Фонтанке! На Московский проспект, - скомандовал папа. Тр[cedilla]тль свернул на улицу Пестеля и вскоре оказался на набереж- ной. Преследователи не отставали. Их становилось все больше. Все новые и новые машины с мигалками выныривали отовсюду. Одна попыталась перегоро- дить дорогу в районе улицы Белинского, но тр[cedilla]тль перешагнул че- рез нее, пошел дальше. Однако у Аничкова моста стоял уже громадный кры- тый фургон, в каких возят мебель. Он был тр[cedilla]тлю по пояс, но на крыше фургона выстроились милиционеры в шлемах, бронежилетах и с метал- лическими щитами. Если перелезать через них - можно к"го-нибудь заши- бить. - Эх, была не была! - сказал тр[cedilla]тль. - Держитесь крепче! И он, перешагнув через парапет, ухнул в Фонтанку. Взметнулась волна, выплеснувшись на обе набережные, а тр[cedilla]тль, вынырнув на поверх- ность вместе с мокрыми, вцепившимися ему в загривок беглецами, поплыл по Фонтанке брассом в сторону Московского проспекта. Толпились у парапета люди, указывая на тр[cedilla]тля пальцами, вере- щали милицейские машины... - Поймают... - прошептал Альшоль. - Пожалуй, - согласился папа, - от них не скроешься. И тут вдруг в небе потемнело. Огромная туча нависла над городом, и из нее вдруг упал такой небывалой силы ливень, что всех зевак с набережной смыло в подворотни. Захлебнулись сирены милицейских машин. В двух шагах ничего не стало видно: дождь падал стеной! Но странно - вокруг плывущего по реке тр[cedilla]тля было прост- ранство, куда не попадала ни одна капля. Дождь будто оберегал тр[cedilla]тля от погони! И тут в шуме падающей воды послышался тихий, ласковый голос: - Я с вами... И я с вами, друзья... - Билинда! - воскликнул Альшоль. - Спасибо, друг! Да, это был дождь с планеты Фассия, он услышал зов друга и прилетел сюда, чтобы упасть с небес и защитить Альшоля. Упасть и навсегда исчез- нуть в мутных водах Фонтанки, в канализационных люках огромного горо- да!.. Тр[cedilla]тль, охраняемый дождем, вылез на берег у Обуховского моста и устремился по Московскому проспекту к парку Победы. Вокруг гремела и бурлила вода, но маленький пятачок вокруг тр[cedilla]тля был от дождя чист. Он перемещался вместе с беглецами, точно луч прожектора, направ- ленного на землю с небес. Так они добрались до цирка шапито - большого брезентового купола нап- ротив парка Победы! - В слоновник! - скомандовал папа, указывая тр[cedilla]тлю путь. Тр[cedilla]тль повернул направо и оказался у ворот. Папа Мявуш спрыг- нул на землю и открыл ворота. Наконец-то беглецы оказались в безопаснос- ти - в просторной вольере, где за решетками сидели дрессированные львы, а в загоне раскачивали хоботами слоны.
в начало наверх
- Приехали, - сказал тр[cedilla]тль, ссаживая на землю Альшоля с Санькой. Глава 14 ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ А вечером состоялось первое выступление клоуна Мявуша перед ленинг- радской публикой. Санька и Альшоль сушили свою одежду у папы в гримерной, нарядившись пока в клоунские костюмы: Альшоль надел костюм Пьеро, а Саньке папа раз- добыл костюм Коломбины. Они рассматривали себя в большое зеркало и хохо- тали. Потом Санька принялась звонить друзьям, приглашая их на представ- ление. Захар и Кроша, узнав о чудесном освобождении Альшоля, с радостью при- няли приглашение. Санька договорилась о встрече у служебного входа и, вздохнув, набрала номер мамы. - Мама, это я, - сказала она виновато. - Саша, ну что это такое! Опять пропала! Я пришла, вся мокрая, этот ужасный дождь, никогда такого не было. ..А тебя нет! . - Мама, я - в цирке, - сказала Санька. - Где? Мама сразу все поняла. Возникла гнетущая пауза. - Приходи вечером. Мы приглашаем... с папой... - сказала Санька. - Нет, я не могу, - твердо сказала мама. - С папой и Альшолем. Он тоже здесь, - сказала Санька. - Ах, вот как! Значит, вы все в сговоре против меня! - запальчиво воскликнула мама. - Мы не в сговоре. Мы в дружбе... Вместе с тобой, - сказала Санька. - Я тебя жду в семь часов у служебного входа. Цирк шапито у парка Победы. Санька повесила трубку. - Не придет, - сказал папа. - Придет, - сказал Альшоль. - Спорим? А тр[cedilla]тль-младший тоже сушил свою шкуру. В слоновнике. Тр[cedilla]тль оказался часовней с Каменного острова. На предложение Альшоля отправиться назад, в оборотный мир, он ответил категорическим отказом. Вечером Санька у служебного входа встречала гостей. В руках у нее бы- ли три контрамарки в директорскую ложу. Она успела погладить свое высох- шее платье, но когда взялась за зеленую хламиду Альшоля, папа сказал: - Пускай остается в костюме Пьеро. Для конспирации. Он выдал Альшолю парик - длинные волнистые волосы с буклями. Получил- ся старенький Пьеро с куцей бородкой. Альшоль оглядел себя, вздохнул и отправился в ложу. А папа Мявуш уселся гримироваться. Захар и Кроша явились возбужденные, им не терпелось взглянуть на Альшоля. Санька выдала им контрамарки, отправила в ложу, а сама осталась ждать маму. Она волновалась - до начала представления оставалось всего пять минут. Мама появилась ровне в половине восьмого, когда прозвенел третий зво- нок. - Я пришла сказать тебе, - ледяным голосом начала мама, - что ты должна... - Мамочка, представление начинается! - взмолилась Санька. - Я не пойду туда. Он предал нас, - сказала мама. - Мама, он больше не будет! И потом - мы вместе спасли Альшоля, - Санька потянула маму за руку. - Не хочу видеть. Ни его, ни твоего Альшоля! Санька сунула ей контрамарку. - Как хочешь. Только знай: я люблю тебя. Я люблю Мявуша. Я люблю Альшоля. Я не хочу больше искоренять зло. Я буду просто любить! - и Санька ушла, оставив маму с контрамаркой в руке. Представление началось! Зрители сначала поглядывали вверх, в директорскую ложу, удивлялись старенькому Пьеро, сидевшему в компании двух девочек и мальчишки в оч- ках. Но вскоре они забыли о них, потому что на арену выскочили гимнасты и принялись прыгать с турника на турник. Мявуш вышел сразу после гимнастов. Он был в мешковатом костюме и больших растоптанных башмаках. Его седые волосы были всклокочены, торча- ли в разные стороны. Нос напоминал картошку. Мявуш повис на турнике, как тряпка, но вдруг напружинился и сделал круговой оборот, потом еще - и перелетел на другой турник, который уже уносили униформисты. Так они и унесли за кулисы турник с Мявушем, а он вращался на нем и что-то кричал. Дальше Мявуш появлялся после каждого номера и делал то же, что делали до него артисты, только смешнее. Он ходил по канату, растопырив руки, жонглировал мячами, показывал фокусы. А во втором отделении вошел в клетку со львами! Львы зарычали, но Мя- вуш вскочил верхом на одного из них и прокатился по арене, в то время как дрессировщик, в ужасе обхватив голову руками, убежал за кулисы. Од- нако лев не съел Мявуша, хотя и был недоволен. Альшоль хохотал, как ребенок. Увели львов, разобрали клетку, и Мявуш, выйдя на середину арены, объявил: - А сейчас будет сюрприз! Клоун Альшоль с дрессированными тр[cedilla]тлем! - Что он говорит? - испугался Альшоль. Между тем на арену ползком выползал тр[cedilla]тль: во весь рост ему было не пройти. Но в центре арены тр[cedilla]тль выпрямился и поманил Альшоля пальцем. - Пршу вас, маэстро! - Мявуш тоже обратился к директорской ложе. Тогда Альшоль перепрыгнул через ограждение и пошел вниз, на арену, улыбаясь и высоко неся правую руку со свободно свисающим белым шелковым рукавом. Публика бешено зааплодировала. Когда Альшоль вышел на арену и повернулся лицом к директорской ложе, Саньке показалось, что борода у Альшоля исчезла, морщины разгладились, а глаза зажглись молодым блеском. Перед зрителями предстал юный Пьеро с голубыми глазами - настоящий артист, чистый исландец. Санька обмерла. Неужели искусство так преображает?! А тр[cedilla]тль уже поднял Альшоля на ладони почти под самый"купол цирка! Лилась бравурная музыка, сверкал" улыбки, гремели аплодисменты. Только папа Мявуш, присев на мягкий плюшевый бордюр арены, смахивал с ресниц клоунскую, а может, и настоящую слезу... Санька оглянулась. За мягкими складками портьеры директорской ложи стояла мама и не отрываясь смотрела на арену. - Представление продолжается! - громовым голосом рявкнул тр[cedilla]тль, подкидывая Альшоля под купол, точно игрушку. Альшоль сделал двойное сальто и мягко упал в широкие ладони тр[cedilla]тля. ЭПИЛОГ Неизвестно, что преображает человека-искусство или любовь - но Альшоль действительно помолодел и больше не собирается умирать. Ему те- перь на вид-лет пятнадцать, а сколько на самом деле - пусть считают дру- гие. Санька заканчивает седьмой класс и потихоньку от мамы жонглирует раз- ными предметами. Уже разбила несколько блюдец. Когда ей надоедает вести себя хорошо, она тайком отправляется к скрытникам, чтобы там наругаться вволю. Мама со своими воспитанниками разучивает па-де-де из балета "Щелкун- чик". Дедушка читает прессу и ругает экстремистов, это самое!.. Кроша подружилась с Захаром. Они вместе ходят в дом престарелых помо- гать старушкам. Милиционер Мулдугалиев получил звание капитана. Алкоголик Вася Бушуев вылечился, а подросток Гоша больше не ломает телефонные автоматы. Соседка Эмилия вышла замуж за штурмана Загорулько. Привидение Софья Романовна получило необычную прописку: полгода оно проводит в раю, остальные полгода - в аду. Клоун Мявуш вместе с молодым клоуном Альшолем много гастролируют, но теперь уже по Западной Европе и Соединенным Штатам Америки. Недавно по- бывали в Исландии. К сожалению, тр[cedilla]тль не произвел особого впе- чатления на исландцев - у них своих полно. Зато в других странах номер пользуется фантастическим успехом. Санька с Альшолем по-прежнему любят друг друга и мечтают через пять лет пожениться. У Саньки ^копилась целая коллекция открыток из разных стран от клоунов Мявуша и Альшоля. Когда цирк приезжает в Ленинград, Санька с папой и Альшолем идут на Карповку к монастырю. Тр[cedilla]тль не идет с ними: милиция запретила ему показываться на ленинградских улицах. Уличный фотограф щелкает каме- рой, запечатлевая всех троих на фоне монастыря, который когда-то помог им найти друг друга... Если вам повезет и вы увидите на афише надпись: "Сегодня на арене клоуны Мявуш и Альшоль с дрессированным тр[cedilla]тлем", - непременно купите билет на это представление. Не пожалеете! Александр Житинский ХРАНИТЕЛЬ ПЛАНЕТЫ Роман Посвящается племяннику Валере * ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА * Глава 1 РАССЫЛЬНЫЙ ЦЕНТРА * Глава 2 ПОЖИРАТЕЛЬ ИНФОРМАЦИИ * Глава 3 ДУНЯ * Глава 4 СБОР ОТРЯДА * Глава 5 ДМИТРИЙ ЕВГЕНЬЕВИЧ * Глава 6 СКАНДАЛ * Глава 7 ОБСЛЕДОВАНИЕ * Глава 8 ПОБЕГ * Глава 9 СЛЕД НАЙДЕН! * Глава 10В ТРУБЕ * Глава 11ВОЛШЕБНАЯ ДУДОЧКА * Глава 12САД КАМНЕЙ * Глава 13СООТЕЧЕСТВЕННИК * Глава 14ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИЯ * Глава15 ЗАМАНЧИВЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ * Глава 16ОБРАТНЫЙ ПУТЬ * Глава 17РАЗГОВОР С ИСТОРИКОМ * ФИНАЛ ОТ АВТОРА ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА Эту историю я узнал благодаря неисправному лифту. Но обо всем по по- рядку, Я живу в новом доме на одиннадцатом этаже. У нас два лифта - ма- ленький и большой грузовой. Однажды я возвращался домой поздно вечером. Нажал кнопку и стал ждать лифта. Подошел грузовой и с шипением распахнул дверцы. Я зашел и уже поднял руку, чтобы нажать кнопку, как вдруг услы- шал крик. - Подождите! В кабину влетел мальчишка лет двенадцати. Он был растрепан и возбуж- ден, обеими руками прижимал к груди большую картонную коробку из-под ма- карон. Он осторожно поставил коробку на пол и, обернувшись, спросил, тя- жело дыша: - Вам какой? - Одиннадцатый, - сказал я. - Мне выше, - сказал он и нажал кнопку одиннадцатого этажа. Мы поехали. Мальчишка наклонился к закрытой коробке и прислушался. Коробка вела себя тихо. Я понял, что внутри что-то живое. - Там что - хомяк? - спросил я, улыбаясь. Мальчишка презрительно взглянул на меня, будто хотел сказать: "Сами вы хомяк", но не сказал. И тут лифт остановился, однако дверцы не раскрылись. Видимо, он оста- новился между этажами. Мальчишка снова надавил на кнопку. Никакого результата. - Что же они делают?! - вскричал он в отчаянии и стал нажимать на все кнопки подряд.
в начало наверх
Лифт стоял намертво. Он не собирался никуда ехать - ни вверх, ни вниз. Потом мы снова нажимали на все кнопки, в том числе и на кнопку "вы- зов" и кричали в сеточку, за которой микрофон, что мы застряли, но никто не отзывался. Потом мы устали. - Теперь все пропало... - прошептал мальчишка и уселся прямо на пол рядом с коробкой, прислонившись к стене. Я посмотрел на часы. Была полночь. - Придется, видимо, сидеть здесь до утра, - сказал я. - Утром будет поздно... - пробормотал он. - А что случилось? - полюбопытствовал я. Мальчишка поднял голову и взглянул на меня. - Вы писатель, да? Я вас знаю. Я неуверенно кивнул. Не люблю называть себя писателем. Странная про- фессия. - У вас ничего нет почитать? - он указал на мой портфель. Я удивился, но раскрыл портфель и извлек из него журнал "Нева", где печатался мой роман. Я протянул журнал мальчишке. - Это тебе рано, наверное... Он как-то странно усмехнулся, потом раскрыл коробку и сунул журнал туда. В коробке что-то зашевелилось. - Ты... зачем? - не понял я. - Хотите расскажу?.. Напишите, чтобы они знали! В коробке зашелестели страницы. - Да что у тебя там? - я подошел ближе. Мальчишка пошире распахнул картонные створки крышки. В коробке сидел потрепанный и слегка облезлый пингвин. Он переворачивал клювом страницы моего журнала. - Сейчас вы все узнаете. И мальчишка начал рассказывать. Позже я записал его рассказ и даже разбил на главки. Все это я узнал за одну ночь в остановившемся лифте от мальчишки, которого зовут Боря Быстров. По мере того, как ночь набирала силу, а история - загадочность и нео- бычность, Борька все более воодушевлялся, приходил в возбуждение, потом сникал и замолкал надолго, переживая заново все повороты этой странной и отчасти фантастической истории. Глава 1 РАССЫЛЬНЫЙ ЦЕНТРА Я однажды из школы пришел. Прошлой весной было. Пришел и стал смот- реть в окно. С шестнадцатого этажа здорово видно! Щекотно внутри, когда вниз смотришь. Небо совсем близко. Я окно раскрыл, оно еще ближе стало. Как вдруг смотрю - в воздухе какая-то пыль. Мелкая-мелкая. И будто золотая. Поблескивает на солнце. И сразу же запахло озоном. Знаете, это газ такой. Он получается, когда электричества много. От искры, что ли... И когда сваривают трубы, всегда озоном пахнет. Не успел я удивиться, как в кухне что-то загремело, будто кастрюля упала на пол. Может, Рыжий хулиганит? Это наш кот, вы его должны знать, он по всем этажам шастает. Но тут в кухне что-то зашевелилось, потом кто-то сказал: "Ну а левую мне долго ждать?". Честное слово, не вру! Я замер весь, не дышу. Как вдруг в комнату влетает Рыжий. Шерсть ды- бом, глаза дикие. Под тахту юркнул и там притих. А голос в кухне говорит: "Нога пропадает, слышите? Какая-какая! Тоже левая... Не могу работать". У меня сердце в ушах - бух, бух! Грабитель? Шпион? Как он на кухню попал? Дома никого нет, кроме меня! Тут голос позвал: "Мальчик, иди сюда! Не бойся. Я знаю, что ты до- ма... Мальчуган, на помощь!" Я понял, что это меня. Жутко не хотелось идти. Если бы я знал, чем все это кончится, убежал бы из квартиры! Но я от кресла отлепился и на цыпочках в кухню. Подхожу к двери, вижу сквозь стекло: на полу, рядом с холодильником, лежит абсо- лютно лысый человек в синем комбинезоне. Точнее, не человек, а инвалид, потому что у него нет левой руки и ступни левой ноги! Он меня увидел и поманил правой рукой. - Заходи, - говорит, - быстрее! Я открыл дверь и зашел. Озоном пахло бешено. Тут только я заметил, что здесь тоже полно золотых пылинок, как и за окном. Они плясали в воздухе и притягивались к человеку в комбинезоне, как к магниту Они прилипали к нему и гасли. Они будто лепили его, пони- маете? Рука у него появилась прямо из ничего. Он приказал мне выключить холодильник и убрать антенну с телевизора. Наверное, они мешали ему превращаться в себя. Я выдернул вилку холодильника, переступил через этого и снял с теле- визора комнатную антенну. - Отключи ее совсем! - крикнул он. Я дернул за шнур. Штеккер вывалился из гнезда. Вокруг этого поднялся рой пыли и тоже осел на него. А я так и стоял с антенной в руках, не знал, что мне делать. Этот все лежал на полу. Лицо гладкое, блестящее... Он ждал, когда пы- линки его долепят. А они прыгали вокруг, суетились, закончили руку - и как бросятся к ноге! Этот лежит, морщится, как от боли. Минуты через три он был уже целый - с руками и ногами. - А прическу?! - заорал он и схватился за лысину. - Вечно им на волосы энергии жалко! Они думают, и так сойдет! Он пошевелил руками и ногами, потом на ноги вскочил. - С благополучным воплощением. Марцеллий! Он протянул мне короткую руку - силища в ней была ужасная! Он так по- жал мою, что у меня пальцы хрустнули. Марцеллий улыбнулся. - Прошу прощения, - говорит, - я только что с планеты каменных идо- лов. Вот те руку жмут - ого-го! Он был ростом с меня, но гораздо плотнее. Возраст трудно определить. Наверное, лет тридцать. С лысиной он выглядел старше. Марцеллий осмотрел меня, как экспонат. Губу выпятил - видно, я ему не очень понравился. - Да-а, экземплярчик, - говорит. - Кто экземплярчик? - не понял я. - Ты экземплярчик! Я им говорил: нечего играть в демократию! Надо назначать солидный людей... Ну да ладно, - говорит. - Мое дело ма- ленькое. Бумага, карандаш есть? Я сбегал в комнату и принес Марцеллию бумагу и карандаш. Он уселся за кухонный стол, листок перед собой положил, взглянул на меня, как учи- тель. - Значит, зовут тебя Боря, - говорит. - Какие еще параметры? А я не понимаю - что такое "параметры". - Ну как тебя еще называют? - объяснил он. - Отчество - Александрович, - говорю. - Фамилия - Быстров. - Еще? - строго так спрашивает. - В школе зовут - Бепс, - говорю. - Вот как? Почему? - а сам что-то на листке пишет. - Откуда я знаю! Проходили по истории народности... А я не знал. Мне стали подсказывать: "Вепсы, вепсы!" А я сказал - "бепсы". Ну и... - Понятно, - говорит. - Еще? - Мама зовет Бабася, - говорю. Я это имя ненавижу! - Ха-ха-ха! Бабася! - он как расхохочется. - А это почему? - По кочану! - заорал я. - Она меня так грудным называла! Я за это не отвечаю! - Не груби, - сказал он. Марцеллий спросил еще, где я учусь и сколько мне лет. Потом спросил, как называются город и страна, где я живу. Я, конечно, удивился. Неужто он не знает? Все это он записал на листке, и там получилось: "У1-АК 1 646775 Борис Александрович Быстров (Бепс, Бабася). Ученик 6-б класса школы 1 80. г. Ленинград, Советский Союз, планета Земля Солнечной системы Галактики". Он листок приподнял - любуется. Доволен страшно! Я немного успокоил- ся, понял, что он не грабитель и не шпион. Наверное, какой-нибудь науч- ный сотрудник, а это у него такой эксперимент. Но как он все же без раз- решения в нашей квартире оказался? Он листок отложил, вздохнул тяжело. - Теперь самое трудное, - говорит.? - Попытаюсь объяснить. Ты физику знаешь? Биологию? Астрономию?.. Я плечами пожал. Бог их знает! Вроде что-то проходили. - Я так и думал, - огорченно вздохнул. - А что тебе известно про Все- ленную? Мне совсем не по себе стало. Что это за экзамены? - Она большая, - говорю. Он чуть с табуретки не свалился от хохота. - Большая? Ох-хо-хо! Большая! - прямо рыдает. - Это ты верно заметил, Бабася! Я так и передам в Центр - большая! Это войдет в историю! Я уже обидеться хотел. Что такого сказал? А Марцеллий насупился и постучал пальцем по столу. - Ты даже не представляешь себе, Бабася, какая она большая! - говорит он грустно. - Слушай меня внимательно. Я, конечно, слушаю. А что делать? Интересно же! И он рассказал, что прибыл прямо из Центра Вселенной. В виде золотой пыльцы - энергии. Это я и так понял, фантастику читаю, как они по Все- ленной перемещаются - то лучиком, то пыльцой. Там, в этом Центре, оказы- вается, находится хранилище информации о разумной жизни во всей Вселен- ной. Что-то вроде библиотеки, понимаете? Туда стекаются сведения со всех планет, где есть цивилизация. Они там открыли галактические волны разу- ма. Знаете, что это такое?.. Каждое существо, как родится, испускает свою волну. Они ее там регистрируют подсадим номером. Мой номер Марцел- лий написал на листочке сверху. А .сведения о жизни на планете поступают от Хранителя. Так называется один из жителей планеты. Его центр назнача- ет. Последним Хранителем планеты был один индус, он недавно умер... - Теперь вот назначили тебя, Бабася, - сказал Марцеллий. - Почему... меня? - говорю. Этого мне только не хватало! - Понимаешь, Бабася, у нас процедура автоматическая, - говорит он. - Машина берет номера всех жителей планеты, перетасовывает и... выкидывает номер. Как в "Спортлото". Выпало на твою волну. Ты уж прости. - А меня вы спросили?! - кричу. - Может, мне это в лом! Не поняли? Сейчас так говорят. "В лом" - это значит "не в кайф". - Видишь ли, - говорит, - чтобы спросить у тебя, пришлось бы трансли- ровать меня лишний раз на Землю. А это дорогое удовольствие. Это энер- гия! - он важно поднял палец. - Да ты не бойся, Бабася. Работа не пыльная. - А что я должен делать? - спрашиваю, - Сообщать обо всем, что ты посчитаешь важным для планеты. Если центр сочтет, что необходимо вмешать, он вмешается... - Как? - Много будешь знать - скоро состаришься, - говорит. - Я сам не все знаю. Я простой рассыльный по Галактике. У меня еще сегодня в наряде пять планет. Мне рассусоливать некогда. - А как же сообщать? - я опять удивился. - Вот. Это дело... - кивает. - Сейчас вызовем передатчик. Лезет он в карман комбинезона и вытаскивает тоненькую дудочку вроде флейты, с несколькими кнопками. Приложил ее к губам и дунул - дудочка засвистела еле слышно. И сейчас же сквозь окно в кухню проник серебряный лучик. Точно так, как в книжках пишут. Лучик уперся в стол перед Марцеллием и принялся мельтешить - туда-сюда, туда-сюда!.. Через несколько секунд я увидел на столе странный рисунок - будто перепончатые птичьи лапы! А лучик бегает себе и шипит. Прошло еще немного времени, и на столе стали образовы- ваться самые настоящие птичьи лапы. Они росли снизу вверх, перышки появ- лялись, коготки... Я понял, что лучик транслирует из Вселенной какую-то птицу. Белое брюшко, черные кончики крыльев... Никак было не угадать, что это за пти- ца. Только-когда лучик добрался до головы, я ее узнал. Это был королевс- кий пингвин, тот, что в коробке. Я таких раньше видел по телевизору. - Пингвин... - вырвалось у меня. - Не пингвин, а ПИНГВИН, - Марцеллий нарисовал это слово большими буквами на листке и расшифровал: - Передатчик Информации На Галактичес- ких Волнах Инопланетного Наблюдения. Понял, Бабася?
в начало наверх
Не понял я ничего. Мне жутко не нравилось, что Марцеллий называет ме- ня Бабасей! ПИНГВИН вразвалку подошел к краю стола и пощелкал клювом. Он тогда толстый был, не то что сейчас. И перьев больше. - Есть просит, - сказал Марцеллий. - А что они едят? - спрашиваю. - Не знаю, что едят они, - ехидно отвечает, - а ПИНГВИН питается ин- формацией. Отщипывает он кусочек черного мякиша от буханки, разминает в пальцах и приклеивает этим кусочком листок с текстом, им написанным, к стене. ПИНГВИН сразу - к листку, замирает перед ним и глазами прямо впивается! Неужто читает, думаю. Во дело! А ПИНГВИН текста прочитал и свистнул. - Вот так и будешь его кормить, - говорит Марцеллий. - не реже одного раза в сутки. Можешь делать порции поувесистее. Он переварит... то есть передаст в Центр. Там разберутся... А сам уже укладывается на пол вверх лицом. - Вы... зачем? - спрашиваю. - Дела. Пять планет еще, а рабочий день кончается. Ты давай самостоя- тельней, Бабася. В случае чего, я прилечу. Только не дергай по пустя- кам... Он опять в дудочку свистнул - и лучик принялся по нему бегать. Только на этот раз он не прибавлял, а убавлял от Марцеллия по маленькому кусоч- ку. Рассыльный улыбался. - Улетать приятно, - говорит. - А вот прилетать - не очень. А мне неприятно стало. Он разваливался и превращался в пыльцу. Ведь только что живой был! Я и отвернулся. - Нервишки! - хихикает он сзади, а его уже почти нет. - Ну пока! Я обернулся. В кухне уже никого. Золотая пыль за окном исчезла в не- бе. На столе торчал и смотрел на меня во все глаза ПИНГВИН. - Куда же я тебя дену? - говорю ему. Он только клювом пощелкал. Глава 2 ПОЖИРАТЕЛЬ ИНФОРМАЦИИ Первое время я жутко мучился с ПИНГВИНом. Пришлось показать его роди- телям. А что делать? Он живой, разгуливает по комнатам. В холодильник не спрячешь. Да еще клювом стучит - пищи требует. То есть информации, чтоб она провалилась! Пришлось врать. Я сказал, что пингвина принесла Дуня Смирнова из на- шего класса. Вы Дуньку не знаете? Мы с ней дружим. У нее папа - антарк- тический летчик, недавно вернулся из экспедиции. Я сказал, что пингвина привез Дунин папа, но у них уже есть маленький тюлень, поэтому пингвин лишний. Родители поверили. Мама даже не спросила, каким образом Дунька дота- щила этого пингвина. Он весит, наверное, килограммов десять. Вы мою маму наверняка видели. Она всегда с сумками. У нее лицо та- кое... озабоченное. Мама у меня врач-психиатр. Попробуй скажи ей, что к нам залетал рассыльный из Центра Вселенной, - тут же поставит диагноз и начнет лечить от психики. Папа - Другое дело. Он бы понял. Но не могу же я говорить маме одно, а папе другое! Наверняка они между собой совещаются. Мама тут же собралась кормить ЦИНГВИНа. Позвонила знакомому зоологу, спросила, чета питаются пингвины. Тот говорит: "А зачем вам, Светлана Викторовна?". Мама ему рассказал, что у нас теперь живет замечательный королевский пингвин. Прямо с Южного полюса. "Не выживет", - сказал зоо- лог и посоветовал кормить рыбой, Мама купила салаки и сварила одну порцию Рыжему, а другую - ПИНГВИНу. Кот салаку съел, а ПИНГВИН только посмотрел на маму и поковылял за крес- ло. Он облюбовал себе местечко за креслом в моей комнате. Пришлось мне самому съесть эту салаку, когда мама ушла в кухню. Мама удивилась ужасно, увидев косточки. - Как же он их обглодал? - говорит. Потом мама стала придумывать ПИНГВИНу имя. Она сказала, что он на му- зыканта похож. Ну вроде как фрак у него черный на спине, а грудка белая. - Давай назовем его - Глюк! - А что это такое? - спрашиваю. - Не что, а кто. Был такой композитор. Кроме того, это означает "ра- дость" по-немецки. Может, по-немецки это и означает радость, не знаю, у меня никакой ра- дости не появилось. В общем, назвали космический передатчик Глюком. Он быстро научился откликаться. И родители быстро к нему привыкли. И даже кот привык. Сна- чала он попробовал подраться с космическим прибором, но получил клювом по башке и смирился. Рыжий теперь ел рыбу за двоих - за себя и за Глюка. А ПИНГВИН ждал информации. Марцеллий наврал. Он сказал, что кормить нужно раз в сутки, а Глюк требовал новостей постоянно. Любознательный оказался, гад! Как приду из школы, он за мною по пятам и клювом щ[cedilla]лкает. Если я внимания не обращаю - начинает умирать. Может, притворяется, не знаю. Падает на пол, раскинув крылья, и жалобно хрипит. Как умирающий лебедь. Я тащил его за кресло и начинал кормить. За креслом я соорудил маленькую подставочку, как пюпитр у музыкантов. На него ставил тексты для чтения. Рядом поставил настольную лампу, чтобы ПИНГВИНу было светлее. Маме сказал, что это для обогревания Глюка. Кормить его - замучаешься. Надо, чтобы родители не заметили. Мама же в обморок упадет, если увидит, как он читает! Но это все ерунда. Главное было - что давать ему читать? В первые дни я совал ему все, что попадало под руку. Газеты, книги из нашей библиотеки, телефонные справочник, мамину диссертацию "Шизофрени- ческий шуб у подростков", журналы мод и даже мамины театральные прог- раммки. Она их собирает. ПИНГВИН пожирал тексты с огромной быстротой. Он сразу научился пере- ворачивать клювом страницы. Он даже газеты сворачивал и разворачивал са- мостоятельно. Способный попался пингвинчик! Я только успевал подносить. За неделю он прочитал полное собрание сочинений Пушкина и приступил к Толстому. Я понял, что очень скоро Глюк истребит всю информацию в нашем доме. Как назло, родители обнаружили мой интерес к журналам и книгам. Раньше я только фантастику читал, а теперь каждый день являлся в родительскую комнату и вытаскивал из шкафа классику. Мама даже удивилась. - Неужели ты так быстро читаешь? - говорит. - Я картинки смотрю, - отвечаю. - Какие же картинки в сочинениях Пушкина? - Ну и... почитываю немного, - говорю. Вот подсунули работенку! Им хорошо в этом Центре сидеть, читать Пуш- кина, которого ПИНГВИН передает. А мне тут отдувайся! И отказываться нельзя, а то опять насыплют на пол этого Марцеллия золотой пылью - неиз- вестно, что он со мной сделает. Если бы я хоть знал, какие новости нужны в Центре Вселенной. Может, они Пушкина давно читали? И вообще, если даже не читали, написано ли у Пушкина что-нибудь важное для планеты? Это неизвестно. Я подумал и решил, что важное написано в энциклопедии. Как раз к тому времени Глюк прочитал всего Толстого в двадцати томах. Энциклопедии у нас дома нет. Я пошел к соседу Ивану Христофоровичу Буневичу. Вы его должны знать, он профессор. Живет с дочерью и внуком Вадиком. Мы однажды заходили к ним с мамой. Профессор попросил опреде- лить - нормальный Вадик или нет, потому что Вадик налил воды в пакет и бросил его с шестнадцатого этажа. Пакет взорвался и обрызгал пенсионер- ку. Скандал был ужасный. Мама определила, что Вадик нормальный. Хотя я и сомневаюсь. Так вот, захожу к профессору и интересуюсь энциклопедией. - Какое тебе слово нужно? - спрашивает он важно. - Мне все слова нужны, - говорю. - Вот как? - удивился. - Там триста тысяч слов. - Вот и хорошо, - говорю. - Будет что почитать на ночь. Я за Глюка радуюсь. Этого ему надолго хватит! Буневич губами пожевал, но за энциклопедией ушел. Приносит первый том в красном переплете. - А можно сразу три? - спрашиваю. - Я быстро читаю. У него очки на лоб полезли. Но ничего не сказал, принес еще два. Он интеллигент. По-моему, обиделся на меня за что-то, но виду не показал. Принес я ПИНГВИНУ энциклопедию, поставил первый том на пюпитр. - Подавись, - говорю, - птица заморская! Он глазом не моргнул, клювом открыл обложку и давай читать! А я время засек, чтобы определить, долго или нет он будет глотать эту информацию. На этот раз он медленнее читал, чем Толстого и Пушкина. Понятное де- ло. В энциклопедии информации больше. На одну страницу он затратил минут десять. Я рассчитал, что целый год могу быть спокойным. Если, конечно, Буневич будет выдавать мне очередные тома. Ну, а что же мне-то делать в это время? Только подносить ПИНГВИНу книги? Обидно. Зачем же тогда меня назначили Хранителем? Как же мне пла- нету хранить? Глава 3 ДУНЯ Ужасно хотелось кому-то обо всем рассказать. Но кому? Родители отпадали. С учителями тоже лучше о таких делах не совето- ваться, особенно с Татьяной Ильиничной, нашим классным руководителем. Не поймет. И в книжках про мою профессию еще не пишут. Она сравнительно но- вая и не очень распространенная. Хотя, если посчитать, то таких храните- лей, как я, во Вселенной - миллиарды. Планет-то много! Вот если бы всех хранителей собрали на слет, тогда бы выпустили методичку. Вроде тех, что получает Татьяна Ильинична из роно. Но такого слета пока не было. Пришлось действовать самостоятельно.; И я решил поделиться с Дуней. Какой все же я дурак! Никогда ничего нельзя рассказывать девчонкам! Дуня Смирнова у нас - активистка. Я ее с детского сада знаю, лет уже десять, наверное. Она такая худая и длинная, на полголовы меня выше. Ма- ма говорит, что я потом ее догоню и перегоню в росте. Но когда это бу- дет! Мне бы сейчас нужно. Дунин папа, когда из Антарктиды прилетает, приходит к нам в школу и рассказывает про Южный полюс. Мы про этот полюс уже наизусть все знаем, он для меня родней, чем бабушкина деревня под Угличем. Сейчас у Дуни живет тюлень, я уже говорил о нем, его Федором зовут. Она его воспитывает, хочет потом в зоопарк передать. Тюлень в ванне пла- вает, высовывает из воды голову с усами. Из-за этого тюленя Дуня и ее мама три месяца ванной не пользовались, ходили в баню. Но Дуня терпела героически. Она вообще очень героическая. Книжки про первых пионеров чи- тает. Конечно, Дунька - отличница. У девчонок такая манера. А я это прези- раю с первого класса. Но, в общем, Дунька - ничего, дружить с ней можно. И политически подкована. Если бы еще не была как жердь... Конечно, я ей рассказал. Прямо на переменке. Так, мол, и так, приле- тал лысый пришелец по имени Марцеллий, назначил меня Хранителем планеты. И подарил космический передатчик информации в виде пингвина. Дуня посмотрела на меня сверху и говорит: - Поздравляю, Бепс! Наконец ты прочитал эту книжку. - Какую книжку? - не понял я. А она и говорит, что есть такая фантастическая книжка, там про Центр Вселенной написано. Но я же не читал такой книжки! Это же на самом деле было! - Не морочь мне голову, - Дуня устало так говорит. - Мне нужно к сбо- ру готовиться про наш моральный облик. И убежала к Татьяне Ильиничне. Зло меня взяло. Совсем чокнулась со своим моральным обликом! Жизни не знает. После уроков я уговорил ее пойти ко мне и показал ей Глюка. ПИНГВИН стоял за креслом и читал энциклопедию. На нас он не обратил никакого внимания. - Ну, пингвин... Дрессированный... - говорит Дуня, но не очень уве- ренно. Глюк на нее злобно посмотрел и клювом щелкнул. Тогда я показал Дуне листок, на котором Марцеллий записал мои "пара- метры". Дуня повертела листок в руках. - Сам написал. Будто я надуть ее хочу! До чего же девчонки недоверчивые!
в начало наверх
- Я думала, ты уже поумнел, Бепс, - говорит. - Такие сказки рассказывают во втором классе. Почитал бы ты лучше "Астрофизику" Шкловского. Между прочим, там написано, что разумной жизни нигде во Вселенной нет. Только на Земле. Мы в космосе - одни. Вот так! Больше всего меня разозлил ее противный тон, будто она уже побывала во всех закоулках Вселенной! - Одни, да?! - заорал я. - Ну смотри! Хватаю я листок, переворачиваю и на обратной стороне пишу крупными буквами: "Марцеллий, будь добр, прилетай! На одну минуточку!". И ставлю этот листок на пюпитр взамен энциклопедии. Глюк на меня по- косился, переступил с лапы на лапу, но текст проглотил. Дунька насмешливо наблюдала за мною. И бедрами покачивала, как коро- лева красоты. - Ты сядь, Дуня, - говорю. - А то упасть можешь. Конечно, я рисковал. Никакой уверенности в успехе не было. Во-первых, я не знал, за какое время эти волны идут до Центра. Во-вторых, сколько нужно Марцеллию, чтобы добраться сюда. Может, он вообще в командировке? Или в отпуске? Но не успел я это подумать, как заструилась, заблистала вокруг золо- тая пыльца и стала стягиваться к керамическому блюду. Оно всегда стоит на журнальном столике, мама туда яблоки кладет. Но тогда блюдо было пус- тое, потому что яблоки я уже съел. Валялись только два хвостика и пара семечек. И вот рядом с этими хвостиками и семечками стало вдруг лепиться из пыльцы что-то непонятное. Как в пластилиновом мультфильме. Еще секунда - и я узнал лысую голову Марцеллия. - Что случилось, Бабася? - спросил он недовольно. Я на Дуньку посмотрел. Она хотела вначале улыбнуться, да так и забы- ла, стояла с открытым ртом. И еще начала бледнеть. - Она говорит, что мы одни во Вселенной, - указал я на нее. Дуня медленно попятилась к двери спиной, приседая при каждом шаге. - Абракадабра! Ананас! - вскричала голова на блюде. - И поэтому ты вызываешь меня с другого края света?! - Как же мне доказать иначе? - спрашиваю, а сам дрожу от страха. - Это не нужно доказывать! Амальгама! - кричит. - Ты - Хранитель пла- неты, чего тут доказывать! Какие еще вопросы, антракт? Мне некогда. Наконец до меня дошло, что из Марцеллия сыплются слова на букву "А" из первого тома энциклопедии. Это Глюк постарался! - Что давать читать... этому? - спросил я и кивнул на Глюка. А ПИНГВИН уже тут как тут. Вышел из-за кресла и смотрит на Марцеллия, как песик. - Я же сказал - важное для планеты! - отрубил Марцеллий. - Для разум- ной жизни! Аберрация! Марцеллий на Дуньку взглянул и наконец улыбнулся. - А Шкловскому передайте, - говорит, - что мы его книжку в Центре чи- тали. И очень смеялись... Абсурд! У него написано с точки зрения людей. А людей действительно во Вселенной больше нет. Это я вам точно говорю. Но это не значит, что нет разума! Марцеллий хотел, наверное, в этом месте палец поднять, но вспомнил, что пальца нет. - Тьфу ты! Экономят энергию. Стали посылать в короткие командировки одну голову, - говорит. - Ну бывай, Бабася! Прошу тебя, - самостоя- тельней! Он сосредоточился, потом скомандовал: - Вира помалу! Золотой лучик уперся ему в макушку и стал бегать по лысине. Голова Мерцеллия исчезала, как рисунок под ластиком. У Дуньки глаза остекленели. Еще секунда - и рассыльный исчез. Дунька повалилась в кресло. Глюк потопал к своему пюпитру и снова впился в энциклопедию. - Ну, теперь поверила? - говорю. Она не отвечает. Впечатлительные эти девчонки! Подумаешь, пришельцев не видала! Ничего он ей плохого не сделал, только покритиковал профессо- ра Шкловского. - Значит, ты - Хранитель планеты... - .шепчет наконец Дуня, а сама глядит куда-то мимо меня. - Ага, - говорю. - Хранитель... - повторяет, как загипнотизированная. Потом встает с кресла и направляется к двери. - Постой, - говорю я ей. - Мы же еще не поговорили. - Поговорим, - сказала она, портфель подняла с пола и исчезла из квартиры. Прямо как Марцеллий. Ну и ладно! Сам разберусь. Все такие слабонервные стали! Глава 4 СБОР ОТРЯДА На следующий день в школе Дуня вела себя вполне дружелюбно. На пере- менках расспрашивала про Глюка. Я, как дурак, ей рассказал, что ПИНГВИН передает мою информацию в Центр. Похвастался, что в Центре уже прочитали Толстого и сейчас прорабатывают энциклопедию. - Очень хорошо... Молодец, - кивала Дунька, а глазки у нее были уз- кие-узкие. После уроков Дуня объявила, что сейчас состоится пионерский сбор на тему "Моральный облик товарища". И пошла в учительскую за Татьяной Ильиничной. Не люблю я наших сборов! На задней парте вечно сидит Татьяна Ильинич- на и подсказывает нам, про что говорить. И мы говорим, как заведенные. Получается, что это она говорит, только нашими голосами. Я считаюсь не- активным, потому что всегда отмалчиваюсь. Пришла Дуня с Татьяной Ильиничной, все расселись, и начался сбор. Дуня прочитала повестку дня. Там оказался один пункт: моральным облик пионера четвертого звена Бориса Быстрова. Мой моральный облик? Во дела! Я, конечно, рот открыл от удивления - не ожидал такого. Почему меня? Мой моральный облик не хуже, чем у других. Я даже маку- латуру собираю. Потрошу каждую неделю Буневича, он мне дает связки науч- ных журналов... Вообще-то я был уверен, что будем обсуждать Юрку Родюш- кина. Он связался с фарцовщиком по кличке Панасоник, и они торчат по воскресеньям у гостиницы "Прибалтийская". А Дуня читает дальше: - В отряде случилось чрезвычайное происшествие, - говорит. Дальше выложила все, что я ей рассказал про Марцеллия и про Глюка. - Пионер с таким общественным лицом, - говорит, - не имеет права быть Хранителем планеты. Особенно в период сложной международной обстановки. Про то, как появилась на блюде голова Марцеллия, она ни слова не ска- зала. Вспомнила, наверное, как у нее поджилочки затряслись! Ну, наших-то никакими пришельцами не проймешь. Им все до лампочки. Сидят, пялятся, ждут, когда сбор кончится. Юрка Родюшкин обрадовался, что его не трогают, хлопнул меня по спине: - Проси, чтобы Марцеллий приволок оттуда телевизор в часах, - гово- рит. - Там есть, я знаю! Откуда он знает, фарца несчастная! Я сидел, как пришибленный. Вот уж не ожидал, что Дунька меня . заложит! С младшей группы детского сада вместе. Какое ей дело, как распорядились в Центре Вселенной? Назначили меня, значит, так надо. Верно я говорю? - Я предлагаю Быстрова переизбрать, - говорит Дуня. - Пусть подтянет учебу, дадим ему общественное поручение. Может быть, потом и станет сно- ва Хранителем планеты. - Ты, что ли, меня избирала?! - заорал я. - Кто избирал, тот пускай и переизбирает! - Если хочешь знать, мне стыдно за человечество! - кричит она мне в ответ. - Если такие, как ты, станут представлять нашу Землю в космосе... Короче, завела свою шарманку. Наши, у которых электронные часы с ме- лодиями, стали на кнопки нажимать. По классу музыкальные отрывки запища- ли. У нас так на любую болтовню реагирует. - Ты сам должен отказаться, - сказала Дуня. - Вот уж фиг! Небось самой захотелось передавать в Центр информацию! - Не имеете права, - говорю. Дунька на Татьяну Ильиничну смотрит. Выручайте, мол! Та поднялась из-за парты и вышла к доске. По-моему, она тоже растерялась. - Дуня, - спрашивает она, - почему ты меня не предупредила о вашей инициативе? Я и не знала, что у вас новая пионерская игра... Хорошая игра! Видела бы она голову Марцеллия на блюде! - Это не игра, Татьяна Ильинична. Это взаправду, - Дунька говорит. - Я понимаю, понимаю, - кивает учительница. - Ко всему нужно отно- ситься ответственно. Боря, конечно, поторопился взять на себя обязаннос- ти... Как это? - Хранителя планеты, - Дунька подсказывает. - Вот-вот... Мне кажется, один человек вообще не должен... Это же большой объем работы, отчетность... А что, если взяться за это начинание всем отрядом? В классе опять электронные мелодии запищали. - Соберем информацию о жизни в капиталистических странах и у нас, проведем сбор... - размечталась Татьяна Ильинична. - Можно написать письмо президенту Рейгану с требованиями... - Мы уже писали, - встрял Родюшкин. - Он не ответил. - Помолчи, Родюшкин! О твоих связях с иностранными туристами мы еще поговорим! - Рейган - не турист. Он президент. И я с ним лично не знаком. - Не исключено, - говорит, - что с этой инициативой можно будет обра- титься в ООН. Поедем в Соединенные Штаты... Помните спектакль "Дитя ми- ра"? Тут все оживились. Кому же неохота прокатиться в Штаты? Вскочила Маша Сумская, она всегда лезет первой, затараторила: - Я считаю, что Татьяна Ильинична права! Давайте возьмемся всем отря- дом! Выступим с пионерским почином, чтобы хранить планету от войн и эко- логии! Про нас "Пионерская правда" напишет. И села. Я страшно разозлился. Втянута это дело пионерскую печать, потом хло- пот не оберешься. Ну я и дурак! Кому проболтался - девчонке! Все сделали задумчивые лица, смотрят на Татьяну Ильиничну. - Молодец, Маша, - говорит она. - Очень дельная мысль. Надо, чтобы все знали. Теперь у нас гласность. - Но ведь не каждый достоин быть Хранителем, - гнет свое Дунька. - Далеко не каждый, - согласилась Татьяна Ильинична. Она снова пошла на заднюю парту, а наши стали выбирать хранителей планеты. Причем про планету никто не думал. Думали о поездке в Штаты. Все понимали, что поехать могут человек пять, не больше. И принялись бо- роться. Поднялся страшный крик: выдвигали кандидатуры, обсуждали, голо- совали... Про меня никто и не заикнулся. В результате избрали Дуньку, Машу Сумскую, Витьку Куролесова, у него папа в ТАССе работает, и отлич- ника Мишу Валиха. Татьяна Ильинична сказала, что куролесовский папа по- может нам доставать важную для планеты информацию. То есть не нам, а им. Наконец Дуня обратила на меня внимание. - Боря! Ты, как пионер, обязан подчиниться решению сбора отряда, - говорит. Глаза сделала такие принципиальные, что хоть топись! А теперь вопрос в ПИНГВИНе... - добавляет она, как бы между прочим. - Держите карман! - заорал я. - ПИНГВИН мой, личная собственность! Мне подарили! - Постойте, какой пингвин? Ничего не понимаю. При чем здесь пингвин? - это Татьяна Ильинична с задней парты волнуется. Дунька ей снова объяснила, что это тот самый передатчик информации, который передаст их паршивые заметочки в Центр Вселенной. - Ну, пингвин поживет в зооуголке, - Татьяна Ильинична рукой махнула и на часы смотрит. - Давайте заканчивать. Вопрос о ПИНГВИНе проехали. Все, как и Татьяна Ильинична, думали, что это такая игра. Только мы с Дуньки знали, что все взаправду. Поэтому она и старалась захапать ПИНГ- ВИНа, понимаете? Знала, что без него все их сведения равны нулю. Тут да- же тассовский папа не поможет. - Ладно, потом решим о ПИНГВИНе, - сказала Дунька и закрыла сбор. В раздевалке она не постеснялась подойти ко мне и заявить, что действовала, мол, из принципа. Значит, я не имею права обижаться. Если бы не девчонка, стукнул бы! - Я вот сейчас Глюку все опишу про тебя на бумажке, - говорю, - а он в Центр передаст. Про твой моральный облик. Хочешь? - И пожалуйста! Если там наши, они поймут. А если какие-нибудь не на- ши, то и разговаривать с ними не о чем! Выпрямилась и ушла, как ходячая каланча.
в начало наверх
Вот так они меня переизбрали. Сначала я не придал этому значения, хотя и обидно было. Лезут не в свои дела. Дома я и вправду написал, что было на сборе. Но ПИНГВИНу не стал пока показывать. А то подумают там про нас бог знает что! Я все еще надеялся, что они пошумят и успокоятся. Никто же не знает, как хранить планету! Но я ошибался. Глава 5 ДМИТРИЙ ЕВГЕНЬЕВИЧ Поначалу наши хранители развили бурную деятельность. Они раструбили о своем почине на всю школу, а потом и на район. Корреспондентка приехала. Такая молодая, с диктофоном. Они ей нагово- рили: "Миссия доброй воли... Ответственность перед будущим...". У нас говорить умеют. Каждый отряд провел выборы пионерских патрулей. Хранителей планеты развелось, как муравьев. Вот в Центре обхохочутся, когда узнают! Мне по- ка весело было. Я знал, что ПИНГВИН при мне, а мои "параметры" - в Цент- ре Вселенной. Что хочу, то и делаю. Дуня и ее команда клеили альбом с важными для планеты сведениями - сведения доставал куролесовский папа: уровень безработицы в капиталисти- ческих странах, советские мирные предложения... В общем, сами знаете. Мне тоже поручение дали. Я должен был собрать материал о советской космической программе. Дунька сказала, что если справлюсь, они меня при- мут кандидатом в Хранители! Пожалела! Я рассмеялся ей в лицо. - Единственный законный Хранитель планеты - это я, - говорю. - Все остальные - самозванцы. ПИНГВИН принадлежит мне, что хочу, то и передаю в Центр! Вот так. Сказать-то сказал, но на душе стало тоскливо. Вовсе я их не испугал- ся. Знаю я эту организованную активность! Я оттого тосковал, что не мог для себя работу придумать. Какие сведения в Центр передавать? Не вечно же Глюку читать энциклопедию! Кстати, и с энциклопедией этой я намучил- ся: приходилось прятать ее от мамы и не позволять Глюку читать, когда родители были дома. Как вдруг приглашает меня в гости Дмитрий Евгеньевич, наш историк! Он у нас странный. Одни учителя любят отличников, другие - тех, кто думает по-своему. А Дмитрий Евгеньевич любит одну Катю Тимошину. За что - непонятно. Она не отличница, тихоня, от нее и слова-то не добьешься. Когда Хранителей выбирали, Кати будто в классе и не было. Сидела в уголке и смотрела в окно на воробья. Ну ладно! Это его дело - кого любить. Катю так Катю. Но после выборов хранителей, когда моя тайна раскрылась, чувствую, Дмитрий Евгеньевич стал ко мне внимание проявлять. Раньше спросит пару раз за четверть, вы- ведет "тройку" , и привет! А теперь стал поднимать на каждом уроке. Пришлось учебники читать. Скоро я на четверку выполз. Но без всякого удовольствия. История - это же такая скука! Но главное - Дмитрий Евгеньевич стал смотреть как-то ласковее. Назы- вал при всех Боренькой. В общем, стал выделять. Мне неудобно было, а что делать - не знал. И вот он пригласил меня домой. Тайком! Остановил на лестнице и сунул бумажку с адресом. Мне это не понравилось. Чего ему нужно? Никогда меня учителя домой не приглашали. Нечего мне там делать! А попробуй не пойди. Обидится. Вечером я энциклопедию у Глюка отобрал и оставил его с родителями до- ма. Папа уже привык, что Глюк смотрит вместе с ним телевизор. А Рыжий терпел. Помнил про крепкий клюв. Я сказал, что иду заниматься к Дуне по математике. И ушел. Дмитрий Евгеньевич меня встретил, как родного. Помог куртку снять. Жене представил по имени-отчеству: - Борис Александрович, - говорит. Дочка его, десятиклассница, вышла в прихожую на меня посмотреть. Мне ужасно не по себе стало. Будто я какой иностранец. - Наташенька, принеси нам чайку, пожалуйста, - говорит историк дочке. И ведет меня в свой кабинет. Мне даже уютно стало. Все как родные друг с другом. Не то, что у нас. Мама следит только, чтобы я вовремя поел и заснул. Папа мой дневник по субботам смотрит. А так - все своими делами заняты. Но считается, что наша семья благополучная. Вы как думаете? В кабинете у историка книг - полно! От пола до потолка. Настольная лампа, потертый ковер... На стене фотографии каких-то незнакомых людей. Я только Льва Толстого узнал. Дмитрий Евгеньевич не торопится. Ждет, когда я привыкну. Он вообще мягкий. Мы этим пользуемся. На его уроках никакой дисциплины. Он нас не умеет "держать в ежовых рукавицах" , как Татьяна Ильинична. Интересно, что это за рукавицы такие? Вы не видели? Дочка чаю принесла, поставила поднос с чашками на письменный стол. Мы с историком уселись рядышком на стульях. - Боренька, я вас пригласил, чтобы серьезно поговорить, - начинает он. А сам придвигает ко мне чай и печенье. Я, конечно, оглянулся. Кого это "нас" он пригласил? Никого больше нет. И тут до меня дошло, что он ко мне на "вы" обратился! Я чуть со стула не упал. - Я слышал, - говорит, - что вы теперь Хранитель планеты? - Дмитрий Евгеньевич! - я взмолился. - Не надо! Называйте меня, как раньше! Я так не привык. - Привыкайте, - говорит, - голубчик. Эта форма, - говорит, - естест- венная для человеческого достоинства. А оно от возраста не зависит. Я в чай уткнулся. Ничего не понимаю: про какое это он достоинство го- ворит? Я это слово только в книжках видел, да и то редко... А вы? Нет, правда, - разве оно в жизни нужно? - Итак, вы теперь Хранитель... - повторил он. - Да, это у нас такая пионерская игра, - говорю я вяло. - Мы готовим- ся к контакту с внеземными цивилизациями... Дисциплину повышаем, успева- емость... Скучно было врать, но что поделаешь? Не рассказывать же ему про Мар- целлия. Не поймет. - Зачем вы говорите неправду? - вдруг спрашивает. - Я же знаю, что вы один - настоящий Хранитель. - Откуда вы знаете? - удивляюсь. - Дело в том, что мой отец был Хранителем... Вот это да! У меня даже челюсть отвисла. Хорошенькая новость! Теперь понятно, почему историк со мной любезничает. Если не врет, конечно. А зачем ему врать?.. Пока я лихорадочно размышлял, Дмитрий Евгеньевич встал и подошел к портрету старика на стене. Я понял, что это его отец. - Он мне рассказывал перед смертью. Все было в точности так же, как у вас... Золотая пыль космической энергии и добрый вестник. - Какой вестник? - не понял я. - Ну, этот ваш Марцеллий. Рассыльный... Отец называл его вестником, поскольку он принес весть, - говорит историк. - Отцу эта весть была со- общена очень давно, еще до революции. - А Марцеллий сказал, что Хранителем был какой-то индус, - говорю я нехотя, потому что как бы еще не верю. - Вот как? - удивился он. - Впрочем, так и должно быть. Отец был убежден, что Хранителей много. - У нас уже полшколы хранителей, - вставил я. - Нет-нет, это не то. Хранителей много, но каждый должен думать, что он - один! Тут Дмитрий Евгеньевич разволновался и принялся ходить по кабинету, по протертой на ковре дорожке. Он рассуждал вслух, а про меня будто за- был. - Хранитель должен знать, что только от него зависит будущее разума. Это помогает ему выстоять! Безусловно, это так... Отец говорил, что Пуш- кин, Толстой, Данте были Хранителями... - Данте? - не понял я. - Был такой великий поэт. Ну, мне совсем худо стало. Попал в компанию! А я думал, что буду просто подсовывать Глюку заметки из газет. Пускай там их читают и делают выводы. Мое дело маленькое... А тут, оказывается, вон их сколько! - Значит, я не один? - бормочу. - Это только предположение! Только предположение! - он опять заволно- вался. - Никто точно не знает. Мой отец умер десять лет назад. Вполне возможно, что после него был этот ваш индус, а уже теперь - вы... - А что он делал? Ваш отец? - поинтересовался я. - Он тоже был историком, - говорит. - Нет, как он... это самое... планету хранил? Смотрю, учитель насупился, глядит на меня печально, будто я что-то не оправдал. - Он был историком, мальчик. - Значит, мне тоже нужно стать историком? - говорю. Дмитрий Евгеньевич засмеялся, рукой махнул, сел рядышком. Руку мне на плечо положил. - Я тоже так думал, - говорит. - Как мне хотелось стать Хранителем! Мне казалось, что я смогу сказать о человечестве что-то важное... Я го- товился к этому всю жизнь, учился, читал книги и все ждал, что появится золотая пыльца и возникнет из нее вестник... Не дождался. Понимаете, Бо- ренька? Мне уже шестой десяток. Я прочитал все книги, что стоят на этих полках! И не дождался... Обидно. Он замолчал и отвернулся от меня. - Да вы не переживайте, Дмитрий Евгеньевич! Это же случайно выходит - кого назначат, - говорю. - У них там электронная машина, она перебирает номера - и привет! - Вот именно. Привет... - отвечает он, не оборачиваясь. - Ну, хотите я вам уступлю? Пусть лучше вы будете Хранителем, чем Дунька! - Сказал - и сам испугался. А Дмитрий Евгеньевич обернулся да как заорет: - Что?! - Да я ничего. Вы не подумайте... Мне-то не больно нужно. - Как ты не понимаешь, что этого нельзя отдать! - закричал он. - Это можно только получить! Забыл даже, что. звал меня на "вы". Во как я его достал... Я голову в плечи втянул, сижу. Откуда мне знать - чего можно, чего нельзя? Сам небось всю жизнь с отцом прожил, успел все узнать. А я Хра- нителем - три недели... - Простите, Боренька, - он снова стал ласковым. - я не сомневаюсь, что вы из добрых побуждений... - Да ладно, чего там... - говорю. - Вот вы говорите - случайность - продолжает он рассуждать. - А слу- чайность - это непознанная закономерность. Можно случайно родиться, но случайно стать Пушкиным - нельзя! - А у вашего отца ПИНГВИН был? - спросил я, чтобы поскорее от Пушкина отделаться. - Пингвин? Какой пингвин? - этим я его сбил. - Ах, космический пере- датчик... У него паучок был, мохнатенький такой. Повиснет на паутинке над рукописью - и читает, читает... Я этого паучка в детстве очень боял- ся. Хорошо им было! Паучок маленький, можно легко спрятать. А ПИНГВИНа куда деть? Мы еще час просидели. Дмитрий Евгеньевич все советовал мне хорошо учиться и осознать ответственность. Сказал, что он готов мне помочь во всем. Книжки будет давать, разговаривать со мною обо всем, что мне нуж- но... Под конец я спросил его, что же мне передавать в Центр? Как он считает? - Хранитель должен решать это сам. Только по внутреннему побуждению, - сказал историк. Опять я ничего не понял. Откуда у меня возьмется это внутреннее по- буждение? Ну, с ответственностью легче. Про ответственность нам с перво- го класса уши прожужжали. Я шел домой и размышлял. Приятного было немного. Пушкин, Толстой, этот, как его... Данте. И я. Но не успел дверь открыть, сразу все размышления из башки выдуло. За столом в моей комнате сидели родители, Татьяна Ильинична и все на- ши хранители - Дунька, Машка, Витька и Миша. А на столе перед ними с понурым видом стоял ПИНГВИН. Глава 6 СКАНДАЛ Знаете, есть такая картина: "Военный совет в Филях"? Нам Дмитрий Ев- геньевич показывал. Стоит Кутузов в избе, а перед ним - - генералы. Он им сказал, что нужно Москву отдать Наполеону. Ненадолго, потом обратно заберем. А они за столом сидят, ошарашены. Такой же вид у всех был, когда я им сказал, что Пушкин, Толстой и
в начало наверх
этот... Все фамилию забываю!.. Данте, вот!.. Они, можно сказать, мне родные братья. Татьяна Ильинична чуть под стол не упала. Но это не сразу. Сначала, когда я вошел, помолчали для порядка. А я соображай врать или не врать? Решил правду говорить. Будь что будет! - Боря, где ты был? - спросила мама. - У Дмитрия Евгеньевича, - говорю. - У нашего преподавателя истории? - уточняет Татьяна Ильинична. - Ну да. У историка. - А почему ты нам сказал, что идешь к Дуне заниматься математикой? - говорит мама. - Чтобы не волновать, - отвечаю. Папа шумно вздохнул и положил кулаки на стол. Все за столом скорбно так переглянулись, будто я при смерти. - Теперь скажи, - мама продолжает, - откуда у тебя эта птица? - Прилетела, - говорю. - Неправда. Пингвины не умеют летать, - покачала головой Татьяна Ильинична. - Ты сказал, что пингвина привез Дунин папа. Но Дуня это отрицает. - Мама перевела взгляд на Дуньку. Дунька башкой качает, мол, не было такого. - Почему ты вступил на путь обмана? - строго спросила мама. А на какой же мне путь вступать, когда никто в пришельцев не верит?! Я же маму и берег, чтобы у нее крыша не поехала! Ну, чтобы она не свих- нулась, значит... - Я больше не буду, - говорю. - Тогда объясни все это, - сказала Татьяна Ильинична. Я объяснил все в натуре, как было. Показал им блюдо, на котором стоя- ла голова Марцеллия. Мишка с Машкой хихикали тихонько. Витька Куролесов рот раскрыл, то на учительницу посмотрит, то на меня. Дунька кивала. Мне маму было жалко. Она оцепенела и не сводила с меня глаз. Я этот взгляд знаю. Когда я ногу сломал в прошлом году, у мамы был такой же взгляд. Желание спасти пополам с ужасом. Татьяна Ильинична что-то записывала в тетрадку. Ну а когда я им сказал, что попал в компанию с Данте, тут все и отва- лились. Немая сцена, как у Гоголя. Я по телевизору видел. И вдруг папа как засмеется! - Ну, молодец! - хохочет. - Я и не знал, что сын у нас - сочинитель. Это не вранье, а художественное творчество, - начал объяснять он маме. Но у мамы глаза стеклянные, не слышит. - Боря, мы эту сказку уже знаем, ты хорошо это придумал. Благодаря твоей фантазии наш класс стал зачинщиком движения по сохранению планеты. К сожалению, тебя не выбрали хранителем, но ты можешь бороться за это звание, - начала свое занудство Татьяна Ильинична. - Но сейчас нас сов- сем другое интересует. А именно - эта птица. Пингвин... Почему он здесь? Может, он из зоопарка сбежал. Или из цирка. Пингвины у нас не водятся. Глюк, склонив свою головку, смотрел на учительницу с сожалением. На- верное, ему хотелось сказать, где он водится. Но Глюк не умел говорить, он умел только читать. - Татьяна Ильинична, можно мне? - вдруг возникла Дунька. - Говори, Дуня. - Татьяна Ильинична, мы же за другим пришли! Где водятся пингвины, мы знаем. Может, Боря его на улице нашел и говорить не хочет. Но нам пинг- вин нужен для дела. Вы же помните, что он является как бы прибором... таким космическим... информацию передавать, помните? Боря должен нам его отдать, потому что он сам не хранитель. Я сразу понял, куда она клонит. Дуньке невыгодно было, чтобы все уз- нали правду. Тогда ПИНГВИНа могли потребовать в Академию наук или еще куда. - Борис, ты не должен срывать мероприятие. Ты сам придумал, что птица передает. эту... информацию другим планетам. Так что будь любезен... Вы не возражаете, если мы заберем птичку? - обратилась Татьяна Ильинична к маме. - Ну уж нет! - заорал я. - Только через мой труп! Мама вздрогнула. - Борька, да отдай ты его... - сказал папа. - Не будь жмотом. - Нет, пусть она скажет - прилетал Марцеллий или нет! - закричал я, указывая на Дуню. - Вспомни, пожалуйста! Сама с ним разговаривала! - Я не разговаривала! - орет Дуня. - Это он говорил про Шкловского. Абракадабра, анонс... - Дунька вдруг заревела. - Дуня, успокойся... Я не понимаю... Ты его действительно видела? - спросила Татьяна Ильинична. - Видела... видела... Как вас... Вот здесь башка торчала и говори... говорила... - всхлипывала Дуня. Мама вдруг встала. Вид у нее был самый решительный, - Все! Надо принять срочные меры. Это уже массовый психоз! - Света, да погоди... - сказал папа. - Я лучше знаю. Я врач! ПИНГВИН вдруг повалился набок, прямо на столе, и стал хлопать себя крыльями по бокам. При этом хрипел. - Водички, водички ему! - закричала Татьяна Ильинична. - Какой водички! - я ору. - Дайте что-нибудь почитать! Ну! Быстро! Учительница испугалась, кинулась к сумочке, сует мне методичку из ро- но. Я ее раскрыл наугад, сунул под нос ПИНГВИНу. Тот голову поднял, чи- тает, Опять немая сцена, Глюк клювом пощелкал благодарно, на ноги поднялся. Я его снял со сто- ла и унес за кресло. - Видите... я же говорила... - всхлипнула Дуня. А мама уже крутила диск телефона. Палец срывался, она била по рычаж- кам, снова набирала... - Павел Тимофеевич? Это Светлана Викторовна. Павел Тимофеевич, я про- шу вашей помощи... Как врач и как мать... Глава 7 ОБСЛЕДОВАНИЕ Короче говоря, нас с Дунькой поместили на обследование в больницу - в психушку. В детское отделение. Дуньку провожал ее папа, антарктический летчик. Он все ее успокаивал и обещал, что привезет настоящего пингвина. Дунька опять ревела. Она го- ворила, что ей нужен передатчик из Центра Вселенной. Мама в белом халате привела нас в палату. Там уже было двое. Пацан лет десяти и девочка-дошкольница. Потом мы познакомились. Пацана звали Рудольф. Он зациклился на кубике Рубика. Вертел его днем и ночью, не мог отцепиться. А если отнимали - то бился в конвульсиях. Он никак не мог его собрать, вечно один кубик был не на месте. У него уже руки сами собой делали вращательные движения. Схватит кусок хлеба за обедом - и давай его крутить! А девчонка вообще-то нормальная была, только пела все время Гребенщи- кова: "Возьми меня к реке, положи меня в воду, научи меня искусству быть смирной,..". За это, наверное, и попала в больницу. А так - отличная девчонка. Музыкальная. Кристиной звали. Мы с Дунькой устроились на своих койках, и мама ушла готовить обсле- дование. - Вот видишь. Допрыгалась, - говорю Дуньке. - Ничего, разберутся. ПИНГВИН все равно наш будет. Я сама Марцеллия вызову и все ему расскажу. Он против пионерской организации не пойдет, - говорила она. - Ты себя с пионерской организацией не путай, - сказал я. А Рудольф все кубик вертит под песенку Кристины: "Когда наступит вре- мя оправданий, что я скажу тебе, что я скажу тебе..." Стали нас обследовать. Сначала температуру, потом анализы и рентген. Будто рентгеном можно увидеть, что у нас в голове делается. А на третий день назначили электроэнцефалограмму. Я это слово целый день учил, чтобы правильно выговаривать. Хорошо, что я договорился перед отъездом в больницу с папай насчет Глюка. Его же надо кормить текстами. Я это потихоньку от мамы сделала. Папа обещал Глюку энциклопедию. Время от времени приходили профессор и три его ассистента. Они с нами разговаривали. Мы с Дунькой все им рассказали про Марцел- лия, ПИНГВИНа, галактические волны разума... - Редкий случай двойной мании, - сказал профессор. Но вообще-то их больше волновал Рудольф. Он почти не спал - все пы- тался кубик собрать. Ассистенты хотели ему помочь, но тоже не умели. Ру- дольф есть перестал, осунулся. Наконец мне это надоело. За завтраком, перед самой энцефа... В общем, понимаете... я отобрал у него кубик, оторвал зеленую нашлепку в центре грани - там есть винтик такой - повернул его вилкой, и кубик рассыпался. - Теперь собирай, - говорю Рудольфу. Он, как ненормальный, накинулся на рассыпанные маленькие кубики, в два счета собрал их правильно, захохотал как бешеный, а потом к окну подбегает и вышвыривает этот кубик на улицу. - Ура! - кричит и как накинется на кашу с котлетой! Вот так я его и вылечил. Через день Рудольфа выписали. Его бабушка мне коробку конфет подарила. Но это потом. А тогда, после завтрака, нас с Дуней повели в кабинет, где стоял аппарат. Он вроде как тоже волны разума регистрирует и записы- вает их на длинную ленту. Сначала посадили Дуньку и стали ей к голове прилаживать электроды. Много электродов, штук сорок. Дунька стала, как в бигудях. Сидит серьез- но, о чем-то важном думает. Хочет, наверное, чтобы ее важные мысли запи- сали. Включили ток, и бумага поехала, а перышки стали на бумаге чертить ли- нии. Одна - почти прямая, другая - волнистая, а третья с зазубринками. Аппарат гудит, Дуня думу думает. - Не лопни от мыслей, - говорю я ей. Она глазами зло стрельнула, и сразу одно перышко подпрыгнуло и нари- совало загогулину. Я эту загогулину расшифровал: "Сам дурак!" Потом от Дуньки долго отлепляли электроды, бумагу свернули в рулон и куда-то унесли. Принялись за меня. Я решил думать о том, как буду хранить планету. Пусть они запишут и убедятся, что я не дурак. Вспомнил, что мне Дмитрий Евгеньевич говорил, а еще вспомнил поче- му-то бабушкину деревню по Угличем. Вот там планета так планета! Прос- торная, зеленая. Мы с бабушкиной козой играли в корриду. Она меня бода- ла, а я уворачивался и махал перед ее носом полотенцем. Дуня ревниво смотрела, как перышки чертят мои мысли. - Интеллект - ноль, - говорит. Ну, это мы еще посмотрим, у кого - ноль! Меня отсоединили от электродов и нас с Дуней повели обратно в палату. Через час пришла мама. Глаза зареванные. - У Дуни отклонений не обнаружено, а у тебя синусные волны эпилепти- ческого характера, - говорит. Дунька мне язык показала. - Все равно ПИНГВИНа не отдам, - сказал я. Мне и с этими волнами хо- рошо. - Откуда у тебя это? - Мама опять собралась плакать. - Мама, неужели ты веришь этому аппарату? - спросил я. - Что для тебя важней - я или электроды? - Я верю в науку, - всхлипывает мама. - Тогда почему не можешь понять, что Марцеллий - это правда! - Опять... - вздохнула мама. Дуньку выписали, и Рудольфа выписали. Остались мы с Кристиной. Мне стали давать таблетки. Я их под языком держал, пока медсестра не уходи- ла, а потом выплевывал и выбрасывал в форточку. Горькие такие. И Кристину научил, а то она их глотала, как дурочка. Я ей тоже про Марцеллия рассказал. Кристина даже петь перестала, слу- шает. Потом спросила: - А планета - это что? - Здрасьте! - говорю. - Гребенщикова поешь, а таких простых вещей не знаешь. Планета - это большой шар, на котором мы все живем. Он летит по Вселенной неизвестно откуда и куда. А на нем города, страны и люди, как приклеенные. Вокруг шара - пустота, а в ней другие шары летают во всех направлениях. Некоторые их них раскаленные. Это звезды. Видела на небе?! Кристина уже плачет. - Ой, как страшно! Они же все друг с другом перестукаются! - Ничего. Может быть, проскользнем, - говорю ей. Кристина задумалась, потом затянула: "Под небом голубым есть город золотой..." - Погоди, - говорю, - Чего ты все одно и то же! - А что же петь? Я другого не знаю, - говорит. - Пой свое. - Я не умею.
в начало наверх
- Давай сочиним! И мы стали сочинять песню. Кристина мелодию, а я слова. Про то, как мы в больнице лежим, а вокруг нас шары летают, раскаленные, Веселая по- лучилась песенка! Вскоре мы ее уже хором пели. То есть дуэтом. Нянечки сбежались, слушают. Потом профессор пришел. Я думал, он уколы нам назначит, это было бы неприятно: укол не выплюнешь. Но профессор послушал наше творчество, улыбнулся и говорит: - Кажется, на поправку идет. В песнях появился смысл! Я так понял, что мы с Кристиной круче Гребенщикова текст сочинили. Однако нас продержали еще три дня, пока мы не выплюнули свои баночки с таблетками до конца. За это время мы сочинили еще пять песен. Из дру- гих палат психованные дети приходили их переписывать и разучивали наи- зусть. Профессор сказал, что нас с Кристиной надо выписывать, а то мы их всех заразим. Когда прощались с Кристиной, она мне говорит: - Я тебя прошу, пожалуйста, следи за планетой! А то залетим куда-ни- будь не туда. Я же говорил - нормальная девчонка! Глава 8 ПОБЕГ За мной в больницу приехал папа. Он был какой-то хмурый и виноватый. Я ему сказал: - Как так Глюк? Папа вздохнул, глаза прячет. - Понимаешь... Как бы тебе сказать... В общем, не уследил я за твоим Глюком. - Как не уследил? - У меня аж поджилочки затряслись! - Нету его. - Подох?! - кричу я. - Нет-нет! - испугался папа. - В общем, забрали его. - Кто?! Дунька?! - ору. - Не знаю. Меня дома не было. Разговаривай с мамой. Ну, все, думаю. Это конец. Они меня специально в больницу упрятали, а сами разделались с Глюком. Я разозлился страшно. Вот родители попались! Мама встретила меня ласково, целует, обнимает... Я вырвался и сразу к креслу. Смотрю - там никого, только - энциклопедия стоит на пюпитре. Я к маме обернулся. - Где Глюк? - спрашиваю. Мама сразу стала неприступной, как крепость Измаил, которую Суворов брал. - Его унес хозяин, - говорит. - Марцеллий? - я ничего не понимаю. - Почему Марцеллий? Скворцов. - Какой Скворцов? Не знаю никакого Скворцова! Да расскажи же наконец! И мама рассказала, что вчера приходил молодой человек. Вежливый та- кой. Одет хорошо, в кроссовках. Сказал, что его зовут Скворцов, работает он в биологическом институте. У них недавно пропал пингвин, и вот он уз- нал, что птица у нас. - Ну, я ему вернула... - мама говорит. - Врет он все! ПИНГВИН у нас на кухне возник! Из лучика! Я сам видел! - кричу я. - Опять ты за свое, - жалобно сказала мама. - Как он выглядел, этот Скворцов? - Да аккуратный такой. Пингвина в сумке унес. "Адидас". - "Адидас"! Вот он, вот кто! Наверное, его Дунька подослала, - говорю я. - Нет-нет, это не Дуня, - покачала головой мама. - Почему? - Потому что она тоже расстроилась, когда узнала, - отвечает мама. - Откуда она узнала? - насторожился я. И тут мама рассказала, что пока я в больнице был, Дуня приходила уха- живала за Глюком, кормила его... - Чем это она его кормила? - удивляюсь. - Ну, я не знаю...Они там за креслом прятались. - Какие-то листочки ему показывала, - объяснил папа. Все понятно стало. Дунька подсовывала ему ту информацию о планете, которую они в классе собрали. Наверняка - уровень безработицы в капита- листических странах. - Вчера Дуня пришла после этого... Скворцова. Я ей сказала, так она даже заплакала, - говорит мама. Значит, не Дунька ПИНГВИНа свистанула... Тогда кто же? Ничего не понимаю. Кому он нужен? Может, узнали в Ака- демии наук? Тогда плохо дело. Оттуда его не выцарапать. Но он ведь у них подохнет без информации! Весь вечер я промучился в догадках, наутро в школу пошел. Встречаю в коридоре Дмитрия Евгеньевича. Историк обрадовался, что ме- ня увидел. Мы с ним в сторону отошли, как заговорщики. - Ну как, - спрашивает, - ваше самочувствие? - Да ну их! - говорю. - Думают, что я сумасшедший! - Тернист путь Хранителя, тернист... - улыбнулся Дмитрий Евгеньевич. - Чего? - спрашиваю. - Это только первые трудности. Дальше будет хуже, - успокоил меня ис- торик. - Уже хуже, - сказал я. - ПИНГВИН пропал. - Какой пингвин? - Он забыл видно, что я ему рассказывал. - Ну, тот, который у вашего отца паучком был. - А-а, передатчик... - Ну да! Что мне делать, Дмитрий Евгеньевич? Историк задумался. Смотрит на меня оценивающе. Наши мимо проходят, думают, он меня прорабатывает. - А зачем вам ПИНГВИН, Боренька? - вдруг он спрашивает. - Как зачем? Информацию передавать. - Какую? - Ну какую-нибудь. Энциклопедию. Он грустно головой покачал. - Для того чтобы приносить вашему ПИНГВИНу энциклопедию, совсем не обязательно быть Хранителем. Это может любой человек. Даже ваш Юра Ро- дюшкин. - Конечно, может! - говорю. - Но назначили-то меня! - В том-то и дело, что тебя! - рассердился Дмитрий Евгеньевич. - А ты за ПИНГВИНа борешься, вместо того, чтобы задуматься, как стать настоящим Хранителем! В общем, все-таки стал меня прорабатывать. Все только прорабатывают! Никто помочь не хочет. - Нужно собрать свои духовные силы, - говорит историк. - Да зачем они мне? Без ПИНГВИНа? - ПИНГВИН - просто прибор. Механизм. От него ничего не зависит. Ста- нешь Хранителем - найдешь способ девать важное для человечества! - ска- зал Дмитрий Евгеньевич и пошел дальше. Озадачил он меня. Прихожу в класс, на меня смотрят, как на Валерия Леонтьева. Герой дня. Так мне сначала показалось. Но потом понял, что хуже смотрят. - Что, - говорят, - Быстров, вылечил свои мозги? - Ага, - говорю, - прочистил. А вы так и живете с замусоренными? Галдеж поднялся. Видят, что я не желаю раскаиваться. Стали изде- ваться. Дунька уже всем растрезвонила, что у меня какие-то синусные вол- ны не в порядке. Я сначала отшучивался, а потом взбесился, когда Витька Куролесов сказал, что у меня в голове - только один шарик, да и тот квадратный. Я ему, конечно, сумкой по башке. Он - мне. И покатились с ним по по- лу. Подкатились прямо к дверям, под ноги Татьяне Ильиничне. Она как раз в класс входила. Вскочили, отряхиваемся. - Значит, ты, Быстров, опять за старое? - говорит она. - Давай днев- ник. - Можете его себе оставить на память, - говорю. Положил на стол дневник и вышел из класса с сумкой. Только меня и ви- дели. Целый день проболтался у Петропавловки на берегу. Сидел, смотрел на воду. По воде щепки плывут. Рядом "моржи" купались - тетенька и дя- денька. Толстые такие. Они растирались полотенцами и смеялись. У самих жир так и трясется. Плюнул я в воду и поехал домой. Смотрю, у нашего подъезда стоит Катя Тимошина. Помните, я говорил? Тихоня наша. Вообще она недалеко живет, может, случайно здесь оказалась? - Ты чего здесь делаешь? - спрашиваю. - Тебя жду. - Зачем? - Бепс, тебя из пионеров хотят исключить, - говорит она. - За что?! - Я остолбенел. - За то, что ты не уберег общественное имущество. То есть ПИНГВИНа, - объясняет она. - И еще за грубость и прогул. - Они тебя послали это сказать? - говорю. - Нет. Я сама, - и смотрит жалостливо. - Так. Жди меня здесь. Я сумку оставлю и отмечусь, что пришел. Расс- кажешь все подробно, - я говорю. - Хорошо, - она кивнула. Я домой поднялся. На пороге - мама. Я по глазам понял, что уже все знает. Кто-нибудь позвонил, доложил - или Дуня, или Татьяна Ильинична. - Бабася, господи, как я волновалась! Ты где был? - В школе, - говорю. - Опять ты врешь! Ты сбежал с уроков! - Я ПИНГВИНа искал, - опять вру. - Я не хочу слышать про этого пингвина! - закричала мама. - Пойдем, пойдем! Хватает меня за руку и ведет в комнату. А там сидит маленький такой волосатый человек с черными глазами. Сидит и чай пьет. - Вот он, - говорит мама. - Можете приступать, Аркадий Семенович. - Мама, мне некогда... - пытаюсь обороняться. - Молчи! - сказала мама и подтолкнула меня к Аркадию Семеновичу. А он встал с места - ростом с меня, ей-богу, не вру! - подошел и по- ложил обе свои маленькие ручки на плечи. В глаза смотрит. Я, конечно, стою, как дурак. - Слушай меня внимательно, - говорит, а сам глазами так и сверлит. - Успокойся, расслабься... Тебе хочется спать... - Нет, не хочется, - мотаю головой. - Тебе неудержимо хочется спать! Слушай только меня. Ничего вокруг не существует. Только мой голос, только мой голос... В общем, это гипнотизер оказался, понимаете? Мама решила меня гипно- зом лечить от пришельцев и плохого поведения. Ну уж нет! Я так просто не дамся! - Глаза закрываются, веки тяжелеют... - поет он и пальцами мне в пле- чи впивается. Вдруг как рявкнет: - Ты спишь! Я испугался. Надо его перехитрить, думаю. Закрыл глаза, делаю вид, что сплю. - Спишь! - шептал он. - Спишь и слышишь только меня. Марцеллия нет, ПИНГВИНа нет, пришельцев нет... Подчиняешься только мне. Этого только не хватало, думаю. А сам стою, не шелохнувшись, с закры- тыми глазами. - Он спит, Светлана Викторовна, - говорит гипнотизер. - Что же, он так стоя и будет спать? - спрашивает мама. - Ничего, это не страшно... Думаю, за три сеанса мы его поправим... Ты не Хранитель планеты, ты Боря Быстров, пионер... - снова мне говорит. "Ага, пионер, - думаю, - уже почти не пионер и еще не Хранитель". Чувствую, что спать все-таки хочется. Губу прикусил до крови, сон как рукой сняло. - Пускай он немного поспит, не будем ему мешать, - говорит гипноти- зер. Я слышу - они на цыпочках уходят на кухню и там продолжают беседу. А меня Катька внизу ждет. Надо срываться. Я глаз приоткрыл, оглядел комна- ту. Вижу, у моей тахты на столике, рядом с блюдом, целая гора лекарств - баночки, упаковочки и ампулы со шприцем. Ну и влип, думаю, с этими пришельцами. Размышлял я недолго. Тихо-тихо подкрался к входной двери, отодвинул задвижку - и был таков! Лифта не стал дожидаться, побежал по лестнице вниз. Катя героически дожидается у подъезда. - Бежим! - говорю ей. И мы - на пустырь. У Нас на пустыре между домами - трубы, видели? Бетонные такие, огром- ные. Целый большой штабель. Строители их забыли. Мы в этих трубах в раз- ведчиков играем. Там целый лабиринт. Мы молотками дырки в них пробили,
в начало наверх
путешествуем из трубы в трубу. У меня там одно место было секретное. Никто о нем не знал. Нужно просунуться в верхнюю трубу, проползти по ней, там дырка вниз, в толстую, где почти стоять можно. По ней в самый конец и направо, в другую трубу. И опять до конца. Здесь труба кончается расширением. И главное - иллюминатор вверху имеется, из которого свет. Там у нас в прошлом году штаб был: три ящика из-под бутылок, накрытые старым одеялом, и огарки свечей. Мы с Катей туда заползли. Я думал, она испугается. Ползли в полной темноте - я впереди, она за мной. Но ничего. Ни слова не сказала. Пыхтит сзади, но ползет. Залезли в штаб. Я спички нашел, зажег свечу. Из иллюминатора слабый свет пробивается. Уселись мы на ящики. У Катьки глаза блестят. - Рассказывай, - говорю ей. И Катя рассказала, что после уроков был сбор отряда, на котором Дуня предложила исключить меня из пионеров, а также сообщить в милицию о про- паже ПИНГВИНа. Татьяна Ильинична возражала, не хотела беспокоить милицию по пустякам. Но Дунька проявила твердость и поставила вопрос на голосо- вание. У .нас теперь демократиями большинством голосов решили искать ПИНГВИНа через милицию... - Милиции нам только не хватало... - пробормотал я. - Татьяна Ильинична попросила только не говорить в милиции, что ПИНГ- ВИН - это космический прибор, - сказала Катя. - Ты-то хоть в это веришь? - спрашиваю. - А то нет! - говорит Катя. - Я сразу поняла, что это правда. - Ну слава богу. Хоть один человек верит... - вздохнул я. - Почему один?! А Дуня? - Дуня - предательница! - говорю: - Бепс, что дальше будешь делать? - спросила Катя. - Не знаю. Домой не пойду. Заколют лекарствами. А гипноз вообще нена- вижу! - Какой гипноз? Я ей рассказал про гипнотизера. Катя нахмурилась, потом говорит: - Сиди здесь. Я сейчас приду. И уползла по трубе. Через полчаса она вернулась с портфелем. Там был фонарик, книжка, о дореволюционных подпольщиках, бутылка пепси-колы, колбаса и хлеб. И еще какой-то рваный свитер. - Ночью будет холодно, - сказала Катя. - Катька, да ты прямо боевая подруга! - обрадовался я. - А то нет! - отвечает. Вот вам и тихоня! Уселись мы рядышком при свете, стали вместе книжку читать, как революционеры скрывались от преследования жандармов. Такие книжки только в трубе и читать! И колбасу с хлебом жуем. Отлично! За иллюминатором уже вечер. Холодно стало. Катя ежится. - Ты иди домой, - говорю. - Тебе-то за что страдать? И дома будут волноваться. - А у тебя не будут? - Ничего. Сами виноваты. Нужно доверять детям, - говорю. А у самого кошки на душе скребут. Мама там, наверное, с ума сходит. - Вот что, Катерина, - говорю подруге. - Иди домой, по дороге позвони из автомата моей маме. Скажи, что я жив-здоров, но эмигрировал по идей- ным соображениям. Нашел политическое убежище. - В трубе? - спрашивает. - А что? Но про трубу - ни слова. - Хорошо, - кивнула она. - Ползи. Завтра принеси чего-нибудь поесть. И бумагу с авторучкой. - Зачем? - Писать буду. Для планеты. И Катя уползла. Мне сразу тоскливо стало. Фонарик зажег, направил луч в трубу. Труба длинная-длинная. И тихо, как в могиле. Неприятно. Вдруг слышу - писк. Смотрю - из дальнего конца трубы на лучик шагает котенок. Храбрый такой. Я ужасно обрадовался. Все же живая душа! Пригрел я его на груди и растянулся на ящиках. Ничего! Революционеры за правду тоже страдали. И только я улегся, как в темноте заблистали золотые пылинки, вихрем пронеслись по трубе, взметнулись столбом и стали быстро-быстро лепиться друг к другу. - Марцеллий! - закричал я. Глава 9 СЛЕД НАЙДЕН! Точно, это был он - мой рассыльный. В темноте от него исходило сия- ние. Я обрадовался ему больше даже, чем котенку. А тот, наоборот, испу- гался - выгнулся подковой и шерсть вздыбил. Шипит от страха. - Да тихо ты! - котенку говорю. - Это свои. Марцеллий к нам шагнул, молча руку пожал. Мне показалось, что он чем-то недоволен. - Что ты здесь делаешь? - спрашивает. Как сюда попал? - Нет, это ты как сюда попал?! - кричу я радостно. - Никто же не зна- ет, что я здесь! Кроме Катьки Тимошиной. - Тимошина? Не слыхал, - покачал головой Марцеллий. - Да ты садись, садись... - я засуетился, подставил ему ящик. - Кол- басы хочешь? Марцеллий уселся, погладил котенка. Вижу, все еще хмурый. От колбасы отказался. - Ну рассказывай, - говорю. - Как там на воле? - Да так себе, - отвечает. - Вчера космические террористы взорвали планету в системе Альфы Центавра. Мы не успели вмешаться. - Люди погибли? - спрашиваю. - Там не было людей. Там был общий разум. - В каком виде? - В виде запаха, - говорит. - Мылом пахло. "Ничего себе - разум!" - думаю. Но уточнять не стал. Мне бы с нашим разумом разобраться. - А как ты меня нашел? - спрашиваю. - Ну, это просто... - отвечает нехотя, - По твоей волне. От тебя же биологическая волна исходит. Забыл? На нее и лечу. От нас никуда не спрячешься. Пока жив, - добавил Марцеллий. Последние слова мне не понравились. Что это значит - "пока жив"? Я умирать не собираюсь. - Ты мне лучше скажи, Бабася, - задушевно так спрашивает Марцеллий, - как поживаешь? Мы в Центре волнуемся. - А что? - я насторожился. - По-разному поживаю. Не буду же я ему выкладывать, что меня гипнозом лечат! Стыдно за че- ловечество. Они там небось думают, что все мы на Земле уже подрубились насчет космической цивилизации. А мы - ни бум-бум!.. Не понимаете, что значит "подрубились"? Ну, это значит - имеем понятие. - Ты что, японский язык изучаешь? - вдруг спрашивает он. Я глаза выпучил. - С чего взяли? - Последняя информация от ПИНГВИНа на японском была, - сказал он. - Реклама какой-то фирмы. "Тошиба", кажется. - А когда она была? - спрашиваю. - Сегодня. - Жив, значит! - я обрадовался. - Слава тебе, господи! - Кто жив? - не понял Марцеллий. - Да ПИНГВИН! Его же сперли, - говорю. - Не понимаю. - Ну, украли! Пришел какой-то тип, положил в сумку и унес. - А ты где был? - А я... был в одном месте. Долго рассказывать. - Когда это случилось? - спросил Марцеллий. - Три дня назад. - Так-так-так... - произнес Марцеллий. А дальше он рассказал, что в Центре заметили изменение в передаваемой информации. Сначала все было спокойно, читали энциклопедию, дошли до буквы "В", а потом началась неразбериха. Пошли сообщения о женевской встрече, наркомании в капиталистических странах и борьбе сандинистов... "Дунькина работа! - думаю. - Пока я в больнице был". А потом ПИНГВИН стал нести и вовсе какую-то околесицу. Передал счет из ресторана, журнал "Плейбой" за позапрошлый год, какие-то объявления о продаже и еще что-то. В Центре за голову схватились. Если у них, конеч- но, голова есть. Не знаю, чем они там думают. И вот, наконец, сегодня ПИНГВИН передал русский текст: "Прошу выслать телевизор в наручных часах. Бепс". А еще через некоторое время - рекламу "Тошибы". - Так, значит, это не ты телевизор просил? - сказал Марцеллий. - Тог- да кто? - Стой! - закричал я. Марцеллий поднялся на ноги, смотрит. - Да сиди! Это я не тебе! Я знаю, кто Глюка украл! Юрка Родюшкин, вот кто! Он сразу про телевизор заговорил, когда о тебе узнали! - Родюшкин? Номер волны? - спросил Марцеллий. - Откуда я знаю! Это вы там ищите! - У нас фамилий нет. Только номера. Чтобы сопоставить номер волны и фамилию, мне нужно находиться с этим человеком, - сказал Марцеллий. - Он не человек. Он паразит! - сказал я. - У паразитов тоже есть номер, - заметил Марцеллий. - Ну ладно! Я ему покажу, - говорю. Марцеллий в комбинезоне порылся, достает часики в целлофане. С виду обычные, циферблат темный. Нажал он кнопочку, на циферблате дикторша возникла. Людмила Жулай. "А теперь познакомьтесь с программой наших пе- редач на завтра", - говорит. Марцеллий другую кнопку нажал, дикторша ис- чезла, на циферблате цифры появились: 00.05. Это время, значит. - Давай спать, - говорит Марцеллий. - Время позднее. - А ты что, со мной останешься? - недоверчиво так спрашиваю. - У меня командировка на сутки, - сказал он. Я обрадовался. Все же не одному в этой трубе пропадать! Соорудил при- шельцу топчан из ящиков, одеяло постелил. - Мне не надо, - сказал Марцеллий. - Ложись сам. - А ты? - Мы во сне плаваем. Для здоровья полезней, и постель не мнется. Сей- час я от гравитации отключусь... Он полез рукою за отворот комбинезона, чего-то там переключил и вдруг медленно оторвался от пола и принял горизонтальное положение вдоль тру- бы. Ровно посередке. - Ложись, ложись, - говорит. - Чего рот раскрыл? Я улегся на топчан. Марцеллий надо мною парит, как дирижабль. Котенок снова от страха ко мне прижался. Неприятно, когда над тобою здоровый, дядька висит. Марцеллий понял - поплыл по трубе подальше. Там остановился и затих. Мы с котенком кое-как заснули. Жестко и холодно. Но ничего. Раз по- дался в подпольщики - надо терпеть. Утром Марцеллий уже на ногах, колбасу нам с котенком реже. Сам ничего не ест. - Как же ты... Как же вы без пищи? - спрашиваю. - Меня энергией подкачивают. Вместо пищи, - отвечает. - Значит, вы там, в Центре, ничего не едите? - А зачем? Понимаешь, наличие пищи создает неравноправие и порождает вражду. Одному всегда лучше кусок достанется, чем другому. Зависть начи- нается, обжорство... У нас такой проблемы нет. Каждый получает столько энергии, сколько ему нужно. Качество энергии для всех одинаково. Спорить не о чем. Вот у вас утюги, скажем, между собой не воюют? - Утюги? Не замечал, - говорю. - Поэтому что одинаковым электричеством питаются. Двести двадцать вольт, пятьдесят герц... А я раньше думал, что утюги по другой причине не дерутся. Потому что у них головы нет. Видно, ошибался. - Вы на Земле тоже к нашей системе придете. Только нескоро. И если мозгов хватит, - сказал Марцеллий. - Как же... Хватит у нас мозгов... - ворчу. После таких разговоров колбаса поперек горла стоит. С отвращением жу- ешь. Вот, оказывается, в чем причина всех несчастий! В колбасе! Потому что у одних она по девять пятьдесят, а у нас с котенком - по два двад- цать. Короче говоря, отправился я Юрку Родюшкина искать, чтобы ему рыло на- чистить. Марцеллий по хозяйству остался. Я сказал ему, что сдаваться не стану, буду пока соблюдать конспирацию. А то опять куда-нибудь засадят. В школу нельзя было, схватят сразу. Мама наверняка уже сообщила, что я сбежал. Пробрался к школьному двору, сижу за кустами. Надо Катьку выз- вать. Увидел первоклашку, сунул ему записку. "Передай, - говорю, - Тимо-
в начало наверх
шиной из шестого "б". Только чтоб никто не видел!". На переменке Катька из школы выбежала, озирается. Я ее из кустов по- манил. Спрятались мы подальше, я ей все рассказал. - Ладно! - говорит. - Я Родюшкина живым или мертвым притащу. - Лучше живым, - говорю. - Мертвый он нам не нужен. Подождал я следующей переменки, смотрю - Катька с Родюшкиным выходят. Она ему что-то рассказывает, глазки строит. А он уши развесил. Идет за ней, как на ниточке. Я затаился, словно тигр в засаде. Проходят они мимо, слышу - Катя ему поет: - ...Они на "липучках", такого небесного цвета. Очень приятные шу- зы... Знает Катька, чем его можно достать! И тут я как брошусь на него сза- ди! Обхватил обеими руками и потащил в кусты. Катька мне помогает. Ро- дюшкин пикнуть не успел. А мы его прямиком - во двор соседнего дома и там в подъезд затащили. Приперли к стенке. - Где ПИНГВИН? - спрашиваю. Юрка только глазами хлопает. - Отвечай! - Катька прикрикнула. - Не знаю... Честное слово, это не я... Я его тряхнул, а Катька такие глаза сделала, что даже я испугался. - Не выйдешь отсюда, - говорит, - пока не расколешься! Ну, в общем, раскололи мы его. Все выложил, как миленький! Но от это- го нам легче не стало. Наоборот. Юрка сказал, что он проговорился про ПИНГВИНа Панасонику. Ну, тому фарцовщику, помните? Панасоник вначале не верил, а потом решил рискнуть. Мало ли, вдруг правда? Узнал от Родюшкина мой адрес и явился к маме под видом биолога. Дальше ПИНГВИН жил у Панасоника, тот ему подсовывал, что под руку по- падется. То счет из ресторана, то американский журнал. А сам в это время связывался с иностранцами. Он хотел обменять ПИНГВИНа на видеомагнито- фон. ПИНГВИН-то Панасонику ни к чему. Юрка Родюшкин Панасоника убеждал, что лучше не менять ПИНГВИНа, а попросить в центре чего-нибудь для фарцовки. Панасоник не верил, что пришлют. Тогда Юрка написал записку про телевизор в часах и сунул Глюку. Тот записку передал, и Юрка с Панасоником стали ждать результата. Они же не знали, что Марцеллий на мою волну прилетит! Короче, не дожидались они ничего, и вечером Панасоник отнес ПИНГВИНа к одному японцу. Представителю фирмы "Тошиба". Тот ему плейер за Глюка дал. Видик пожалел. - В общем, у японца он теперь, - сказал Юрка. Не успел я опомниться, как Тимошина так влепила ему по физиономии ла- дошкой, что даже у меня в ушах зазвенело! - За что?.. - заныл Юрка. - Как зовут японца? - спросил я. - Господин Мацуката, кажется... - Кажется или точно? - я его опять встряхнул. - Точно. Я отпустил Родюшкина. - Можешь идти. Если скажешь кому-нибудь, что видел меня... В общем, если пикнешь - испепелю! - А ты умеешь? - испугался Родюшкин. - Чего? - Пепелить... - А то нет! - Катька отвечает. - Мы уже двоих испепелили! Юрка задрожал, как щенячий хвост, и сбежал из подъезда. Вот бы его испепелить! Глава 10 В ТРУБЕ Я возвратился в трубу, к Марцеллию. Но сперва позвонил маме на рабо- ту. Она ведь там с ума сходит, наверное. Первый раз я дома не ночевал. Не считая поездок в пионерский лагерь. - Мама, это я, - говорю. - Бабасечка! Господи! Ты где? Что с тобой? - а сама уже плачет. - Я неподалеку, - говорю. - Сейчас приду. Скажи только, где ты? - Не надо, мама. Я выполняю миссию, - сказал я сурово. - Какую?! Боже мой! - Я храню планету, - отвечаю еще суровей. - Ну храни ее, пожалуйста, дома. Ведь ты можешь дома жить? Никто не запрещает, я узнавала, все хранители дома живут, - запричитала мама. Опять она обманывает... Зачем собственного сына обманывать, вот ска- жите? Нигде она этого не могла узнать, придумала на ходу, лишь бы я вер- нулся. Подрывает доверие. - Нет, я вернусь, когда найду ПИНГВИНа, - отвечаю. - Мы тебе купим другого! Дунин папа привезет! - Мне другой не нужен. Не волнуйся: у меня все в порядке. Живу хоро- шо, - сказал я и сразу повесил трубку, потому что сил не было слышать, как мама рыдает. Залез в трубу. Марцеллий читает книжку про дореволюционных подпольщи- ков. - Интересные, - говорит, - факты вскрываются! - Сейчас я еще интереснее расскажу, - отвечаю. Уселись мы на ящики, и я поведал ему про Панасоника. Стыдно было - не передать! Представляете, в кои-то веки появилась возможность космического контакта! И все срыва- ется! Из-за кого? Из-за фарцовщика! В голове не укладывается. - А что, у вас так принято? - осторожно поинтересовался Марцеллий. - Что принято? - Ну... воровать... Вещи выменивать у иностранцев... - говорит Мар- целлий, но мягко, чтобы человечество не обидеть. - Не принято, но делают, - отвечаю. - В энциклопедии про это не написано. - Еще бы! - говорю. - Чего же ты нам не дал знать? Это важно для планеты, - упрекнул Мар- целлий. - Мы с этим боремся. Скоро искореним, - говорю. - Зачем вам знать лишнее? Марцеллий обиделся. - В жизни ничего лишнего не бывает, Бабася. Ты уж, пожалуйста, правду нам передавай... - Как мне ее передавать? ПИНГВИН-то у японца! Стали мы думать. Сначала хотели, чтобы нам прислали нового ПИНГВИНа из Центра. Но с этим сложно. Все ПИНГВИНы на учете, по одному на плане- ту. А тут получится два - у японца и у меня. И неизвестно, что станет передавать японский ПИНГВИН. Не информация будет, а каша. Тут приползла по трубе Катька. Принесла с собою хлеба и яиц. - Яйца вареные? - спрашиваю. - Сырые. Не смогла сварить. Подозрительно, - отвечает. - Эх, яичницу бы сейчас... - вздохнул я. Марцеллий оживился. - Давайте сделаю вам яичницу, - предложил он. - В чем только? - Сковородку могу дома стащить, - сказала Катя. - А где газ достать? - Ничего, я без газа, - говорит Марцеллий. Катька тут же исчезла, через десять минут возвращается с алюминиевой сковородкой. Из Катьки подпольщица бы получилась крутая! И даже масла кусочек принесла! Марцеллий ставит сковородку на ящик, разбивает яйца - и туда! Достает из кармана ту самую дудочку, что я у него в первый раз видел. Нажимает какие-то кнопки на ней, потом свистит. И сразу же вокруг сковородки образуется легкое сияние, а яйца с мас- лом начинают шипеть. Аромат в трубе возник очень приятный. Через минуту яичница изжарилась. Марцеллий дунул в трубочку - сиянье пропало. Мы с Катькой на яичницу навалились. Прямо из сковороды. - Как это делается? - спросил я, жуя. - Очень просто. Это энергетический клапан, - показал Марцеллий дудоч- ку. - Вроде бы как водопроводный кран. Набираешь программу, задаешь ко- ординаты, и энергия стекается куда нужно. Можно что-то подогреть, можно заморозить, а можно кусочек пространства перенести в другое место. Он набрал на дудочке новую программу, свистнул, и над нашими головами на потолке трубы зажегся светящийся шарик. Почти как электрическая лам- почка. В трубе светло стало. - Классно, - говорит Катька. От этого светящегося шара потеплело. Сидим мы втроем, нам уютно. Хо- тя, если вдуматься, картина дикая! В бетонной старой трубе сидят косми- ческий пришелец, Хранитель планеты и девчонка. Связистка с волей... Кстати, связистка рассказала, что выпытала у Родюшкина дополнительные сведения об этом японце. Господине Мацуката. Оказывается, он представи- тель фирмы "Тошиба" на выставке, которая в Гавани. Средства вычисли- тельной техники и связи. - Завтра я к нему наведаюсь, - говорю. - Разговор есть. - Ой, смотри! - говорит Катька. - не отдаст он ПИНГВИНа так просто. - Почему просто? Я его обратно на часики выменяю. - показал я подарок Марцеллия. Марцеллий стал собираться в дорогу. - У вас тут хорошо, а дома лучше, - говорит. - А кто там вас ждет? - поинтересовалась Катя. - У вас есть близкие? Марцеллий как расхохочется! - У меня там все близкие, дальних нет, - говорит. - Мы все - одна семья. Вы тоже к этому придете, только не скоро. - И если мозгов хватит, - добавляю я. - Знаем. - А шарик будет гореть, когда вы улетите? - спросила Катька. Марцеллий задумался, вздохнул, потом снова вынимает дудочку из карма- на. - Вот что, - говорит, - я вам ее оставлю. Может, пригодится. И он объяснил, как пользоваться энергетическим клапаном. Все кнопочки показал. Штука действительно классная! Качает энергию прямо из космоса. Может даже перемещать энергетически с места на место, хоть на другую планету. - Только нужно правильно задать координаты, чтобы не промахнуться, - сказал Марцеллий. - И к вам в Центр можно попасть? - спрашиваю. - Почему нет? Только не советую, - сказал Марцеллий. - Во-первых, мне потом не отчитаться, слишком много энергии растратите. Во-вторых, там у нас форма жизни другая. - Как это? - спрашиваем с Катькой. - Ну, не в виде людей. Это я здесь такой - с головой и руками. Чтобы легче было с вами общаться. А там я... другой, - Марцеллий загадочно по- шевелил пальцами. - Какой? - Катька не выдержала. - В виде света. Мы все в виде света. Но это долго объяснять. - Мар- целлий заторопился, лег на ящики, набрал координаты на трубочке и свист- нул. Он успел сунуть дудочку мне и начал быстро растворяться в воздухе. - Прилетайте еще, не забывайте нас, - сказала Катя. - Пока! - Марцеллий помахал уже почти растаявшей рукой. Он исчез. Остался только светящийся жаркий шарик над нашими головами, освещающий длинное дуло трубы. И дудочка с кнопками у меня в руках. Глава 11 ВОЛШЕБНАЯ ДУДОЧКА Мы погрустили немного, когда одни остались. Я попытался представить, как Марцеллий в Центр прилетает, где все в виде света... Светло у них там, наверное! Не то что здесь, в трубе, хотя ихняя лампочка и горит. А дальше мы с Катькой на дудочку перекинулись. Стали ее исследовать. Зажгли еще пару лампочек. Стало жарко, как в бане. Мы лишние лампочки потушили. И тут у меня родился план. - Если этот Мацуката ПИНГВИНа менять не захочет, - сказал я, - то придется выкрадывать. - Ой! А как? - Катя спрашивает. - С помощью дудочки. Мне главное - до Глюка добраться. А там я быст- ренько кусочек пространства с собою и Глюком перекину в другое место. - Куда? - Да хоть обратно в трубу. Или домой, - говорю. - Надо попробовать. Так сразу может не получиться, - Катя сомневает- ся. Вообще она правильная девчонка. Рассудительная. На велосипеде ездить - и то надо учиться. А тут путешествие без колес и дороги. Надо испыта- ния провести. Но как? Вылезать из трубы опасно, могут обнаружить. Катька сказала,
в начало наверх
что меня уже милиция ищет вместе с ПИНГВИНом. Решили провести малые испытания прямо здесь, в трубе. Катька ушла в дальний конец, отсчитала шагами двадцать метров. А я стал координаты на кнопочках набирать. Там система простая. Задаешь сначала радиус в метрах. Он отсчитывает- ся от кончика дудочки. Это значит, что кусок пространства в виде шара с таким радиусом будет перемещен. Потом задаешь расстояние, на которое нужно переместиться, а направление указываешь дудочкой. А можно задавать точку пространства в виде географических координат. Ну, наших географических координат мы не знали. Решили по направле- нию. А в качестве объекта эксперимента избрали котенка. Животные не раз сЛУжИЛИ науке. Радиус котенка, то есть радиус шара, в котором он помещается, я взял на глаз. С небольшим запасом. Я взял двадцать сантиметров. Затем я прис- тавил дудочку к уху котенка, чтобы отметить центр шара, и набрал радиус. Котенок сидел на ящике, ничего не подозревая... - Ну? - спросила Катя с того конца трубы. - Сейчас... Я набрал расстояние в двадцать метров, направил дудочку вдоль трубы к Катьке и дунул. Котенок шерсть вздыбил и... исчез вместе с куском одеяла и ящика. Смотрю - на том месте идеально круглая дыра. - Ой! - кричит Катя. Я к ней. А котенок уже у нее в руках. На полу валяется круглый кусо- чек одеяла и планочки от деревянного ящика. Аккуратно так по кругу выре- заны, будто лобзиком. - Не слабо, - говорю, а у самого мурашки по коже. Все-таки немножко сверхъестественно. Но надо привыкать. - Давай теперь ты, - говорю Кате. - Что я? - Отправляй его назад, - и протягиваю ей дудочку. Катька испугалась. Я ее подбодрил, показал, как надо транслировать котенка, и ушел назад, к лампочке. Через пять секунд смотрю - прямо перед моим носом появляется в возду- хе едва светящийся шар. В нем котенок и еще что-то. Свечение тут же ис- чезает - и котенок плюхается вниз на все четыре лапы. А вместе с ним грохнулся кусок бетона из трубы. Вырезан аккуратно в форме чечевицы. Котенок мяучит. Наклонился я к нему и вижу - нету кончика хвоста! Будто отрезало. Тут Катька подбегает, плачет. В руках держит этот самый кончик, сантиметра два. Он, как видно, в шаре не уместился, махнул им котенок, что ли? Я похолодел. Опасный приборчик оставил нам Марцеллий! А что если бы Катька промахнулась и котенок с куском бетонной трубы попал внутрь ме- ня?! Ему же все равно, где образовываться - в воздухе или в желудке! Кошмар! Этак, если координаты задать неправильно, вполне можно без башки куда-нибудь залететь! Котенок мяукать перестал. Катька ему кончик хвоста перевязала тряпоч- кой, от носового платка оторванной. С энергией шутить нельзя! В общем, сидим мы с Катькой в трубе, и впечатление такое, будто у нас за пазухой атомная бомба! Представляете? Вскоре Катя ушла. Я соорудил себе с помощью дудочки кубик прост- ранства с температурой плюс двадцать пять по Цельсию, Лампочку убрал, и мы с котенком в этом кубике уснули. Утром я дудочку в карман - и на выход. Вылез из трубы, осмотрелся и поехал в Гавань. Там стоит стеклянный павильон для выставок. Денег у ме- ня не было. кое-как протырился мимо контролерши. Народу - тьма! Я хожу, а дудочка в кармане прямо шевелится. Чувствую себя этим... всемогущим. Могу любого забросить хоть на Луну. Даже милиционера. Нашел павильон фирмы "Тошиба". Стоят телевизоры цветные, на всех эк- ранах Брюса Ли показывают. А я сейчас сильнее, чем Брюс Ли! Прямо зверс- кое чувство силы. Хочется применить, но лучше бы в мирных целях. Японцы все при галстуках, одинаковые. Я подошел к одному, спрашиваю: "Не знаете ли, где господин Мацуката?". И тут он меня огорошил. - Господин Мацуката, - говорит, - вчера улетел Токио. - Как улетел?! - кричу. - Самолетом, - отвечает, а сам по-японски улыбается. - Он с птицей улетел? С пингвином? - О да! Йес! С птицей. Ну все! Кранты! ПИНГВИН в Токио попал! Панасоника испепелю! Напущу на него энергию из космоса в миллион градусов! Будет знать. Поехал я без билета домой. То есть в свое убежище. По дороге думаю: что делать? Надо лететь в Токио, не иначе. У меня опять мурашки по спи- не. Еле-еле дождался Катерины. Она опять приползла с едой - мне и котен- ку. - Вот что, Катя, - говорю. - Ползи в библиотеку, узнавай координаты Токио. Только поточней. С точностью до секунд. И заодно наши координаты, чтобы мне назад возвратиться. - Ты что задумал?! - у нее глаза квадратные. - Слетаю в Токио. Ненадолго. - А международный паспорт? - Плевал я на паспорт. У меня дудочка волшебная. Катьки долго не было. Я успел собраться с духом, прикинул мысленно, как я там буду искать этого господина Мацуката. Хорошо бы переводчика с собой захватить. Но где его взять? И кто согласится? Вот вы бы согласи- лись ни с того, ни с сего в Токио лететь? Да еще не самолетом, а неиз- вестно как! Катька приползла, запыхавшись. Совсем я ее загонял своими поручения- ми. Но держится героически. Принесла листочек, на котором координаты То- кио, Ленинграда, Москвы, Нью-Йорка, Парижа и Лондона. - Зачем так много? - спрашиваю. - На всякий случай. Мало ли куда этот Мацуката вздумает прогуляться. - Где взяла? - В библиотеке Пулковской обсерватории. Сказала, что работаю красным следопытом. Я ее похвалил. Катька вынимает из кармана плаща маленькую такую су- мочку. Косметичку. А в ней нитки и иголка. Берет она мою куртку и начи- нает зашивать - хлястик оборвался, и клапаны на карманах болтаются. - Чтобы ты в Японии выглядел прилично, - говорит. Я чуть не прослезился. Все-таки у девчонок это в крови. Я имею в виду - забота. Правда, не у всех. Пока она шила, я дудочку настраивал на координаты Токио. Кусок прост- ранства, который я туда хотел захватить, ограничил радиусом в два метра. Чтобы с запасом, а то оттяпает чего-нибудь, как котенку хвост. - Когда буду улетать, отойди подальше, - наставляю Катьку. - Угу, - она нитку перекусывает. - Если меня долго не будет, маме позвони. Скажи, что я выехал за гра- ницу, чтобы она не волновалась. - Поняла. - Ну, присядем на дорожку. - Я куртку надел и уселся на ящик. Катерина рядом уселась, опечалилась. - Что я тут без тебя делать буду? - Будешь котенка кормить, - отвечаю. Только я хотел ее отогнать, чтобы без помех улететь в Токио, как в трубе раздался крик: - Вот они! И сразу же из темноты показались две морды - Юрки Родюшкина и Панасо- ника. Свирепые, как акулы. Выследили! - Вот этот меня бил, - Юрка ткнул в меня пальцем и назад отступил. Я слегка растерялся. Захотелось сразу их испепелить, но надо дудку настраивать. На ней же координаты Токио! Панасоник шагнул ко мне, увидел дудку и вырвал ее у меня их рук. - Отдай назад, урла несчастная! - закричал я. - Урла? - он улыбается. - А ты, оказывается, музыкант, Бепс? Вот не знал. Фирменная флейта. Я только хотел на него броситься, как он поднес дудочку по рту и ду- нул в нее. Проверить хотел, наверное. Представляю изумление Юрки Родюшкина, когда перед ним образовалась круглая дыра радиусом в два метра! Не хотел бы я быть на его месте! Да и на своем не хотел бы я быть! Потому что мы втроем, конечно, тут же улетучились. Катька, я и Панасоник. Точнее - вчетвером, потому что котенок тоже в этот шар попал. Теперь-то я знаю, что это длилось ровно одно мгновение. Но ощущение я запомнил на всю жизнь. Во-первых, меня не стало. И в то же время я был. Не знаю, как объяс- нить. Я почувствовал легкость, меня будто оторвало от земли и стало за- тягивать вверх, в какую-то воронку. То есть не меня самого - меня-то не было! - а что-то другое, что от меня осталось... Нет, это невозможно объяснить... Надо почувствовать. Ни рук, ни ног, ни головы! Одна душа. Вы не знаете, что такое душа? А я знаю. Это когда все видишь и чувствуешь в тысячу раз сильнее, чем раньше, но тебя нет. Мне почему-то песенка вспомнилась, которую Кристина пела: "Я был сияющим светом, я был полетом стрелы...". И Землю я увидел - сразу всю - такой красивый голубой шарик, поче- му-то очень маленький. Он летел в кромешной тьме, и за ним оставался шлейф из света. Жутко красиво! Я раньше знал, что Земля - планета, а тут наконец это понял. Ма- ленькая одинокая планета в черном космосе. Беречь ее надо. Но эти мысли потом пришли, а тогда размышлять было некогда, потому что нас швырнуло прямо в Токио. Глава 12 САД КАМНЕЙ Вы никогда не образовывались из пустоты? Ну, как в телевизоре: только что не было никого, и вдруг человек в кресле сидит? Не пробовали так? А я пробовал. Мы возникли в Токио одним щелчком, будто нас включили. И не просто в Токио, а на ровной зеленой лужайке. Травка пострижена, умыта, из травки камни торчат. Не очень большие, но и не маленькие. Типа валунов. Я потом узнал, что это у них называется "сад камней". Конечно, нам жутко повезло. Могли бы возникнуть посреди улицы, а дви- жение там - ого-го! Или плюхнуться в пруд и сразу пойти ко дну. Обидно - в кои-то веки прилететь в Японию и сразу пойти ко дну! Значит, оказались мы в саду камней. В этот сад японцы ходят отдыхать душой. Допустим, у них неприятности на работе, стачка какая-нибудь - они идут себе в сад камней и созерцают. От этого им легче становится. Пони- маете? Теперь представьте японцев, которые отдыхают от стачки, смотрят на свои валуны. И вдруг - трах-та-рарах! Прямо посреди лужайки появляется кусок русской бетонной трубы, а в том куске - три человека и котенок! Может, японцы сразу не сообразили, что труба - русская, но все равно страшно! К тому же мы с Панасоником рвем друг у друга дудочку, а Катька моло- тит его кулаками по спине. Котенок шипит, естественно. У японцев челюсти отпали. Японцы сами стали, как валуны. Такие же не- подвижные. Тут мы замечаем, что мы в Японии. Перестаем драться, озираемся из трубы. Появляется даже желание раскланяться, как на сцене, потому что японцы смотрят на нас со страхом и восхищением. Японцев немного было, человек семь. - Вылезай из трубы! - это я шепотом Панасонику. - Где мы? - он трясется от страха. - Где-где?! В Токио, не видишь?! Тут Катька меня просто поразила! Выпрыгнула из трубы на зеленую трав- ку с котенком на руках, сделала перед японцами книксен и говорит: - Господа японцы! Мы прибыли к вам с визитом доброй воли из Советско- го Союза. Кто из вас говорит по-русски? Японцев как ветром сдуло. Женщины подхватили свои кимоно - и бегом по аллее! Катька удивленно посмотрела им вслед: - Что я такого сказала? Панасоник наконец очухался: Тоже вылез на траву, нагнулся, пощупал. - Хы! - говорит. - Настоящая... Смотрим, от домика с черепичной крышей, что вдали, бегут к нам трое. Пожилой лысый японец и два полицейских в касках. Подбежали, быстренько сложили ладони, поклонились. И лысый что-то залепетал по-японски. Я толкнул Панасоника. - Ну ты, фарца! Скажи им что-нибудь. С туристами-то ведь общаешься. Панасоник и вправду что-то вякнул по-ихнему. Японцы переглянулись. - Что ты им сказал? - спрашиваю. - Спросил, нет ли у них чего на продажу. Тут Катька наконец догадалась. Она ткнула себя пальцем в грудь, потом
в начало наверх
указала на нас и отчеканила громко: - Ра-ша! Ю-эс-эс-ааа! Японские полицейские разом выхватили из карманов портативные рации и стали в них что-то говорить. И началось! Через три минуты приехали два фургона и легковой автомобиль. Из одно- го фургона высыпали полицейские, из другого - врачи. Из легковой машины вылезли три хорошо одетых японца. Один из них оказался переводчиком. Пока полицейские зачем-то устанавливали вокруг сада камней сетчатое ограждение, а врачи возились с какой-то аппаратурой, мы беседовали с господами через переводчика. Они оказались из министерства иностранных дел. Вокруг сетки уже бегали журналисты и фотографировали нас издали через сетку. Полицейские их ближе не пускали. Господа сначала обратились к Панасонику, считая его старшим. Но этот гад только тыкал в меня пальцем и плаксиво приговаривал: - Это все он! Я не виноват! Японцы начали переговоры со мной. Я решил говорить правду, только немного соврал. Я не хотел рассказывать, зачем мы прибыли в Японию. Ска- зал, что назначен Хранителем планеты, обследую свое хозяйство, решил заглянуть в Японию... Эти товарищи, что со мной, мне помогают. А котенок просто так. За компанию. - Как вас зовут? - невозмутимо спросил переводчик. - Бабася, - почему-то сказал я. - Бабася-сан, представьте нам своих помощников, - попросил перевод- чик. Ну, я представил. Моих помощников звали Катюша-сан, Панасоник-сан и котенок-сан. "Сан" - это такое словечко, которым японцы пользуются, что- бы выразить уважение. Вроде как "уважаемый товарищ". Японцы глазом не моргнули. Записали наши имена в блокноты. Сказали только, что Панасоник - тезка известной ихней фирмы, которая магнитофоны делает. Затем они попросили разрешения увезти наш летательный аппарат на обследование. - Какой летательный аппарат? - спрашиваю. Они на огрызок бетонной трубы показывают. Думают, что мы в ней приле- тели. Я разрешил. Пусть обследуют и удивляются, как это у русских даже бетонные трубы летают! Про дудочку я им - ни слова. А то плюнут на международное право и ук- радут. Знаю я их! ПИНГВИНа уже украли. Правда, о ПИНГВИНе и господине Мацуката я пока тоже помалкиваю. Гово- рил о биополях, биоволнах, о Центре Вселенной и о том, как нужно хранить планету. Главным образом, не ссориться по пустякам. Японцы кивали, запи- сывали. Потом трубу погрузили краном на грузовик - увезли. К нам врачи подступили. Мы отказывались, а они очень вежливо, но твердо говорят: надо! Вы, мол, приехали издалека. Может быть, больны. Чего доброго, нас заразите. Стали кровь брать на анализ, мазки из горла, рентгеном просветили. Все это прямо здесь, среди камней для созерцания, внутри железной сетки. Народу вокруг нее собралось - тьма! Все глазеют, прямо как у нас. Де- лать им, что ли нечего? Под конец сделали нам каждому по три укола каких-то прививок. И раз- решили общаться с журналистами. К этому времени уже телевидение приехало, стулья поставили, столики. Операторы бегают, снимают... Мы потихоньку освоились - каждый уже с тре- мя журналистами сразу разговаривает. Я им что-то про экологию вкручиваю, Катюша-сан рассказывает о проблеме эмансипации женщин... Катька-то, ока- зывается, начитанная! В этот гад все про шмотки - где, что и почем. Катька вдруг в ладоши захлопала, чтобы внимание привлечь, и говорит: - Граждане японцы, может, накормите котенка? Он проголодался с доро- ги! Переводчик перевел. Японцы забегали, заулыбались, принесли котенку специальных кошачьих консервов и молока. Заодно догадались, что мы тоже голодные. На столики тарелки с бутерб- родами поставили и бутылки с соками. Сижу я в саду камней, тяну из соломинки ананасовый сок и ем бутерброд с крабами. Хорошо быть Хранителем! И все на халяву, заметьте!.. Не пони- маете? "На халяву" - значит даром. Панасоник - ногу на ногу, американской сигаретой дымит, автографы раздает направо и налево. Смотреть противно! А телевидение все это сни- мает. Я не удержался, шепнул ему: - Ты не очень-то разъедайся! Фирма счет пришлет. Мы-то с Катькой здесь в служебной командировке, а ты - частное лицо! Он аж дымом поперхнулся. На прощанье хозяин сада камней, тот лысый старичок, сказал, что уста- новит мемориальную табличку. Что, мол, так и так, побывал здесь Храни- тель планеты со своими соратниками... А потом нас под ручки - и повезли в отель. Глава 13 СООТЕЧЕСТВЕННИК Расселили нас по одному в отеле "Фудзи". Хорошо хоть комнаты рядом! К каждому приставили гида - ну, это провожатый - и переводчицу. Мне симпа- тичная такая попалась, звали ее Тэйко-сан. Отсчитали каждому по сотне иен на карманные расходы. Я по-началу не хотел брать, но потом передумал. Сказал только Катьке и Панасонику, что- бы они все расходы записывали - до последней иены. Наверняка отчиты- ваться придется! Панасоник сразу по. магазинам побежал, гид и переводчица за ним. А мы с Катюшей уселись у меня в номере за полированным столом. Тупо сосем "пепси-колу" из соломинок. Катя котенка гладит. Ну почти как в трубе. Обслуживающий персонал - в сторонке. Сидят, ждут. Ловят каждое наше движение. - Господа, - говорю, - шли .бы вы к себе. Мы хотим остаться наедине. Эскьюз ми, плиз. Они поклонились все и вышли гуськом. - Вот влипли... - Катька вздыхает. - Можем хоть сейчас назад, - я ей дудочку показываю. - А ПИНГВИН? Давай узнавай быстрей, где этот Мацуката!.. И распоря- дись, чтобы телеграмму домой дали. Родители там с ума сходят, - Катька командует. - Вот ты и распорядись, - говорю я. - Ты у нас главный. Я, что ли, Хранитель? Вот так вечно - за все отвечать Хранителю. Я стал раздумывать, как лучше: дать домой международную телеграмму или вызвать Ленинград по телефону? И так и так родители будут в обморо- ке. Это факт. Тут приходит Панасоник. Рот до ушей, доволен жутко. Показывает нам .какую-то фигню, запечатанную в целлофан. - Что это? - спрашиваю. - Горнолыжные крепления, фуфло! Знаешь, за сколько их у нас можно толкнуть? - Сам ты фуфло! Тебе все бабки! Панасониковская переводчица глазами хлопает: не понимает нашей речи. Ее таким словам в университете не учили, понятно... - Ладно! Давайте отдыхать! - командую я. - Завтра во всем разберемся. Соратники ушли. Горничная принесла ужин: рисовые котлетки и желе из морской капусты. Я котлетки съел, а желе выбросила унитаз. Посмотрел перед сном японскую рекламу по телевизору и заснул на широ- кой кровати. Спал поперек, назло их буржуазным предрассудкам. Непривычно, конечно, было. Сроду такой истории со мной не случалось. Чувствуешь себя, как во сне. Хорошо хоть, что в любой момент проснуться можно. Свистнул в дудочку - и улетел домой, к маме... Хотелось, чтобы в Токио мне приснилась мама. Но она не приснилась, а явилась во сне Дуня Смирнова с крокодилом величиною с электричку и стала бранить меня за низкий идейный уровень. Утром опять появляются все: гор- ничная с кофе, гид с рекламными проспектами и Тэйко-сан с пачкой газет. Улыбаются по-страшному, будто я ихний японский бог. Кто у них там? Буд- да, что ли? Пью кофе, просматриваю газеты. На первых полосах - наши фотографии в саду камней. Панасоник бутерброд заглатывает, Катька с котенком и я - важный такой, щеки надуты. Под фотографиями - иероглифы японские. - Что там написано? - спрашиваю у Тэйко. - "Бабася-сан - Хранитель планеты из России", - переводит Тэйко-сан. Я попросил ее перевести всю статью. Она мне милым своим голоском переда- ла все то, что я вчера рассказал журналистам. Про Центр Вселенной, про Марцеллия и экологию. Все так серьезно, с полным доверием. Не успела она дочитать, как открывается дверь и в комнату вбегает че- ловек в сером костюме. Я сразу понял, что наш. Такое у него лицо было. Советское. Дышит тяжело, вспотел. Увидел японцев, что-то им сказал по-японски и ко мне обращается: - Ты как сюда попал? По какой линии? Как тебя зовут? - Позвольте, - отвечаю вежливо. - Мы с вами не знакомы. Предс- тавьтесь, пожалуйста. - Бубликов, - отвечает. - Сотрудник советского посольства... А ты вправду русский? - Прошу вас, господин Бубликов, мне не "тыкать", а называть "на вы". Так естественнее для человеческого достоинства, - говорю, - А оно от возраста не зависит. Это мне Дмитрий Евгеньевич вспомнился, наш историк. Бубликов еще больше вспотел. Вижу - убить меня хочет, но пока не мо- жет. - Назовите вашу фамилию, - говорит грозно. По какой линии вы прибыли в Японию? Где ваш международный паспорт? Я фамилию назвал и даже сказал, где живу. А в Японию, говорю, прибыл по космической линии. - По космической программе? - он не понял. - Какое вы к ней имеете отношение? - Я - Хранитель планеты, - заявляю. - Перестаньте дурака валять, Быстров! - шипит он. - Это не игрушки! Дело пахнет международным скандалом! Совсем меня заманал! Что, вы опять не понимаете? Почему вы наших слов не понимаете? Сейчас все так говорят. "Заманал" - это что-то вроде "на- доел", "сильно пристаешь". - А эти ваши... соратники? Они кто? - спрашивает. Я ему сообщил данные Тимошиной, а с Панасоником, сказал, пусть сам разговаривает. Я, кроме клички, ничего про него не знаю и знать не хочу. - В общем, - говорит Бубликов, - я все сейчас передам по дипломати- ческим каналам. А вы пока собирайтесь. И из страны вас будут выдворять. В двадцать четыре часа. На меня такая злость напала! Как он смеет разговаривать так с Храни- телем планеты! Я дудочку в кармане нащупал. Дай-ка, думаю, выдворю из страны самого Бубликова. И не в двадцать четыре часа, а мигом. Вышвырну его, как котенка, пускай он в своем министерстве объясняется! Но не стал. Пожалел. Выгонят ведь Бубликова из дипломатов. А у него, наверное, семья, дети... - Можете передавать все, что угодно. Не забудьте оповестить наших ро- дителей, они волнуются, - говорю Бубликову. - А уеду я отсюда с соратни- ками не раньше, чем закончу дела по хранению планеты. - Опять ты за свое?! - шипит. - Вы газеты читаете? - спрашиваю. - Вот тут везде написано, что я - Хранитель. - Да они напишут, что ты Иисус Христос! Лишь бы сенсация! Лишь бы деньги заработать! - Напрасно вы так о журналистах дружественной державы, - укоряю я Бубликова. Бубликов плюнуть хотел, но сдержался. Вспомнил, что он дипломат. Опять что-то сказал японцам и ушел. Вот что мне нравится в японцах - так это воспитанность. Не лезут они не в свои дела. У нас бы сразу накинулись: "Что он сказал? Зачем прихо- дил? Чего хочет?". А эти - сидят, улыбаются. Им до лампочки, зачем Буб- ликов приходил. Или делают вид. Тут двери снова распахиваются, входят вчерашние министерские чиновни- ки и приглашают на пресс-конференцию. Говорят, что журналисты из семиде- сяти трех стран хотят со мной говорить. А тринадцать телекомпаний будут наш разговор записывать на пленку. Ну, я, конечно, похолодел, как стаканчик с мороженым. Но виду не по- даю. - Я согласен, - отвечаю сурово.
в начало наверх
Глава 14 ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИЯ Пока меня везли в лимузине на пресс-конференцию, я думал. Понял, что теперь мне не выкрутиться. Японцы меня достали. Раньше я все доказывал, что я - Хранитель. Тратил на это силы и энергию. И нервы; кстати. А мне никто не верил, задвигали меня подальше. Пока в трубу не задвинули. А тут - нате, пожалуйста! Никто бровью не повел. Сразу во всех газе- тах напечатали. Со всех стран сбежались на пресс-конференцию. Говори, мол, Бепс! Мы тебя внимательно слушаем. А что я им скажу?! Короче говоря, привозят меня на машине к какому-то многоэтажному зда- нию из стекла и алюминия. Открывают дверцу. Я выхожу, как президент, и направляюсь к дверям в сопровождении японских чиновников. Хорошо, что Катька хоть куртку подшила, хлястики не болтаются. Но курточка все равно грязноватая и поношенная. Ничего! Пусть видят, что Хранитель шмотками не интересуется. Сзади подкатывает еще один лимузин, из него Катьку с Панасоником вы- саживают. На лимузинах, между прочим, красные флажки Советского Союза и белые с красным кругом - Японии. Я курточку снимаю, остаюсь в школьной форме. При пионерском галстуке. На ладони поплевал, волосы пригладил. Где журналисты? Давайте их сюда! Ввели нас в зал, прямо на сцену, где длинный стол стоит, уставленный микрофонами. А в зале - полно народу с магнитофонами и фотоаппаратами. Телекамеры стоят, яркие лампы светят. Я Панасонику успел шепнуть: - Будешь трепаться, что у нас с вещами туго, - испепелю! Уселись. Мы - в центре, чиновники - по краям. Маленькие наушники на голову на- цепили, чтобы понимать, что. происходит, Главный чиновник встал и начал говорить, по-японски. В наушниках пе- реводят по-русски, чего он там говорит. А говорит он, что вчера, мол, приборы зафиксировали жуткую магнитную бурю, после чего в "саду камней" был обнаружен летательный аппарат в ви- де обрезка бетонной трубы из Советского Союза, а в нем - находящиеся здесь лица. Тут он указал на нас. Поскольку средствами обнаружения Японии, говорит, не было зафиксиро- вано нарушения воздушной или морской границы, то остается предположить, что указанные господа прибыли в Японию каким-то космическим образом. Ру- ководитель экспедиции по имени Бабася-сан утверждает, что является Хра- нителем планеты Земля. Назначен на эту должность Центром Вселенной. Этот факт, говорит главный чиновник, вызвал большой интерес прессы. Поэтому, мол, мы и пригласили вас, господа, на пресс-конференцию. Можете задавать вопросы. И уселся. "Ну, держись Бабася!", - подумал я про себя. Весело стало и горячо, как перед дракой. В первом ряду дядечка с бородкой руку вскинул. Спросил по-английски. - Почему вы решили, что труба из Советского Союза? - слышу перевод. - Потому что во всем мире давно уже применяются трубы из синтетики, - отвечает японец. - Бетон только в СССР. А дальше вопросы посыпались, как из ведра. - На каком принципе работает космический летательный аппарат? - Кто отбирал вас для участия в экспедиции? - Какое у вас задание? - Что хочет передать Катюша-сан сверстницам из Сингапура? Тэйко-сан только успевает вопросы по-русски записывать и подсовывать мне. Я ладошку поднял. - Тихо, господа, - говорю. - Давайте по одному. Смотрю, в зал вбегает Бубликов. Чем-то взволнован. Держит в руках листок бумаги. - Разрешите мне! - кричит. - У меня заявление ТАСС! - Пусть зачитает, - разрешил я. Бубликов встает перед сценой лицом к залу, подносит листок к глазам, как близорукий , и начинает читать: - "Как стало известно в советских информационных кругах, вчера на территории Японии, в городе Токио, обнаружены трое советских граждан: Борис Быстров, Екатерина Тимошина и Виталий Скворцов, причем первые двое являются несовершеннолетними. ТАСС уполномочен заявить, что указанные лица попали в Японию без ведома соответствующих советских органов, сле- довательно, противозаконным путем. Советские органы ведут расследование. ТАСС категорически опровергает слухи, что указанные лица имеют отношение к советской космической программе, и требует немедленного возвращения советских граждан на Родину". Наступила тишина. Журналисты в блокноты строчат. Телеоператор - к сцене и снимает меня крупным планом. Камера у него на плече. А Бубликов перевел дух, вытер платком лоб и говорит: - Наше посольство считает, что притязания пионера Быстрова на хране- ние планеты являются надуманными и беспочвенными. Перед нами несовершен- нолетний авантюрист! Меня прямо подкинуло на стуле! Рука сама в карман полезла за дудоч- кой. Сейчас заброшу Бубликова на Луну! Будет знать, какой я авантюрист! Не успел я ничего сделать, как Катька хватает микрофон и кричит на Бубликова: - Как вы смеете! Нам Марцеллий яичницу жарил! Яичница тоже, по-ваше- му, надуманная? А мы ее ели! Вот ! Бепс правду говорил, а ему никто не верил. Ни школа наша, ни ваш ТАСС!.. Бепс, докажи им! - Ладно, - говорю. - Сейчас узнают... Подойдите ко мне, пожалуйста, - это я Бубликову. Тот подходит к самой сцене, но с опаской. Я поднимаюсь из-за стола, подхожу к Бубликову, смотрю на него со сцены сверху вниз. Потом дудочку достаю, обернутую в Катькину записку с координатами разных городов. - Видели? - говорю. - Сейчас будет фокус-мокус. Набираю я на дудочке координаты города Москвы, приставляю кончик ко лбу Бубликова и задаю радиус - два метра, хотя Бубликов и до ста восьми- десяти не дотягивает. Бубликов застыл, как кролик, смотри на меня снизу. - Ты чего это... - бормочет. Я отскочил от него подальше, чтобы тоже не улететь, да как свисту в дудочку! Шар-рах! Был Бубликов - и нет его! В полу дыра, из сцены полукруглый кусок вы- резан. Края слегка оплавлены и легкий дымок. В зале - мертвая тишина. Все смотрят на то место, где только что сто- ял Бубликов. А ведущий, заикаясь, по-японски спрашивает: - Где... Бубликов-сан? - Бубликов-сан в Москве, - говорю я, пряча дудочку и возвращаюсь на свое место. Да, это было эффектно, я вам скажу!.. Ползала журналистов, как корова языком слизнула. Побежали куда-то, топоча башмаками. Потом я понял, что они торопились сообщения передать в свои газеты. Другая половина дыру фотографирует. Обо мне даже забыли. Вдруг вскакивает Панасоник и давай орать: - Видели?! Все видели?! Вот так он и меня в Японию угнал! Требую отобрать у него оружие! А также прошу политического убежища, потому что возвращаться домой после заявления ТАСС я стремничаю! Пока японцы переваривали слово "стремничаю", которое означало в дан- ном случае "опасаюсь", Панасоник ко мне подбежал, кулаками размахивает. Я быстренько навел на него дудочку, зафиксировал центр шара, отпрыг- нул и - снова свистнул! Панасоник тоже в Москве оказался. Будет знать, как предавать Родину. На полу сцены еще одна дыра образовалась. Сильно я им зал для пресс-кон- ференций попортил. А что делать? - Ну, кто еще хочет?! - заорал я, размахивая дудочкой, как пистоле- том. Главный японец ручки сложил, умоляет: - Бабася-сан, успокойтесь! Сядьте на место, я вас прошу. - Кончай, Бепс, - тихо сказала Тимошина. - Разошелся. Мне сразу стыдно стало. Веду себя, будто я из самого Центра Вселен- ной. Такого себе даже Марцеллий не позволял. Я занял свое место. Японец успокоил журналистов. Пресс-конференция дальше потекла. Дыры в полу прикрыли пластиком. Поднимается женщина. Говорит, что она из итальянского телевидения и очень хотела бы знать, каким образом я собираюсь хранить планету? Что входит в мои функции? Вот и дождался я этого вопроса. Больше всего боялся. Думал, проско- чат. Но отвертеться не удалось. В зале опять все притихли. Я на микрофон смотрю. Микрофон молчит. - Понимаете, - говорю. - Я как раз над этим и думал. - Вот как? - она удивилась. - : У нас, например, когда назначают лю- дей на должность, дают инструкцию. Или работник сам вырабатывает свою программу. А у вас? - И я сам вырабатываю, - сказал я. - Я ее обязательно выработаю, вы не волнуйтесь. Планете плохо не будет. Только вы верьте мне, пожалуйста. Если верить не будете, то я с работой не справлюсь. Когда люди друг дру- гу верят, они дружить могут. Вот как мы с Катюшей. А Панасонику я не ве- рю, так я с ним и не дружу... Вообще, вы знаете, для меня это работа но- вая. Планету хранить... Но она и для всех новая. Мы раньше-то ее не очень хранили. А теперь видим - от нее рожки да ножки остались. Надо бе- речь... Надо потихоньку к свету стремиться, как в Центре, у Марцеллия. Хватит про себя только думать, надо и про зверей, и про птиц. Мы ведь летим куда-то. Некоторые думают, что никуда. Просто в пустоту. А мне больше нравится, если к цели. Вот я вам и говорю как Хранитель - давайте лететь к свету! - И к любви! - это Катюша как крикнет! Не ожидал от нее. Корреспонденты вспышками засверкали. Аплодируют. Я вдруг почувствовал, что устал страшно. Будто мешки с ватой грузил. И сам стал ватный. - Пресс-конференция объявляется закрытой, - сказал японец. - Храните- лю планеты необходимо отдохнуть. Глава15 ЗАМАНЧИВЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ На следующее утро Тэйко-сан опять появилась с пачкой газет - не только японских, но и наших. - Бабася-сан, почитайте "Известия", - говорит. Я раскрыл "Известия" за вчерашнее число, а там на второй странице, в полный рост - "Заявление ТАСС", что вчера Бубликов читал, комментарии специального корреспондента Японии, а чуть ниже - письмо моей мамы в ре- дакцию! Так и подписано "С. Быстрова". Я, конечно, сразу же на мамино письмо накинулся, читаю. А в письме написано, что ее сын, Борис Быстров, то есть я, в последнее время стра- дал нервным расстройством. И даже были случаи психических припадков. Ну, заскоки, понимаете? Мама не сомневается, что, пользуясь этим, реакцион- ные силы вывезли ее сына в Японию. И Катю Тимошину прихватили. Мама вы- ражала протест и требовала вернуть сына на Родину. Я чуть не заплакал. Во-первых, от жалости, во вторых, от обиды. Маму было жалко, а обидно за себя. Конечно, она все своей психиатрией меряет. Ее научили, что у нормального человека не может быть такого желания - хранить планету. А если кто чуть-чуть выделяется, то он - псих! Да разве ж так можно? Тогда и Пушкин - псих! И этот... опять забыл... Данте, вот! - Тэйко-сан, - кричу, - ну скажи, похож я на психа?! - Нет, но вы похож на немножко не в себе, - отвечает. Читаю дальше. Комментарий корреспондента. Он, оказывается, был на пресс-конференции и все успел передать, пользуясь разницей по времени. "Не подлежит сомнению, - пишет он, что Борис Быстров страдает аномалиями умственного и душевного развития, плохо контролирует свое поведение, хо- тя некоторые его способности не до конца объяснены наукой...". Ну, это он имел в виду, когда я Бубликова с Панасоником на Родину за- кинул. Короче говоря, корреспондент предлагал не портить дружественных отно- шений и быстрее вернуть больного мальчика родителям, чтобы они его под- лечили. Понимаете? Я помрачнел. - Что Катя делает? - спрашиваю. - Катюша-сан передает котенка в дар Обществу охраны животных - гово- рит Тэйко-сан. - Молодец, - похвалил я.
в начало наверх
Вскоре приходит Катька, а с нею вместе входят в номер три японца, один из них - в военной форме. Ладошки складывают перед грудью и кланя- ются мне. Я тоже ладошки сложил, поклонился. - Это кто такие? - шепчу Тэйко-сан. - А это, - говорит, - представители фирм и министерства обороны. - Ага, понятно. Кать, ты посиди пока, - говорю Катьке. - Я слушаю вам, господа. Первым военный заговорил. Тэйко-сан переводит Я сначала ничего не по- нимал, потом вник. Японцев надо уметь слушать. Они каждую мысль обклады- вают гарниром вежливых оборотов. Военный японец говорил минут пятнад- цать, а мысль была очень простая: не продам ли я ихнему министерству ду- дочку, поскольку мне она ни к чему и даже опасна? А заплатить они готовы три миллиарда иен. И чековую книжку показывает. Конечно, упаковал он все это красиво: "Вы не сочтите... Если нам бу- дет позволено... Бабася-сан может не сомневаться.,.". Короче, лапшу на уши вешал. - А зачем вам дудочка? - спрашиваю. - Видите ли, нашим экспертам показалось, что этот прибор можно ис- пользовать в целях всеобщего и полного разоружения... "Ага, разоружения! - думаю. - А сами небось космическую энергию хотят себе захапать, чтобы потом нас пугать..." - Нет, - говорю. - Рад бы, но не могу. - Пять миллиардов иен, - набавляет цену японец. Тэйко-сан тут же по- яснила, что на эти деньги я могу купить пару миллионов видеомагнитофо- нов, дом, земельный участок, а на остальное хорошо пообедать в ресторане с русской кухней. - Зачем же мне столько видеомагнитофонов? - говорю. - Нет-нет, не просите. Не продам. Это подарок. Это он сразу понял. Подарок есть подарок, даже в Японии. Начал говорить второй. Он сказал, что понимает мои чувства по отноше- нию к другу, подарившему мне дудочку, поэтому не просит ее продавать. Дудочка останется у меня. Но я могу с помощью его фирмы организовать свой концерн. Фирма меня финансирует, а прибыль будем делить вместе. Японец предложил назвать концерн "Бабася инкорпорейтед". - А чем он будет заниматься, этот концерн? - спросил я. - Грузовыми и пассажирскими перевозками, - отвечает. он, не моргнув глазом. - Мы уже имеем известия, что ваши соотечественники Бубликов и Скворцов благополучно оказались в Москве. Сейчас оба в больнице - с неп- ривычки. Но состояние их удовлетворительное. Наши эксперты полагают, что помощью вашего прибора можно доставлять людей и грузы в любую точку Зем- ли за минимум времени. - Это они правильно полагают... Но я капиталистом никогда не буду, - сказал я. - Простите, а как же вы будете жить здесь, на какие средства? - спра- шивает он вежливо. - А я здесь жить и не собираюсь. Мы домой вернемся, правда, Катя? - говорю Тимошиной. - А то нет! - отвечает она, листая в кресле японский журнал. - Разве вы не понимаете, что после письма вашей мамы-сан, - тут он кивнул на "Известия", - вас на Родине отправят в лечебницу? Я вздохнул. Есть такая вероятность. - Кроме того, учтите, - продолжает он, а сам улыбается сладко-сладко, - вы незаконно пересекли границу с неизвестным нам оружием. Только наша врожденная вежливость позволяет нам вести с вами переговоры и предлагать выгодные условия. Но наше терпение не беспредельно... "Ага! Пугать начал, - думаю. - Дело дрянь. Отобрать у меня дудочку - пара пустков. Даже каратиста присылать не надо. Втроем они вполне спра- вятся". - Ну, а вы что хотите предложить? - спрашиваю у третьего, чтобы время выиграть. - Я продюсер, - говорит. - Предлагаю вам контракт на гастроли по Япо- нии, Европе, США и Канаде. С вашей дудочкой. Тимошина-сан будет вашей ассистенткой... - Фокусы, что ли, показывать? - спрашиваю. - Вот именно. Оплата в долларах. Полмиллиона в месяц. Я на Катьку посмотрел. Она в журнал уткнулась, делает вид, что не слышит. - Подумайте, Бабася-сан, - сказала переводчица. При этих словах в номер вошли двое могучих японцев с бицепсами. Оста- новились у дверей, руки скрестили и на меня смотрят. Покачиваются слегка с пятки на носок. Натуральные японские гангстеры. Как я не подумал! Эти господа сами у меня дудочку отнимать не станут. Можно в международный скандал влипнуть. Вот они мафию и наняли. - Я согласен вести переговоры об использовании прибора только с фир- мой "Тошиба", - говорю. - Желательно с господином Мацуката. Катька на меня радостный взгляд кинула. Поняла с ходу. - Что ж, ваше право, - японцы говорят. - Мы подождем пока. Ладошки перед собой сложили, поклонились, попятились задом в коридор. И мафия попятилась. Тэйко-сан сняла телефонную трубку и стала связываться с "Тошибой". Глава 16 ОБРАТНЫЙ ПУТЬ Когда ехали в машине на фирму "Тошиба", мне грустно сделалось. Вспом- нил мамино письмо в редакцию. Конечно, мама меня любит, о чем разго- вор... Но если любишь, то надо же человеку верить, правильно я говорю? Написала бы она: "Мой сын - Хранитель планеты, и отстаньте все от него! Попал в Японию, значит, так нужно!". Вот это было бы да... Катюша рядом сидела. Сразу заметила, что я губы надул. Девчонки вооб- ще чуткие. Придвинулась ко мне, шепчет: - Ничего, Бепс, вот вернемся, мы им покажем, как планету хранить! - А может, остаться хочешь? - шепнул я. - Накупим электронных игр, будем с утра до ночи играть... Она как отпрыгнет от меня. Глаза круглые. - Да ты что! А мама?! - Мама думает, что я больной. - Передумает. Маму не выбирают. Какая есть, такая есть... Ничего, мы им простим... - Катька отвечает рассудительно. Мы друг к дружке склонились и стали план вырабатывать. Тэйко-сан впе- реди сидела. Ушки свои японские навострила, но мы тихо шепчемся, она ни- чего не слышит. Самое главное, надо было сработать четко. Я незаметно еще в машине на дудочке координаты Ленинграда поставил и положил дудочку в карман, под руку. - Следи за мной, - наставляю Катьку. - Как только я скажу "гуд бай" - ты уж ни секунды не медли. - За меня не бойся, - Катька говорит. Приехали на фирму. Японцы к дверцам подбегают, распахивают, ведут ку- да-то... Я дудочку в кармане сжимаю, даже пальцы вспотели. Представляют нас директору, или кто там он у них - не знаю. Снова вежливые обороты. А я их уже не слушаю, мне бы только до ПИНГВИНА доб- раться. - Хочу говорить с господином Мацуката, - заявляю. Опять нас ведут по коридорам и приводят в электронную лабораторию. Наконец я этого Мацукату увидел. Маленький такой японец, довольно моло- дой. - Я намерен с вами сотрудничать, - говорю ему. - Только покажите сна- чала, над чем вы работаете. Катька рядом со мною, ни на шаг не отходит. Но и сопровождающие тоже не отходят ни на шаг. Мацуката повел нас в соседнюю комнату. Смотрю, а там на пластиковом столе, в окружении каких-то приборов, топчется мой Глюк. Исхудал, бед- ный, глаза тоскливые и нервные. Японцы его рентгеном просвечивают. На экране - что-то невообразимое. Какая-то электронная схема, сложней, чем в телевизоре. - В настоящее время, - говорит Мацуката, - мы исследуем сложный электронный прибор. Судя по всему, это некий передатчик, но зачем он сделан в форме пингвина и на каком принципе работает - пока загадка. - А где вы его взяли? - спросил я как бы между прочим. - Мы Получили его по обмену от дружественной фирмы, - ответил Мацука- та. "Вот врет! - думаю. - Это Панасоник-то у них - дружественная фирма?!" - Мы могли бы, - говорит, - заняться также исследованием вашего при- бора... - Ну что же, господа, - начал я важно, а сам ближе к ПИНГВИНу подби- раюсь. - Ваши деловые предложения очень заманчивы. Они вполне в духе японского гостеприимства. Однако, вы сами понимаете, их надо хорошо об- думать... Я уже был рядышком со столом, на котором стоял ПИНГВИН.И не успели японцы опомниться, как я схватил ПИНГВИНа в охапку и прокричал скорого- воркой: - Я у себя дома подумаю, хорошо? ПИНГВИН мой, учтите! Спасибо за вни- мание! Гуд бай! Катька ко мне бросилась, я ее сграбастал, мы пригнулись к полу, сжа- лись в комочек. Я молниеносно выхватил дудочку и дунул в нее... Радиус пространства, которое я хотел отправить домой, был совсем ма- леньким. Я его заранее выставил, чтобы не дай бог, кого-нибудь из япон- цев не прихватить. Или кому-нибудь ногу не оттяпать. Поэтому мы и сгруп- пировались. Раздался шип, треск, грохот. Прощай, Япония! Прощай, котенок! Я успел увидеть перекошенное лицо Тэйко-сан - и мы исчезли. Очень бы хотелось посмотреть на японцев, как они на это среагировали, но - увы! Мы домой отправились. Прилетаем через секунду в Ленинград и - попадаем в шкаф! Во дела! Тут нам повезло меньше, чем в "саду камней". Барахтаемся в каких-то тряпках, платьях, костюмах... Ничего не понимаем, темно... Вдруг дверца распахивается, мы вываливаемся на пол. И тут же - дикий крик! Кричала девочка лет шести. Она сидела за столиком рядом со шкафом, что-то рисовала, а тут мы вывалились с ПИНГВИНОМ. Каждый бы испугался. Смотрю - квартира незнакомая, девочка тоже мне абсолютно неизвестна. И орет вдобавок. Не успели мы опомниться, как в комнату вбежал человек в брюках и в майке. Наверное, папа девочки. - Что такое? Почему ты... Тут он нас увидел. И остолбенел, конечно. - Вы кто такие? Что здесь делаете? А я так обрадовался, что он на русском говорит, а значит, мы дома, что даже хотел его расцеловать. Бросился к нему, руку протягиваю. - Мы из шкафа! - кричу. - То есть из Японии! Понимаете? Тут его тоже перекосило, как Тэйко-сан. На ПИНГВИНа обалдело посмот- рел, к шкафу кинулся. Распахнул обе дверцы, а там - ужас! Весь их гарде- роб сильно попорчен. Ведь мы же своим пространством ихнее пространство выжгли! А в нем костюмы были, платья. Остались одни ошметки. Причем ви- сящие на плечиках. Полпиджака, кусок свитера, юбка с выжженным полумеся- цем... Дядька аж зарычал! Кинулся к двери, кричит: - Ксения, вызывай милицию! Быстро! Я их подержу! - Что случилось?! - откуда-то женский крик. В общем, переполох. Прибежала тетенька, заголосила, потом она приня- лась по телефону милицию вызывать. Дядька нас сторожит, жена в трубку объясняет, что у них в шкафу завелись преступники из Японии... Девочку они, слава богу, увели в другую комнату. Вскоре приехали милиционеры, осмотрели шкаф с одеждой, спросили, от- куда мы взялись. Я сказал, чтобы они позвонили в министерство иностран- ных дел. Что там про нас знают. - Ладно, поехали в отделение, - лейтенант вздохнул. - Покою нет от этих неформалов. Очень обидно мне стало. Почему-то казалось, что на Родине должны цве- тами встретить. Ведь мы с победой вернулись. ПИНГВИН снова наш, и можно спокойно хранить планету! А тут опять разборки начинаются! - Смываться будем, - шепчу Катьке. - Не отходи от меня. А сам уже дудочку в кармане настраиваю на отклонение гравитации. Вы- вели нас во двор. Стоит милицейская машина. Нас подвели к ней сзади, стали дверцу открывать. И тут я достал дудочку, Катька сделала ко мне шаг, и я свистнул. Мгновенно вокруг нас с Катькой возник светящийся шар. Мы оторвались от земли и в этом шаре поплыли. - Стой! - лейтенант закричал. Но было уже поздно. Мы поднимались все выше. Милиционеры задрали го- ловы, у них даже фуражки попадали - мы были на уровне восьмого этажа. Приятно лететь в невесомом шаре! Правда, страшновато немного. Внизу
в начало наверх
дворы и улицы, дома, деревья, а ты плывешь, как семечко одуванчика по ветру, и светящийся мир слегка потрескивает электричеством. - Куда полетим? - спросила Катя. - Летим к Дмитрию Евгеньевичу. Надо все разузнать, - сказал я и нап- равил кончик дудочки к Петроградской стороне, а мы в этот момент над Ва- сильевским островом летели. Мимо нас проплыл золотой ангел на шпиле Пет- ропавловской - вблизи он оказался огромным. Я направил кончик дудочки вниз, и мы приземлились в парке вблизи памятника "Стерегущему". В парке было пусто и темно. Мои часы с телевизором показывали ПОЛОВИ- НУ девятого вечера. Глава 17 РАЗГОВОР С ИСТОРИКОМ Дмитрий Евгеньевич чуть не прослезился, когда нас увидел. Засуетился, пальтишко с Катьки снимает. - Дети вернулись... - бормочет. - Счастье-то какое! Я так за вас вол- новался. Живы-здоровы... И с ПИНГВИНом... Он проводил нас в кабинет, крикнул жене и дочери, чтобы нас покормили быстренько. В кабинете поставил перед ПИНГВИНом книгу "Наполеон Бона- парт", чтобы птицу подпитать информацией. Нас с Катькой, на диван уса- дил. - Ну рассказывайте! Здесь ходят дикие слухи. А жена с дочкой уже котлеты несут с макаронами, чай, бутерброды с сы- ром... Мы с Катькой как накинемся! Давно нормальной еды не видали. В Японии все крабы да кальмары. - В общем, все в .порядке, - говорю я, а сам жую. - Японцы отнеслись к нам неплохо, хотя и пытались купить с потрохами... - Вот-вот! Этого я и боялся! - воскликнул Дмитрий Евгеньевич. - Но мы не поддались и удрали! - сказал я. - Они со мной тоже долго беседовали, чтобы я на Бепса повлияла, - вдруг призналась Тимошина. - Что же ты им отвечала? - заинтересовался историк. - Я сказала, что лучше у себя дома в бетонной трубе сидеть, чем у них в Японии - в видеобаре! - Это ты правильно, Катюша... Хотя и дома лучше было бы - не в трубе сидеть. Надоели эти трубы... - проворчал Дмитрий Евгеньевич. - Давай- те-ка рассказывайте подробно. С самого начала. И я ему рассказал с самого начала: и про "сад камней", и про отель, и про пресс-конференцию... Смотрю, у нашего Дмитрия Евгеньевича глаза опять стали влажными. За платком в карман полез. - Я читал твои слова в "Морнинг стар", - говорит. - Это газета анг- лийских коммунистов, я ее регулярно читаю. Порадовался за тебя. Действи- тельно, дело это новое - планету хранить. Не грех и поучиться... - А в наших газетах печатали? - спрашиваю. - Нет пророка в своем отечестве, - опять вздохнул историк. - Чего? - спросили мы с Тимошиной разом. - Пока не видел, - сказал он. Ну, я дальше рассказываю, как отправил домой Бубликова с Панасоником, японцам сцену попортил... Дмитрий Евгеньевич улыбается, головой качает. Я и про фирму "Тошиба" рассказал, как мы оттуда деру дали, и, наконец, как от милиции улетели. - Вот мы и здесь, - говорю. - А у вас какие новости? Дмитрий Евгеньевич нам поведал, что после нашего отлета в Японию тру- бы с пустыря убрали. Включая и ту, нами испорченную, из которой мы кусок прихватили. В школе со всеми беседовали - с учителями и ребятами: не имел ли я намерений бежать за границу. Когда узнали из японских газет, что мы с Тимошиной там, маму срочно попросили написать письмо в редак- цию... - А что я больной, ее тоже попросили написать? - спросил я. - Нет, это она сама, - сказал Дмитрий Евгеньевич. У меня на душе совсем муторно стало. Как представил, что опять при- дется всем доказывать, что я не верблюд... Ох-хо-хо... Историк на часы посмотрел. - Давно вы из Японии? - спрашивает. - Часа не прошло, - говорю. - Прекрасно. Давайте-ка по домам. Здесь, вероятно, еще не знают о ва- шем исчезновении из Токио. Но скоро узнают. Вам надо поговорить с роди- телями, пока не явятся из министерства, редакций и еще откуда-нибудь. Нужно родителей убедить. - Как же их убедишь? - спрашиваю. - Вот уж не знаю. Покажешь маме ПИНГВИНа, расскажешь обо всем. Должна же она понять, что у тебя такая миссия! - Дмитрий Евгеньевич, пойдемте со мной. Вам она больше поверит, - взмолился я. Историк насупился, помолчал. - Боренька, вы должны меня понять, - он опять на "вы" перешел. - Вы уже не тот Боря Быстров, что были два месяца назад, когда впервые приле- тел Марцеллий. Вы сделали первый шаг на пути к Хранителю. Вы сказали ми- ру, как собираетесь нашу планету хранить. Вы сказали, что на ее звездном пути есть цель... - Я это сказал? - испугался я. - Да, именно так было написано в "Морнинг стар"... И вы хотели бы уз- нать эту цель. Вы показали миру, что вас не интересуют деньги, почести, райская жизнь... - Когда я. это показал? - испугался я. - Ну вы же вернулись домой! - рассердился историк. - Вы вернулись к себе, и вам здесь тоже предстоит на каждом шагу доказывать истинность вашего призвания. И никакие поводыри вам не нужны! - Дмитрий Евгеньевич, я не понимаю! Вы как-нибудь попроще! - взмолил- ся я. - Не могу я тебя за ручку водить! - опять рассердился историк. - Сту- пай к маме и действуй сам. И дальше сам! Сам! Понимаешь? Я могу тебе только что-то посоветовать, но ты сам должен решать - следовать моему совету или нет. Вот так. Я задумался. Со стены смотрел на меня портрет бородатого старика, от- ца Дмитрия Евгеньевича, бывшего Хранителя планеты. И Пушкин, и Толстой, и Данте смотрели на меня со стен, будто чего-то ждали от меня. Я встал. - Катюша, иди домой, поговори с мамой. А я пойду к своим... Нам долж- ны поверить. - Я вам советую оставить у меня дудочку Марцеллия, - сказал историк. - Мало ли... У вас могут ее попросить... Отобрать... - Хорошо, я согласен. - Борька, как же они нам поверят... без дудочки? - спрашивает Катюша. - Я Хранитель, Катя. В меня должны поверить без волшебства, - сказал я. Я посадил ПИНГВИНа в картонную коробку, которую принес Дмитрий Ев- геньевич, и мы с Катей ушли. Расстались мы на нашем пустыре. Бетонных труб и в самом деле уже не- было, площадку разровняли бульдозерами и даже воткнули кое-где чахлые деревца. Я на минутку включил телевизор в часах. Шла программа "Взгляд". Ведущие говорили о нас с Катькой и обещали связаться с корреспондентом в Японии, чтобы он рассказал, как мы там себя ведем. Но мы были уже здесь. Дома. ФИНАЛ ОТ АВТОРА ... Вот все, что рассказал мне Хранитель ночью в пустом грузовом лиф- те, остановившемся между этажами нашего кооперативного дома. Когда он закончил, я машинально взглянул на часы. Было половина шестого утра. Мы оба уже сидели на полу, привалившись спинами к стенкам лифта. ПИНГВИН в коробке упорно читал журнал "Нева". Хранитель зевнул. Мне тоже очень хотелось спать. Я пережил вместе с Хранителем его историю, и сейчас наступило расслабление. Недоверие и тревога сменились уверенностью в том, что все идет правильно и в Храни- теля можно верить. И мы задремали. Как солдаты после боя перед новым боем. Проснулись мы, наверное, часа через два от громких звуков, доносив- шихся снаружи. Кто-то бегал по этажам, переговаривался, до нас донеслась громкая фраза: - Лифт не работает! - Так пошлите за механиком! - приказал чей-то голос. - Товарищ майор, прочесывание микрорайона закончили. Никого не обна- ружено! - доложил кто-то. - Не мог же он сквозь землю провалиться! Я понял, что ищут Хранителя. И он это тоже понял, но не испугался, только протер ладонями лицо, вздохнул и поднялся на ноги, готовый к но- вым испытаниям. Вдруг лифт дернулся и поехал вверх. Он остановился на одиннадцатом этаже. Мне нужно было выходить. Поколебавшись немного, я спросил: - Можно, я поеду с вами? - Вы хотите подтвердить мои слова? - усмехнулся Хранитель. - Нет. Я хочу узнать, чем это кончится. У каждого из нас своя работа, - сказал я. - Пожалуйста, - он нажал кнопку шестнадцатого этажа. Мы вышли из лифта - Хранитель нес коробку с ПИНГВИНом под мышкой. На площадке шестнадцатого этажа дежурили два милиционера. Они перег- лянулись, увидев нас, но ничего не сказали, а молча пошли за нами к две- рям квартиры Хранителя. Дверь была распахнута. На площадке курил молодой человек в костюме и при галстуке. Он поспешно затушил сигарету и вошел вслед за нами в при- хожую. Квартира была полна народу: милиционеры, люди в штатском с фотокаме- рами и без, пионеры. Я догадался, что молодая дама в очках - учительница Татьяна Ильинична, а высокая девочка рядом с нею - Дуня Смирнова. В прихожей к Хранителю бросилась девчонка с короткой стрижкой. - Бепс, ты нашелся! - Погоди, Катя, - тихо сказал ей Хранитель и вошел в комнату. На диване сидела мама Хранителя с мокрой тряпкой на лбу. Врач в белом халате измерял ей давление. По обеим сторонам дивана стояли могучие санитары в белых халатах, скрестив на груди волосатые руки. - Мама, - сказал Хранитель. Она бросилась к нему волоча за собой приборчик для измерения давле- ния, обняла, зарыдала... Мокрая тряпочка свалилась с маминого лба на ма- кушку Хранителя. Врач в растерянности топтался сзади, будто привязанный к маме резиновой трубочкой фонендоскопа. - Господи, Бабася, как ты похудел! На тебе лица нет... Тебе нужно не- медленно лечиться, мы тебя поставим на ноги... Мальчик мой, - шептала мама. Могучие санитары сделали шаг вперед. - Ну скажи мне, что все прошло, все кончилось... Я не могу так. Ты был таким славным, нормальным мальчиком, и тут эта болезнь... - мама плакала и целовала Хранителя. - Все кончилось, мама, - сказал он. - И слава богу! Я так рада... - Мама уже улыбалась сквозь слезы. - Наконец-то ты взялся за ум. К ним подошел человек, который курил на лестнице, и вежливо прогово- рил: - Извините, Светлана Викторовна, нам необходимо переговорить с вашим сыном. - Нет-нет, только не сейчас, - мама заслонила собою Хранителя. - Вы же видите, мальчик выздоровел, но он очень устал. Потом, потом! - Мама, я не понимаю тебя. Что значит "выздоровел"? спросил Храни- тель. - Ну ты же больше не будешь... это самое... говорить, что ты хранишь планету? - Говорить не буду, - кивнул он. - Я буду ее хранить. Тут все заволновались, Дуня выкрикнула: "Вот! Вот! Он не исправился! Что я говорила!". Мама отшатнулась от Хранителя, кинула взгляд на врача. Врач поднял руку. - Тихо, товарищи!.. Борис, я тебя правильно понял? Ты по-прежнему ут- верждаешь, что у тебя есть... миссия? - строго спросил он. - Есть, - вздохнул Хранитель. - Но вы только не волнуйтесь. .Это я сделаю сам. Я сам разыщу важное для планеты и сообщу нашим друзьям в Центре Вселенной. Врач сделал знак санитарам. Те двинулись к Хранителю. - Боже мой... Немедленно на обследование, - сказала мама. - Стойте! - вдруг закричал Хранитель. Он нагнулся к коробке, стоявшей у его ног, и вытащил оттуда ПИНГВИНа. Птица осмотрела присутствующих и похлопала крыльями. - Дайте мне, пожалуйста, бумагу и карандаш, - шепнул мне Хранитель.
в начало наверх
Я быстро извлек из портфеля блокнот, вырвал из него лист и протянул Хранителю вместе авторучкой. Он наклонился над коробкой, повернул ее бо- ком и, положив на нее листок, размашисто начертал: "Марцеллий! Мама мне не верит!". Потом подумал, зачеркнул и написал новую фразу: "Марцеллий! Мама не верит в меня!". Листок он положил перед ПИНГВИНом. ПИНГВИН наклонил говолу, слегка скосив ее вбок, и взглянул на лист бумаги. Все замерли, наблюдая за этой сценой. Прошло несколько секунд, и вдруг за окнами будто стало всходить солн- це. Золотой свет лился с небес - теплый, мягкий, переливающийся всеми оттенками желтого и оранжевого. Он проник и в комнату, окружив всех сла- бым золотистым сиянием, отчего лица у присутствующих сделались добрее и мягче. И я понял, что это разум в виде света проник к нам из Центра Вселен- ной, чтобы предотвратить беду. Я увидел всех нас такими, какими мы могли бы быть, если бы добрались до света. Золотой свет пронизывал нас насквозь. Высвечивая в наших лицах что-то такое, что обычно никому не видно, что прячется в нас так глубоко, так глубоко... Это, я вам скажу, было потрясение! Так продолжалось с минуту. После чего мягкий и глубокий голос, воз- никший будто из пустоты, произнес с легким печальным укором: - В детей нужно верить... Запомните: в детей нужно верить... Наверное, это было для планеты самым важным. Свет померк также незаметно, как появился - наши друзья из Центра ос- тавили нас размышлять. И все тихо, как-то бочком, стараясь не смотреть друг другу в глаза, потому что было стыдновато, разошлись из квартиры, оставив Хранителя на- едине с родителями. Я потом прочел в газетах, что еще целых два часа на планете был мир и покой. Александр Житинский ЛЕСТНИЦА роман * Глава 1 Этажи * Глава 2 Наденька * Глава 3 Сон Пирошникова * Глава 4 Георгий Романович * Глава 5 Старуха * Глава 6 Неудавшийся побег * Глава 7 Все в сборе * Глава 8 Разговор за чаем * Глава 9 Зеркальная стена * Глава 10 Ночь * Глава 11 Новая жизнь * Глава 12 Толик * Глава 13 Комната Ларисы Павловны * Глава 14 Наташа * Глава 15 Черный ход * Глава 16 Скандал в благородном семействе * Глава 17 Праздник * Глава 18 История Наденьки * Глава 19 Голос * Глава 20 Кладовая * Глава 21 Восхождение Глава 1 Этажи В тот день белая луна стояла в небе, с утра наконец-то ударил моро- зец, и деревья оделись хрупким инеем. Слава Богу, кажется, наступила зи- ма. Впрочем, начнем с того, что молодой человек вышел из квартиры на лестницу, где было темно. Касаясь пальцами стены, он спустился вниз, на площадку четвертого этажа. Споткнулся о цинковый бак и выругался. Ему не понравился этот бак и запах гнили; вообще лестница ему тоже не понрави- лась, поскольку была старая, деревянные накладки на перилах делись Бог знает куда, а главное, молодой человек никак не мог приспособиться к длине пролетов. Когда ему казалось, что ступенька последняя, он делал шаг на плоскость, но нога проваливалась, а сердце замирало. Он спустился еще ниже. Где-то внизу засветилась электрическая лампоч- ка, но когда он, перегнувшись через перила, попытался увидеть площадку первого этажа, оказалось, что до нее еще далеко, а лампочка высвечивает лишь несколько ближайших пролетов. На стене мелом был нарисован корабль с тремя мачтами, но без парусов; потянуло откуда-то сквозняком - влаж- ным, с мелкими каплями дождя - как они сюда прилетели?.. Молодой человек опустил руку в карман пальто и нашел там сигареты, причем пачка оказа- лась нераспечатанной. Спичек, однако, ни в одном из карманов не было, и он сунул сигарету в рот, надеясь прикурить у какого-нибудь встречного. Молодой человек впервые вышел из незнакомой квартиры и опять-таки впервые спускался по этой темной лестнице. Как он попал сюда - а он попал сюда не далее как вчера вечером, - мы еще узнаем, а теперь, пока молодой человек спускается, у нас есть время с ним познакомиться. Звали его Владимир Пирошников. На вид ему было лет двадцать шесть - двадцать семь, не больше. Говорили, что он работает осветителем в ка- ком-то не то театре, не то дворце культуры, но говорили это давно, а за тот срок, что прошел с тех пор, он, вполне возможно, успел переменить несколько мест службы. Об этом можно судить по тому, что до того как поступить осветителем, он был последовательно студентом, солдатом, вах- тером, снова студентом и, наконец, продавцом книг с лотка в подземном переходе у Гостиного двора. Он был начитан, имел аналитический ум, который позволял ему трезво оценивать свое положение в обществе и не питать на этот счет никаких ил- люзий. Он твердо знал, что та незначительная и, по правде сказать, слу- чайная деятельность, которой он занимался, - явление временное и прехо- дящее, что в будущем образуется другая, более устойчивая и плавная жизнь, но как именно она образуется - ясного отчета он себе не отдавал. Впрочем, довольно скоро он осознал, что вообще все временно и прехо- дяще, и это позволило ему спокойней смотреть на свой порядком изломанный жизненный путь. Иногда он даже приходил к мысли, что не будет никакой особенной беды, если он не достигнет сколько-нибудь заметного положения в обществе и вообще не достигнет того, что при тщательном рассмотрении можно было бы выдать за цель его существования. В последнее время наш герой все чаще страдал, испытывая вялость, раздражительность и прочие признаки дурного расположения духа, которые посещали его обычно по утрам после какой-нибудь очень уж бестолковой но- чи, когда он за считанные часы знакомился с десятком людей, большинство из которых не мог наутро и вспомнить, попадал в чужие дома, вел длинные и, казалось, вполне интеллигентные разговоры, а напоследок, как правило, неумело, а потому и неудачливо приставал к женщинам. Вот и вчера... Господи, но что же было вчера?.. Пирошников спустился еще ниже и в редком свете, падавшем из высокого окна, расположенного метрах в двух над площадкой, увидел кошку. Рядом с кошкой находилась перевернутая полиэтиленовая крышечка от банки. В кры- шечку было налито молоко, и кошка собиралась приступить к завтраку. Пи- рошников вспомнил, что он и сам давно не ел, и у него даже мелькнула мысль - выпить это молоко, поскольку крышечка выглядела очень аккуратной и чистой. Но он не сделал никакого движения к молоку и прошел дальше. Лестница была пустынна. Доносились, правда, из-за прикрытых дверей запахи дешевой кухни: картофеля, жаренного на постном масле, яичницы; один раз даже аромат кофе уловил нос Пирошникова, но на самой лестнице, исключая баки для мусора и встреченную кошку, ничего больше не было. Словом, ничто не указывало на последующие странные события. Все выг- лядело исключительно мирно в этот утренний час - какой именно, Пирошни- ков точно сказать не мог, поскольку часов у него не было. Он достаточно привык уже к темной лестнице и перестал ее замечать, и она также перестала действовать не него угнетающе. Мысли его приняли другое направление. Он стал восстанавливать в памяти события вчерашнего дня, стараясь добраться возможно далее - к моменту, начиная с которого, как ни вспоминай, ничего больше не вспомнишь. Что-то торопило Пирошникова поскорее добраться до этого момента, что- бы объяснить себе некоторые частности сегодняшнего утра: где, например, он находится, далеко ли от дома и от работы; почему, несмотря на полную неизвестность относительно своего местопребывания, мысли его все время тянутся к чему-то приятному и согревающему душу. Он даже предпочел бы сразу вспомнить это приятное, но чувствовал, что так ничего, пожалуй, не выйдет, - надо по порядку. Итак, сначала было общежитие его приятелей-студентов - небольшая ком- ната с четырьмя кроватями, столом и шкафом, который стоял прямо перед дверью, так что в комнату приходилось протискиваться боком; очевидно, это была мера предосторожности от нежданных посещений, а впрочем, стоять шкафу более было негде, потому как у стен располагались кровати. Пирош- никову доводилось бывать здесь не раз, приходилось изредка и ночевать на голом матрасе, положенном на пол, накрываясь при этом сверху другим та- ким же, из которого, бывало, сыпалась труха, так что утром плечи и грудь оказывались припорошенными ею. Вчерашний вечер начался как обычно и посвящен был празднованию сти- пендии, полученной тремя из четырех приятелей. Собственно, сам вечер не выделялся из других подобных вечеров, поэтому Пирошников перескочил сра- зу к его окончанию - окончанию именно на этом месте, в общежитии, - ибо компания часов в десять вечера, когда все решительно магазины в городе уже закрылись, перешла в ближайшую шашлычную. Там дело приняло уже серьезный оборот, и вот с тог момента память Пирошникова начала как бы заикаться, четко и по нескольку раз восстанавливая одни эпизоды и, нап- ротив, совсем пропуская другие. Тут мы вынуждены прервать повествование о вчерашнем вечере, чтобы снова вернуться на эту подозрительно длинную и темную лестницу и отме- тить первую на ней странность. Пройдя несколько лестничных маршей, Пи- рошников опять увидел кошку, точь-в-точь похожую на первую, мало того - перед этой новой кошкой стояла точь-в-точь та же крышечка, правда на этот раз без молока, что было ясно видно в таком же рассеянном и сером свете, падавшем из подобного же окна. Забавное совпадение! Если бы мысли Пирошникова не подошли сейчас к тому главному во всей вчерашней истории, которое окрасило сегодняшнее утро в столь приятный цвет, он, скорее всего, обратил бы внимание на этот факт и на то, что кошка была не просто похожа на ту, встреченную ранее, - нет! - она была похожа как две капли воды, страшно сказать - это была та же самая кошка! Но молодой человек отметил кошку как бы про себя, потому что мыслями он был далеко - на деревянном мосту, ведущем к Петропавловке, куда он попал уже в полночь, и он был там не один. Появлению Пирошникова на мосту предшествовало маленькое приключение, которое необходимо изложить, ибо в нем как нельзя лучше отразилось ны- нешнее разболтанное и, прямо скажем, безответственное состояние души на- шего героя. Детали приключения сохранились в памяти Пирошникова весьма выпукло - именно потому, что пережиты были острые ощущения. Компания, о которой уже упоминалось, нашедшая себе приют в дешевой шашлычной неподалеку от общежития, под занавес решилась на "соскок", как именуется на городском молодежном жаргоне внезапный уход из ресторана, кафе, шашлычной или иного заведения, обслуживаемого официантами, без оп- латы выпитого и съеденного за вечер. Дело это не очень простое, в осо- бенности зимою, когда за любителями бесплатных угощений присматривают не только официанты, но и гардеробщики, - ведь надо не спеша выйти из зала, сдать номерок, а затем чинно и благородно одеться, испытывая не совсем приятное ощущение, будто тебе вот-вот выстрелят в спину. Однако, по всей видимости, в этом ощущении и состоит своеобразная прелесть подобных по- бегов для хмельных компаний. И добро бы имелась крайняя нужда! Не было бы денег, чтобы распла- титься, или бы выказывался этим не совсем законный протест против дурно- го обслуживания - так нет же! У приятелей Пирошникова деньги были, а прикрепленная к столику официантка отличалась разве что стойким равноду- шием к посетителям, что вовсе не редкость. Она надолго и часто исчезала за потертыми плюшевыми портьерами, прикрывающими вход в кухню, а когда появлялась, неся у огромной груди поднос с шашлыками и графинчиками, то даже не удостаивала компанию взглядом.
в начало наверх
Может быть, именно это обстоятельство, а скорее, желание покуражиться и выкинуть нечто из ряда вон выходящее навело молодых людей на подозри- тельную идею. Цветущий вид официантки делал неуместной жалость к ней; компания быстро и весело договорилась, что тридцать - сорок рублей, на которые официантка будет "наказана", а для нее - сущая мелочь. Подогреваемые этой мыслью, четыре человека из пяти, в том числе и Пи- рошников, снялись со своих мест, дождавшись момента, когда официантка в очередной раз уплыла за плюшевые портьеры. В гардеробе они предъявили пять номерков, стараясь шутками и перемещениями запутать старика гарде- робщика. Таким образом куртка оставшегося за столиком заложника тоже бы- ла прихвачена, и Пирошников, спрятав ее под полою своего пальто, первым выскользнул из шашлычной. Сердце гулко стучало, вспотела ладонь, прижимавшая куртку приятеля к животу... - мысль у Пирошникова была одна: уйти как можно быстрее и дальше. Беглецы расположились в заснеженном сквере напротив, из которого была видна дверь шашлычной. Все притихли, сидя на спинках холодных скамеек и покуривая. Через три минуты дверь распахнулась, и из шашлычной выбежал заложник в расстегнутом пиджаке. Галстук выбился на сторону и развевался на ветру при беге. Через несколько секунд он был уже с приятелями и, дрожа от возбуждения, натягивал куртку. Тут же из шашлычной выскочила официантка в белом переднике и с кокош- ником, засвистела в милицейский свисток. Следом вылетел молодой официант при бабочке, повертелся у дверей, вглядываясь в ночную улицу, но никого не обнаружил... Приятели же Пирошникова, да и он сам, уже не видели это- го официанта, потому что при первых трелях свистка бросились врассыпную. Пирошников, пробежав квартал, остановился и увидел, что он один. И сразу же пережитое волнение, заставившее Пирошникова на несколько минут собраться внутренне и протрезветь, внезапно обратилось в расслаб- ленность. Молодому человеку до крайности мерзко сделалось на душе - не то чтобы от раскаяния, но от полной бессмысленности поступка, за которой увиделась вдруг и бессмысленность всего вечера, разговоров, желаний... - больше того: бессмысленность последних лет его жизни, осознаваемая им пока еще неясно, но неотвратимо. Пирошников побрел по незнакомой улице, уже почти не помня себя, опус- тив голову... побрел почему-то по направлению к шпилю Петропавловского собора, мерцавшему вдалеке между домов. Опьянение снова одолевало его. Последняя яркая картина, увиденная им как бы со стороны, была такова: он стоит на мосту в распахнутом пальто, шарф длинным концом свисает из кармана; кажется, он без шапки (однако куда делась шапка?) и смотрит в темную воду, где отражается луна. А рядом с ним в двух шагах, перегнув- шись через те же перила, смотрит на отраженную луну женщина в белой ша- почке... Снова обидный провал! Пирошников помнил эту шапочку, пожалуй, лучше всего - такая она была мягкая и пушистая; хотелось даже потрогать ее руками, погладить... - но лица женщины он не помнил напрочь. Только длинные волосы из-под шапочки, спадавшие на неопределенного цвета шубку. Однако сейчас важно было вспомнить, что она говорила и что говорил он, и как вообще завязалась эта беседа - а он точно помнил, что беседа была, - хотя вид Пирошникова да и время были не самыми подходящими для нее. Ах этот вид!.. Всякий раз, знакомясь с женщинами, Пирошников стыдился потертости и, если хотите, затрапезности своего костюма, к которым до- бавлялись неряшливость и, что хуже всего, - следы давнего блеска. Например, его ботинки, хотя и были выпуска какой-то иностранной фир- мы, имели весьма поношенный и грязный вид, чему, конечно, способствовала слякотная погода, а самое неприятное было то, что Пирошников явственно ощущал дырку в носке на месте большого пальца, - дырку, которую никто видеть не мог, но которая постоянно портила ему настроение и, казалось, заявляла о себе на весь свет. Пальто Пирошникова тоже, будучи модного покроя и не без шика, потерлось на плечах и у карманов, а пуговичные петли разболтались и разлезлись до ужаса, так что любое неосторожное движение легко могло распахнуть полы, и тогда взору являлась подкладка, прорванная в нескольких местах, в особенности снизу, где одна дыра выхо- дила прямиком в карман, делая последний решительно непригодным к упот- реблению. Все эти мелочи не так уж бросались в глаза, но Пирошникову казались непростительными и, несомненно, не допускающими не только бесед с женщи- нами, да еще в ночной час, но и самой мысли о подобных беседах. Тем не менее беседа все-таки возникла, хотя предмета ее молодой чело- век в памяти не обнаруживал. Зато наконец обнаружилась в памяти шапка и история ее исчезновения. Она проливала какой-то свет на беседу. Может быть, именно с шапки все и началось. Во всяком случае, Пирошников вдруг вспомнил, что поначалу он был в шапке, но потом, желая привлечь к себе внимание (об этом он подумал не без смущения), он снял ее с головы и опустил за перила. Шапка поплыла по воде и скрылась в темноте, а Влади- мир сказал, обращаясь вроде бы к самому себе, что так, мол, гадают в ночь на Ивана Купалу (он когда-то видел в кино, как девушки пускают вен- ки по течению, но теперь все перепутал, что совершенно простительно). На что он рассчитывал? Теперь-то, спускаясь по лестнице, он понимал, что последующее поведение женщины, в сущности, совершенно необъяснимо. Она не испугалась, не побежала прочь, а, повернувшись к Пирошникову, сказала что-то такое, чего он опять-таки не мог припомнить. Кажется, она сказала так: - Вы смешной, но только не надо смешить нарочно, а то получается глу- по, ведь правда? Вот эту вопросительную интонацию в конце только и помнил достоверно Пирошников, вся же остальная фраза, по всей вероятности, была придумана им сейчас самостоятельно. Так или иначе, начало нити нашлось, и Пирошников осторожно, чтобы не оборвать, принялся вытягивать ее из памяти. Своими словами женщина, как ему хотелось верить, приглашала его продолжить разговор, причем в ее словах Пирошникову почудилась доброжелательность. Он было подумал, что она... словом, он нехорошо подумал, но быстро отогнал эти мысли, тем бо- лее что дальнейший ход беседы их никаким образом не подтверждал. Он вдруг проникся к ней доверием, какое испытываешь подчас к совер- шенно постороннему человеку, если поверишь, что тому есть до тебя дело. Пирошников ответил ей длинно и не совсем связно, но его слова шли от сердца, встречая сочувствие (он это заметил), хотя вызвать его он не хо- тел. - Постойте здесь и выслушайте меня! - говорил Пирошников. - Я вовсе не хочу ничего дурного, поэтому останьтесь и не обращайте внимания, что я пьян. Понимаете, я часто думаю, что вот пройдут еще пять лет, десять лет - я не знаю сколько - и все! Ничего больше не нужно будет - ни люб- ви, ни славы, ни цели никакой, потому что человек, я думаю, умирает ра- но, задолго до своей смерти... Я сегодня почувствовал что-то странное - с вами случалось? - вдруг почудилось, что все уже было, и не один раз. И лица те же, и разговоры, и мысли... Очень страшно сделалось, и я ушел. Я вам это говорю не для того, чтобы заинтересовать. Я... а что это я все про себя? Про меня вы и сами все поймете, если уже не поняли... Произнесши такую речь, Пирошников повернулся и зашагал вниз с моста. Он удивился и обрадовался, когда услышал, что женщина идет за ним. Тут снова дурные мысли полезли в голову, и уже представилась этакая небыва- лая по легкости победа; представилась не без сожаления - опять ошибся, опять не ту встретил... одним словом, все зря, пусть хоть так кончится! Но женщина, догнав его, сказала несколько слов, которых оказалось достаточно, чтобы Пирошникову стало стыдно своих мыслей. Она сказала так: - Если нужно ладить с соседями, которых и видишь-то не каждый день, то, наверное, прежде нужно ладить с собой. Ведь вы с собою всю жизнь - и всю жизнь мучаетесь! Так нельзя! Не относитесь к себе плохо, тогда и другие... Короче говоря, что-то в этом роде она сказала Пирошникову, и дело бы- ло совсем не в словах, а в голосе, в тех необыкновенно успокаивающих и доверчивых интонациях, каких давно уже не слышал наш герой. Все! все! все!.. Больше ничего он не вспомнил, сколько ни пытался. Смутно, скорее осязанием, помнил ее руку - тонкие пальцы с ноготками, хрупкое запястье, - но где и когда он коснулся этой руки? Дальше было утро, раскладушка, серая комната - не поймешь какая, в комнате никого нет, коридор на ощупь, замок такой, что черт не разберет, и лестница... Однако, что это за лестница? И только Пирошников подумал это, как перед его глазами возник корабль с тремя мачтами, но без парусов, нарисованный мелом на стене. Он мог бы дать четное слово, что видел где-то совсем недавно точно такой же корабль, и первым делом подумал, что опять начинаются неприят- ные повторения в памяти, но на этот раз впечатление от нарисованного ко- рабля было настолько свежо, а сам корабль с острым носом и наклоненными почему-то вперед мачтами был настолько оригинален, что потребовалось лишь легкое усилие, чтобы вспомнить его, и тогда Пирошников похолодел. И сразу же, обгоняя друг друга и торопясь, застучали в уме вопросы и, не находя ответов, тут же наскоро перерастали в подозрения: где он? почему так долго спускается? кто это все подстроил? не болел ли он? почему нет парусов? что делать? Тут вспомнилась и кошка - та, вторая, и крышечка без молока: почудилось, что тишина на лестнице как-то по-особенному зло- веща, а в ней глухо отдаются и шаркают его шаги. Молодой человек пустил- ся бежать вниз, выбрасывая ноги мягко, чтобы не оступиться в темноте, но, пробежав еще этажа три, вдруг остановился, наткнувшись снова - ко- нечно же, конечно! - на кошку. Нечего и говорить, что кошка ничем не отличалась от первых двух, и так же сидела, и крышечка... - черт те что! Итак, кошек было теперь ровным счетом три, но Пирошников (надо отдать ему должное) в одно мгновение понял, словно уже был подготовлен к этой мысли, что кошка-то на самом деле одна, и, чтобы проверить это предполо- жение, он схватил мирно дремавшую кошку в охапку и бросился бежать вверх. Он захотел удостовериться в том, что кошка не обладает способ- ностью раздваиваться, а лишь существует в различные моменты времени на одной и той же лестнице. Короче говоря, молодой человек догадался, что кошка самая обыкновенная, а винить во всем следует именно лестницу. И точно! Пробежав некоторое расстояние вверх, Пирошников снова увидел кры- шечку из-под молока, вроде бы оставленную им только что ниже, но кошки рядом не было. Поставив кошку рядом с крышечкой, Пирошников, уже не очень торопясь, как ни странно почти довольный разгадкой, спустился вниз, чтобы опять на старом месте повстречаться с кошкой. "Все в порядке!" - подумал он, хотя до порядка было еще довольно да- леко и предстояло решить главный вопрос: как выбраться из этого замкну- того круга? Пирошников присел на ступеньку, чтобы все обдумать, и только теперь начал понимать, насколько серьезны его дела. То есть он не допустил и мысли, что на самом деле существует какая-то такая особенная лестница без начала и конца, - он подумал гораздо проще, а именно: продолжаются вчерашние штучки - видимо, что-то случилось с головой; вообще нужно кон- чать с этим делом, не пить и не гулять неизвестно где по ночам. Но такие трезвые суждения не продвинули его в разрешении вопроса. Захотелось ку- рить. Он помял сигарету в руках и оглянулся по сторонам, словно надеялся найти кого-то. Почти в ту же минуту Пирошников услышал внизу шаги. Заг- лянув в пролет, он увидел сначала руку на перилах, которая совершала размеренные скачки вверх, а потом и человека в серой шапке и кожаном пальто, поднимавшегося к нему. Пирошников встал, успев подумать, как не- лепо и подозрительно выглядит он в этот утренний час на лестнице - имен- но потому, что никуда не идет. Однако человек не обратил на него ни ма- лейшего внимания и продолжал свой уверенный подъем. Когда он прошел мимо и находился уже выше Пирошникова, тот остановил его вопросом: - У вас не найдется спичек? - У меня есть зажигалка. Вас устроит? - сказал человек, остановив- шись. - Который час? - спросил Пирошников, подойдя к нему и наклоняясь с сигаретой к зажигалке. - Семь часов двадцать восемь минут, - проговорил мужчина голосом дик- тора радио, причем на часы не взглянул. Говорить более было не о чем - в самом деле, не спрашивать же его, где выход? Выход, ясное дело, должен быть внизу. Мужчина удалился, твердо ступая по лестнице, потом где-то наверху и внизу одновременно хлопнула дверь, и Пирошников понял, что шанс потерян. Утренняя его нега прошла, он и думать забыл о вчерашней незнакомке, которая вовлекла его в эту карусель, но, с другой стороны, не было и страха или возбуждения - все сменилось равнодушием и ленью. Побродив немного вверх и вниз, он от нечего делать поиграл странными свойствами лестницы. Например, он стер у нарисованного корабля одну из мачт, а пос- ле отправился посмотреть вниз, что получилось. Результат был, как гово- рят, налицо: мачты не оказалось и внизу. Тогда он пальцем, испачканным в мелу, дорисовал мачту и пошел наверх, где, естественно, нарисованное им было уже тут как тут.
в начало наверх
Он решил идти только вниз (так было легче) и шел около получаса, пройдя, должно быть, этажей сорок или того больше и встретив по пути еще несколько кошек и нарисованных кораблей. Правильной периодичности Пирош- никову установить не удалось; бывало так, что новая кошка появлялась буквально через этаж, а после надолго пропадала. Но все эти шутки мало уже интересовали нашего героя. Наконец он остановился. С усмешкой взгля- нув на окурок своей сигареты, брошенный им где-то выше, а теперь дого- равший на ступеньке внизу, Пирошников свернул с площадки в темный кори- дор, где находились двери квартир. Приблизившись к одной из них, он про- вел ладонью по тому месту, где обычно находятся звонки, и в самом деле обнаружил под рукою не одну, а целых три кнопки различной формы. Он поз- вонил в крайнюю. Звонок глухо раздался в квартире, но никто не вышел. Когда же Пирошников попытался ощупать дверь пальцами, чтобы определить, есть ли не ней ручка и какие замки, дверь, поддавшись ему, легко и без звука отворилась, и перед Пирошниковым предстал довольно длинный коридор с высоким потолком, в середине которого на голом проводе слабо желтела электрическая лампочка. Пирошников вошел, приготовляясь внутренне к новым штукам, которые могли появиться каждую минуту. Глава 2 Наденька Чего только не происходит в нашем городе! Кажется, давно уже все ут- ряслось, оделось нарядным камнем, сменило цвет на более жизнерадостный; проспекты стали еще прямее и шире, и при дневном свете город производит юное и прекрасное впечатление, будто никогда не раздавался здесь, на на- бережной, топот тяжелых копыт Медного всадника, а там, в глубине дворов, словно не прятал бледный юноша тех страшных, омытых кровью драгоценнос- тей. Все ярко и сильно в невской панораме, спокойно и величаво. Но выйдите из дому декабрьским вечером, когда нет еще настоящей зимы, когда несется и слепит глаза мутный снег; пойдите вдоль Фонтанки, черная вода которой выделяет пар и кажется потому горячей; пройдите под окнами серого здания, что смотрит на Михайловский замок с подозрительностью и угрюмством; взгляните, наконец, на сам этот замок - и как знать, не мелькнет ли тогда на том берегу наклоненная против ветра фигурка челове- ка в длинном плаще и не задрожит ли каменный мост, вспоминая могучий то- пот? Все неверно в той же панораме, да и нет ее самой - она скрыта за снегом. ...Пирошников, покинув проклятую лестницу, передвигался по чужой квартире. Коридор был как коридор, довольно чистый: стоял комод, накры- тый кружевной салфеткой, на вешалке висела одежда. В конце коридора был поворот направо, видимо в кухню, а слева, на некотором расстоянии друг от друга, находились три крашеные двери, лишенные особых примет, все три с английскими замками. Пирошников подошел к средней и, не успев даже как следует обдумать дальнейшее, толкнул ее. Дверь распахнулась, что отнюдь не удивило нашего героя, приученного уже предшествовавшими событиями ко всему странному. Теперь перед ним открылась комната, довольно просторная и с высоким потолком, но длинная, как вагон, в конце которой находилось узкое окно с полотняной занавеской. В комнате бросились в глаза шкаф красного дерева, кое-где обитый и поцарапанный, такого же дерева бюро с ящичками, стол, а у другой стены диван со смятой постелью. На диване, поджав под себя но- ги, сидела молодая женщина во фланелевом халатике и причесывалась, глядя в стоящее перед нею на стуле зеркальное стекло без рамы. Женщина эта не повернула головы к гостю, вообще никак не показала, что замечает его, может быть потому, что была увлечена своими волосами, кстати, имевшими красноватый оттенок и не очень длинными. - Простите, - начал Пирошников, но женщина, опять-таки не поворачивая головы, не дала ему задать вопрос, а сказала совершенно спокойно, будто ждала его уже давно: - Раздевайтесь и садитесь. Сейчас будем пить чай. - Но я вовсе не за этим пришел, я хочу только... - Это вам кажется, что не за этим. Именно за этим. Садитесь, говорю я вам! И не будем с самого начала осложнять отношений. Она говорила так, словно знала наперед, что случится, и уже разрабо- тала некий план; впрочем, в голосе ее тоже чудилась доброжелательность, и Пирошникову на миг показалось, что он ее где-то видел, что, возможно, это и есть вчерашняя незнакомка. Поэтому он, решив окончательно отдаться случаю, снял свое пальто и повесил его у двери на гвоздь. - Под шкафом тапки, - сказала женщина, внося последние штрихи в при- ческу. Пирошников послушно развязал шнурки и надел эти самые тапки, которые в самом деле находились под шкафом и были ему по ноге, правда, разношен- ные. Наконец женщина повернула голову к Пирошникову, и он разглядел ее ли- цо - несколько скуластое, с маленьким носом и неулыбчивыми серыми глаза- ми. Чувствовалось, что в ней есть, как говорят, характер и самостоя- тельность, что такая не будет говорить зря и что ее трудно, должно быть, заставить плакать. Она смотрела на Пирошникова несколько секунд, но без особого любопытства, а с какой-то усталостью, что ли, с каким-то таким выражением: ну вот ты и пришел, что же будем делать? - Давай познакомимся хоть, - сказала она и протянула руку. - Надя... хотя, - тут она усмехнулась почему-то невесело, - меня все называют На- денька, и ты тоже будешь так звать. - Владимир, - сказал Пирошников, подойдя к ней и взяв ее руку в свою. Рука была маленькая, но сильная, и пальцы без острых ноготков, по чему Пирошников определил, что новая его знакомая, во всяком случае, не та, с которой он беседовал накануне. - Ну вот и прекрасно, Владимир, - улыбнувшись в первый раз и довольно хитро, ответствовала Наденька. Она освободила руку, встала и, не говоря больше ничего, убрала пос- тель в шкаф, после чего удалилась, предоставив Пирошникову некоторое время для знакомства с комнатой. Первым делом наш герой, что совершенно естественно, подошел к окну и, посмотрев в него, убедился, хотя было еще темно, что комната расположена примерно на четвертом или пятом этаже над какой-то улицей, вроде бы и знакомой, но не совсем. Отвернувшись от окна, он принялся разглядывать стену над диваном, где висели в беспорядке фотографии незнакомых лиц, большей частью детских, а сбоку находилось несколько книжных секций с поставленными вперемежку книгами по медицине, стихами, собранием сочине- ний Достоевского в старом издании и наборами художественных открыток. Из этого осмотра Пирошников заключил, что Наденька, должно быть, медик, но этим его открытия и закончились. Тут как раз вернулась Наденька с чайником и принялась накрывать на стол, доставая из ящиков бюро ложки, чашки, сахарницу, сыр в бумажной обертке и хлеб. - Послушайте, - сказал Пирошников, садясь за столом чуть развязнее, чем требовалось обстоятельствами. - Мне кажется, будто мы с вами виде- лись... Наденька посмотрела на него внимательно и усмехнулась. - А мне здесь, пожалуй, нравится. Я правильно сделал, что пришел, - продолжал Владимир. - А куда бы ты делся? Тебе же деться больше некуда, - опять-таки очень спокойно заявила Наденька (при этом она изготовляла бутерброд). - Вот как? - начал Пирошников ломать комедию. - В таком случае я ос- таюсь здесь. Я устраиваю в этом доме резиденцию на неопределенный срок... ("Шути, шути", - пробормотала Наденька.) Новая веха в жизни Вла- димира Пирошникова, экс-интеллигента, экс-осветителя, а ныне работающего на дому... Пирошникова несло явно не в ту сторону. Он и сам понимал, что приня- тый им тон совсем не тот, то есть и близко не стоит к нужному тону, но после всех приключений на лестнице найти нужных слов попросту не мог, а молчать не догадывался. Поэтому, внутренне стыдясь, он плел эту ахинею и надеялся лишь на то, что все вдруг кончится и развеется как дым. - В результате кошмарной истории с чертовщиной и кошками... - продол- жал он. - Кошку зовут Маугли, - сказала Наденька. - Это моя кошка. Мужу она не понравилась, и он ее выгнал на лестницу. - Мужу? - Пирошников присвистнул. - Да, мужу. Что ты на меня смотришь? Есть такое слово: "муж". И в точности на слове "муж" раздался где-то за дверями звонок, потом другой, и Пирошникову стало несколько не по себе - настолько, что и пе- редать нельзя. Да, влип он в историю, сам виноват! Переждал бы, перетерпел явление в лестницей - глядишь, все бы кончилось хорошо. А теперь объясняйся, кто такой и откуда, а главное, зачем он здесь в восемь часов утра пьет чай. Наденька между тем, не показав никакого смущения или раздумья, снова удалилась и вернулась через минуту, слава Богу, без никакого мужа, а с телеграммой в руках. - Собирается веселенькая компания, - сказала она себе под нос, кладя телеграмму на бюро. После этого она продолжала пить чай, а Пирошников как воды в рот наб- рал, мечтая поскорее улизнуть. Наденьку молчание Пирошникова никак не задевало. Она явно готовилась уйти из дома, для чего, отойдя к шкафу и спрятавшись за распахнутой дверкой, Наденька скинула халатик, надела вы- нутое из шкафа синее простенькое платье, поверх него докторский белый халат, сунула в сумочку белую же шапочку и принялась натягивать пальто, обращая на Пирошникова внимания не больше, чем на обои. Застегнув последнюю пуговицу, Наденька сказала: - Если будут звонить два раза, открывай, это к нам. Я к обеду приду. - Ну, извините! - Пирошников сорвался с места. - Как-нибудь в другой раз, если вы позволите, мы встретимся и побеседуем. А сейчас, извините, я тоже пойду... Черт побери! - вдруг в тоске вскричал он. - Да кончится эта ерунда или нет? Наденька с сожалением посмотрела на него. - Ты отдохни. Сегодня тебе отсюда не выбраться. Я-то уж знаю, - мно- гозначительно проговорила она. - Будем стараться что-то сделать. Она подхватила сумочку и вышла из комнаты, а Пирошников, сорвав пальто с гвоздя, как был в тапках, бросился за нею. Но напрасно! На- деньки и след простыл, в коридоре ее не было, не было и на лестнице, ку- да Владимир выскочил, и, повертевшись на лестничной площадке, такой зна- комой уже и навевающей неприятные воспоминания, он вернулся в комнату, сел на диван, обхватил голову руками и задумался. Незаметно для самого себя Пирошников сначала расположился на диване поудобнее, потом поджал ноги, тапки слетели на пол, голова склонилась на мягкий плюшевый и достаточно потертый валик, пахнущий почему-то кара- мелью или вареньем; Пирошников глубоко вздохнул, спрятал руки в рукава пиджака да так и заснул на диване младенческим дивным сном. Мы не будем ему мешать, а лучше последуем за Наденькой, ибо для дальнейшего понимания событий нам требуется в настоящий момент услышать два телефонных разговора. Оба они состоялись сразу после того, как Наденька вышла на улицу из подъезда, порылась в сумочке и забежала в ближайший телефон-автомат. В первом разговоре ею было сказано довольно кратко и сухо, чтобы некто пришел как можно скорее и сделал то, что обещал сделать. Именно так она и сказала, и если разговор кажется не слишком вразумительным, оставим его на ее совести. Второй разговор был более понятен. Удалось установить, что Наденька звонила брату и просила его встретить на вокзале дядю, который приезжает в десять утра. Наденька просила также доставить этого дядю к ней домой. После этого Наденька покинула телефонную будку и затерялась в толпе. Наблюдать за нею не было никакой возможности, потому что толком еще и не рассвело. Глава 3 Сон Пирошникова Пока Наденька, положив в сумку белую шапочку, путешествует из кварти- ры в квартиру, совершая утренний обход больных детей; пока летит в курьерском поезде вышеназванный дядя, давший утреннюю телеграмму; пока, наконец, происходят все другие события жизни, имеющие и не имеющие отно- шения к нашему герою, мы осторожно возвратимся в комнату Наденьки, чтобы застать его по-прежнему безмятежно спящим. За время нашего отсутствия поза Пирошникова на диване несколько пере- менилась. Он перевернулся на спину, одну руку положил на грудь, другая свесилась с дивана, причем ее кисть легко плавала в воздухе, будто только что взяла тихий фортепьянный аккорд. Судя по всему, Пирошникову снился приятный сон... Ах, какая это прелесть - утренний сон! Какая нега охватывает тело, когда после умывания и легкого завтрака вдруг появится возможность при- лечь на диван и впасть в забытье удивительно тонкого и нежного сна, ко- торый незаметно граничит с явью, так что слышишь все звуки и голоса вок-
в начало наверх
руг. И главное еще не это! Утренний сон очищает от дурных мыслей, он дает надежду; кажется, сейчас проснешься другим, неизмеримо лучше и чище то- го, чем был; кажется, станет возможным начать все сначала, полюбить со всей страстью, да еще Бог знает что пригрезится! И все это дает легкий сон, часто кратковременный, не более получаса между девятью и десятью часами утра. Именно таким сном забылся наш герой, оставив нам возможность пораз- мыслить над случившимся с ним несчастьем. Впрочем, как знать, очень мо- жет быть, что слово "несчастье" тут не совсем уместно, - ведь утвержда- ют: "все, что ни делается, - все к лучшему"; однако следует признать, что положение, в которое попал молодой человек, выглядит тревожным. В самом деле, один в незнакомом доме, без копейки денег (об это еще не упоминалось, но это так), окруженный странными и головоломными обсто- ятельствами, - тут есть от сего прийти в отчаянье и задуматься. По край- ней мере, следует поразмыслить над тем, почему это случилось именно с Пирошниковым. И если у молодого человека не было еще времени или желания порассуждать на предложенную тему, то мы, пользуясь тем, что он спит, вполне можем позволить себе поискать причины его нынешнего состояния. Подобные происшествия не случаются просто так и с кем попало - опыт наш тому порукой, следовательно, должно быть нечто, выделяющее Пирошни- кова из общего круга и способствующее знаменательному факту, каким, без сомнения, является выходка лестницы. Попробуем порыться в биографии ге- роя, чтобы там, может быть, доискаться до его исключительности. Начнем с детства. Именно там лежат истоки характера, там закладывает- ся фундамент, на котором строится жизненное здание - и если оно в ка- кой-то момент дало трещину (не так ли обстоит дело у Пирошникова?), сле- дует искать причину не в верхнем кирпиче, но в основании. Впрочем, здание с трещиной и даже со многими трещинами - явление поп- равимое; бывает хуже, когда человек строит свою жизнь без сучка и задо- ринки, этаж за этажом по отвесу, не допуская никаких искривлений и архи- тектурных излишеств. Такой дом выглядит солидно и неприступно по сравне- нию с вашим, слепленным кое-как из подручного материала. Но вот наступа- ет час, когда строитель выводит здание под крышу, громоздит трубу да еще вывеску какую-нибудь приколачивает... Но тут выясняется, что дом-то под жилье не приспособлен, пуст он внутри - одни стены наружные, на которые и пошла вся энергия и выдумка строителя. Но и в этом случае все начина- ется с фундамента; значит, был заложен фундамент для фасада, а на прочее махнули рукой - снаружи, мол, не видать! А бывает и так: затуркают человека в детстве, затолкают - того нельзя, об этом и думать не смей, не по Сеньке шапка; заложит он, довер- чивый, маленький свой фундаментик и начнет ковыряться потихоньку. А по- том, глядишь, стало ему мало места, силу набрал, ему бы размахнуться этажей на двадцать, но боится. Всего боится, а себя в первую голову. Ладно уж, доживу в хибарке! Если же вернуться к Пирошникову, то у него, надо сказать, здание за- ложено было с размахом, но продвигалось как-то рывками и очень медленно. Будто он все время чего-то ждал: то образования, то повзросления, то компании, то случая, а то просто когда ему пожелается. Отец Пирошникова был моряком, прошел молодым человеком войну, после женился на дочери ученого-ботаника, умершего в блокаду. Мать Пирошникова тоже перенесла блокаду, будучи совсем молоденькой девушкой; это наложило отпечаток на ее характер и здоровье - она была худа, тиха и грустна; отец Владимира часто называл ее "дистрофиком" - когда с нежностью, а когда и с раздражением: нрав у него был крутой. Владимир родился лишь на восьмом году замужества. Рождение его еще более подорвало силы матери; она стала потихоньку чахнуть, увядать без жалоб и упреков - будто медленно и обреченно исчезала из жизни... во всяком случае, потом, после ее смерти, так стало казаться Пирошникову. Тогда он об этом не думал. Родители любили сына каждый по-своему: мать нежно, но несколько скрытно, не позволяя себе бурных проявлений любви (она вообще не допус- кала открытых проявлений чувств); отец же, напротив, часто переходил от восхвалений к раздражению и даже ярости, когда что-то было не по нему. Отец был сильной, но грубой, в сущности, натурой, от которой страдала мать, и Владимир всегда внутренне принимал ее сторону, когда они ссори- лись или когда отец, придя из плаванья, вдруг ни с того ни с сего обру- шивал на нее свои подозрения, которых наш маленький тогда герой не пони- мал. Отец часто говорил с сыном о его будущем, причем рисовал картины фее- рические. Его мало смущало то обстоятельство, что мальчик не мог оценить этих фантазий в полном их блеске; он видел сына то знаменитым ученым с мировым именем, то не менее значительным писателем, а то даже актером (последнее, правда, реже), но во всех этих прожектах главной была внеш- няя сторона - успех, слава, власть, деньги, красивая и наполненная впе- чатлениями жизнь, которая, казалось, придет сама собою... нет, даже сва- лится к ногам, стоит только Владимиру окончить то, что положено: школу, институт, аспирантуру и тому подобное. Справедливости ради нужно ска- зать, что о роли труда тоже говорилось, но тут же добавлялось: "А тебе, с твоими способностями..." - так что получалось все-таки, что главное - это и есть способности, ставящие человека над другими и служащие орудием успеха. И действительно, Владимир рано обнаружил способности, ясный ум и лег- кую, непринужденную манеру овладевать знаниями, а также располагать к себе сверстников и людей постарше. Сам Пирошников запомнил такой, с виду совсем незначительный эпизод. Еще в первом классе он как-то услышал раз- говор двух учителей о себе. Его поразило, что о нем говорят взрослые, причем в их разговоре он уловил странные нотки. Позже он понял, что учи- теля говорили о нем с оттенком зависти (да, зависти к семилетнему мальчику, смешно сказать!). "Он далеко пойдет, этот мальчик", - сказала молодая учительница, а ее собеседник, старый седой учитель, заметил со вздохом: "Да... Хотя я в этом не убежден. Разве если сумеет..." - а что именно он должен суметь, Пирошников не расслышал. Мать относилась к способностям сына спокойно, может быть, поэтому он не стал с детства маленьким карьеристом и негодяем, однако сознание собственной исключительности все же таилось в душе Пирошникова. Мальчик с самого нежного возраста чувствовал нравственное превосходство матери над отцом, что осозналось, конечно, значительно позже. Упомянем еще об одном случае, происшедшем в последний год жизни мате- ри. Учительница Пирошникова обратилась однажды с просьбой к отцу Влади- мира об оказании какого-то там содействия ее мужу, тоже моряку, но ран- гом пониже. Отец отказал. Пирошников помнил разговор матери с отцом, когда она в слезах просила мужа согласиться и говорила, кажется, что-то о справедливости; помнил и день, когда он отнес в школу записку отца, где сообщалось об отказе. Тогда, прочитав записку, учительница не сдер- жалась и зарыдала. Владимир, смутившись, не знал, как ему себя вести, а учительница, промокая платком слезы, вдруг почти с ненавистью выпалила ему: "Когда-нибудь ты поймешь, что вокруг живые люди! Нельзя так - по головам, по головам!.." Впрочем, о существе дела Пирошников не знал. Возможно, оно не заслуживало столь бурных излияний. Смерть матери, наступившая, когда Пирошникову было всего двенадцать лет, произвела глубокий сдвиг в его характере. Он сделался нервен, поры- вист в движениях и легко изменчив в настроении. Душевная тонкость и доб- рота, оставшиеся ему в наследство от матери, будто спрятались, затаились глубоко в его душе, боясь теперь показаться на свет. Мальчик осиротел почти в полном смысле этого слова, поскольку отец, хотя по-прежнему не чаял души в сыне и возлагал на него радужные надежды, все же слишком часто бывал в плаваньях, а для воспитания Пирошникова была выписана из Таганрога тетка, сестра отца, которая и жила с ними до окончания Влади- миром средней школы. Существо забитое, одинокое и не без странностей, она не оставила следа в жизни нашего героя; он в те годы все более замы- кался в себе, все реже открывался отцу, который с горечью и разочарова- нием замечал перемены в характере и перемены в учении, последовавшие вскоре. Предсказанной в детстве медали за отличное окончание школы он не получил, чем весьма расстроил отца, но все же поступил в институт на от- деление радиофизики. Друзей Пирошников не завел, хотя приятели имелись и признавали за ним первенство по всем вопросам. Тут надо заметить, что обстоятельства его жизни к моменту поступления в институт изменились: тетка уехала обратно в Таганрог, а отец женился во второй раз и попросил перевода в другое пароходство, поскольку не хо- тел, чтобы взрослый сын и молодая жена жили рядом. К тому времени отец и сын совсем разошлись, их разговоры все чаще переходили в ссоры, причем логика, надо признать, была на стороне отца, а последовавшее вскоре изг- нание Пирошникова из института окончательно разрушило надежды отца на блестящую будущность сына. Это произошло уже после отъезда его с женой в Одессу, где он получил высокую должность. Фактически это был разрыв. Пристанищем Пирошникова стала комната на Васильевском острове в быв- шей квартире его деда-ботаника, с остатками старой библиотеки и нес- колькими застекленными коробками засохших и превратившихся в труху гер- бариев. Пирошников отслужил в армии, причем отслужил необременительно, при штабе, где занимался изготовлением стендов и плакатов наглядной аги- тации; затем снова поступил в институт и снова ушел, на этот раз по сво- ей воле; перебрал несколько занятий, наблюдая жизнь, много читал и даже пробовал писать, но забросил. Он все время как бы готовился войти в жизнь, не зная толком - с какого бока к ней подступиться, в какие двери толкнуться, хотя чувствовал, что входить, пожалуй, пора. Еще один факт. Однажды Пирошников обмолвился в разговоре, что ему чрезвычайно нравится фраза, которой приказал слуге будить его Сен-Симон: "Вставайте, граф, вас ждут великие дела!" Пирошников радостно смеялся и повторял: "Ну, откуда, откуда мог этот Сен-Симон знать, что его ждут ве- ликие дела? Однако же знал!.. Он верил в свое предназначение!" Да и наш герой в глубине души тоже верил в свое предназначение, при- чем в предназначение высокое, но все его метания проистекали из того, что он ни на вот столько не знал - где, когда и в чем это предназначение воплотится. Может быть, вера его брала начало из отцовских феерий, может быть, собственные детские мечты питали ее, но вера была и с годами не пропадала, несмотря на то что время шло, а великих дел совершалось до обидного мало. Как знать, возможно, злую шутку с Пирошниковым сыграла именно вера в свое предназначение, а точнее - полное незнание существа этого предназ- начения?.. Нельзя сказать, что он не пробовал. Он пробовал, но ничего пока не совершил. А последнее время ему стало казаться, что ничего ново- го быть уже не может, все повторяется - и мысли, и разговоры, и желания, а это нашего героя изрядно напугало. Можно обратить еще внимание на одиночество Пирошникова. В самом деле, жить без родных, без друзей, без любимой... Романы, правда, бывали, но... Мысль о логическом завершении любовных отношений, то есть о же- нитьбе, всегда пугала Пирошникова, потому что он привык отвечать только за себя, а по правде сказать - не привык даже к этому. Ответственность за другую жизнь, другую судьбу, равно как и ответственность за какое-ли- бо дело лишь предполагалась в некоем будущем, которое почему-то никак не наступало. Поэтому его слова на мосту, сказанные, правда, в минуту опьянения, - о том, что ему сделалось страшно и больно за себя и про- чее... - эти слова были знаменательны для его нынешнего душевного состо- яния. Словом, если приглядеться, то происшествие с лестницей, как мы и го- ворили, не было простой случайностью; оно несомненно обозначало собою некий поворот в жизни молодого человека, и если бы Пирошников имел воз- можность вот так, не спеша, разобраться в своей судьбе, он, вполне воз- можно, пришел бы к определенным выводам. Но беда была в том, что он воспринял ночное приключение и утреннюю беготню по лестнице как злую шутку, или помутнение рассудка, или даже как сон, что будет видно из дальнейшего. Тут уж молодой человек решительно не прав! Сном можно было назвать его прошлую жизнь - вялое и бесцельное существование с бережно охраняемым предназначением внутри, - лестница же была жестока, но ре- альна. Во всяком случае, гораздо реальней его прекраснодушного предназ- начения. ...Вот, пока мы ближе знакомились с героем, его утренний сон упорх- нул, Пирошников открыл глаза, приподнялся на диване и с недоумением ог- лядел комнату. Глава 4 Георгий Романович Резкий переход от сна к яви таит в себе многие странности. Одна из них заключается в том, что внезапно проснувшийся человек склонен рассма- тривать реальность как сон, так что трудно бывает сообразить - где ты и что с тобою. Только-только разобравшись, что он уже вроде бы и не спит, Пирошников почувствовал явственное облегчение, ибо сразу припомнил злополучную лестницу и Наденьку, а припомнив, решил, что все это ему приснилось: сначала лестница, а потом и Наденька. Мысль эта мигом пронеслась в уме и
в начало наверх
прояснила все вопросы. Оставались, однако, некоторые сомнения относи- тельно комнаты, где он находился, потому как она до странности напомина- ла приснившееся жилище Наденьки, а также касательно незнакомца, который как раз в этот момент, повесив свое пальто поверх пальто Пирошникова, тщательно складывал длинный и чрезвычайно пушистый шарф. Сложив его, он аккуратно засунул шарф в рукав пальто и лишь после этого снял шапку. По- весив и ее, незнакомец расстегнул застежки своих теплых ботинок и загля- нул под шкаф, разыскивая, по всей видимости, тапки. - Прошу простить за вторжение, - заговорил он, не найдя тапок и по- вернувшись к молодому человеку. Голос у него был выразительный, и звуки его красиво заполняли объем комнаты. - Ради Бога, отдыхайте, у меня здесь есть свои дела. Если позволите... - Тут он подошел к дивану и вы- нул из-под него тапки, причем Пирошников инстинктивно прикрыл дырку в носке на месте большого пальца другой ногою, на которой, по счастью, но- сок был цел. Переобувшись, мужчина подошел к шкафу, раскрыл его и стал внимательно исследовать содержимое, мурлыча под нос какую-то арию, кажется из "Пико- вой дамы". Снова недобрые подозрения зашевелились в душе Пирошникова, который все более отходил ото сна. Родилось вдруг сильнейшее желание уй- ти, выбежать на улицу, чтобы увидеть хоть каких-то привычных людей, хоть милиционера, что ли, хоть дворника; чтобы сбросить раз и навсегда это ощущение, похожее на ощущение мухи, попавшей в паутину. Пирошников встал и решительно направился к двери. Одной рукой от стащил с гвоздя пальто незнакомца, другой сорвал свое, снова нацепил на гвоздь чужое и стал поспешно одеваться. Уже надев пальто, он сообразил, что есть еще и бо- тинки, и, найдя их, начал напяливать, причем испытывал страшное неу- добство. Затем он выбежал в коридор и устремился к выходу. Повозившись с замком, он распахнул дверь и пустился бежать вниз по лестнице через две ступеньки, не обращая решительно никакого внимания на окружающее и лишь считая этажи. Черта с два!.. Лестница никаким образом не желала заканчи- ваться. Больше того, она стала еще злонамеренней, ибо Пирошников вскоре заметил, что на ней остался лишь один повторяющийся этаж с раскрытой дверью Наденькиной квартиры. Ничего не оставалось делать, как смириться и вернуться обратно в комнату, где мужчина занимался связываньем в узел каких-то тряпок, исполь0уя для этого скатерть со стола. - Вы что-то забыли - осведомился он. Пирошников, тяжело еще дышавший от беготни по чертовой лестнице, ни- чего не ответил и, швырнув пальто на диван, сам плюхнулся туда же. При этом он выругался про себя последними словами. Незнакомец оставил свой узел и внимательно взглянул на Пирошникова. - Послушайте, - проговорил он медленно, как бы раздумывая. - Да, я муж Надежды Юрьевны. Я обещал ей забрать кое-какие вещи. Но вы, ради Бо- га, не волнуйтесь. Я отсюда уже ушел. Вот так обстоит дело. - Что? Какая Надежда Юрьевна? Да объясните мне все это! - в отчаянье закричал Пирошников. - Это Наденька, ну, Наденька же, вспомнили? - участливо, почти ласко- во отвечал незнакомец. - Вспомнил, - мрачно сказал Владимир. - А дверь где? - Какая дверь? - На улицу дверь! Из подъезда дверь! Наружу дверь! - отчетливо, как глухому, прокричал ему Пирошников. - Она внизу и есть, - все более недоумевая, отвечал бестолковый муж. Но, ответив так, он вдруг с приступом еще более сильного любопытства посмотрел на молодого человека - и смотрел так с минуту. Закончив свои наблюдения и придя, по всей вероятности к какому-то выводу, он придвинул к себе стул, сел на него и только потом спросил, как спрашивает врач, уверенный уже в своем диагнозе: - Что, лестница? Пирошников кивнул. Наденькин муж присвистнул тихонько, а Владимир, как ни был взволнован и расстроен, отметил про себя, что, слава Богу, не все еще потеряно. Он-то уж почти готов был поверить в собственное поме- шательство, но вот нашелся еще один человек, знающий про лестницу и со- бирающийся даже нечто о ней рассказать. И действительно, Наденькин муж, еще раз испытующе взглянув на Пирош- никова, начал говорить: - Значит, и вы тоже?.. Так-так-так... Это забавно. Простите, я сам это пережил когда-то и понимаю, что для вас это отнюдь не забавно. - Тут он усмехнулся, подняв глаза к потолку. - Тогда давайте познакомимся. Они познакомились, причем выяснилось, что Наденькин муж носит фамилию Старицкий, а зовут его Георгий Романович. Не забыл он и упомянуть, что является кандидатом филологических наук. Георгию Романовичу было на вид под сорок. Он выглядел, что называет- ся, солидно, чему способствовали безукоризненный костюм с крахмальной сорочкой, впрочем отнюдь не выделяющийся цветом или покроем, и манера в разговоре закатывать глаза, как бы читая некий текст, написанный на внутренней стороне лба. Он начал рассказывать. Рассказ содержал в себе краткую историю появ- ления Георгия Романовича в этом доме и в данной комнате при обстоя- тельствах, весьма сходных с нынешними приключениями Пирошникова. Отличие заключалось в том, что Георгий Романович попал на злополучную лестницу по своей воле и вполне сознательно, ибо в этом доме и именно в этом подъезде проживал, да и теперь проживает профессор Н., которому в то памятное утро нес свою только что оконченную диссертацию специалист по прозе прошлого века Георгий Романович Старицкий. Бывают же казусы на свете! Представьте себя молодым и преуспевающим ученым, только что изучившим до ниточки творчество великого писателя и, более того, написавшим об этом творчестве труд страницах на двухстах; представьте ваше удовлетворение по сему поводу; представьте, наконец, момент, когда вы с душевным трепетом несете эти двести страниц на высший суд профессора, как вдруг вас хватает и крутит какая-то идиотская лест- ница, начисто сметающая все ваши представления о реальной действи- тельности. Вы тычетесь, как котенок, в различные двери, однако нужной не находите; вы подозреваете, что ошиблись этажом и спешите подняться выше, потом еще выше - господи! насколько же высоко можно подняться?.. Лестни- ца уже держит вас мертвой хваткой, так что со страха слабеют руки, дото- ле крепко державшие портфель с драгоценной диссертацией, а частые стуки сердца подступают к самому горлу. - Я первым делом подумал о перенапряжении последних дней, - продолжал Георгий Романович, - постарался взять себя в руки и позвонил в первую попавшуюся квартиру. Я рассчитывал найти телефон и вызвать медицинскую помощь. Мне открыла женщина, которая, выслушав мою просьбу позвонить и жалобу на недомогание, сказала, что телефона в квартире нет. А я в этот момент действительно почувствовал себя очень и очень плохо. Кружилась голова, во рту пересохло, ноги дрожали... Наденькин муж вздохнул, заново переживая тот ужасный миг, и сделал паузу, во время которой пробарабанил пальцами по столу. - Но тут подошла Наденька. Она как раз возвратилась с ночного де- журства. Женщина в двух словах объяснила ей ситуацию, и Наденька, ска- зав, что она медсестра и может оказать помощь, ввела меня в квартиру, а потом в свою комнату. И здесь, стыдно признаться, силы меня покинули, и я упал в обморок. Да, в самый что ни на есть пошлый девичий обморок! Оч- нулся я от запаха нашатыря. Тело было как ватное. Наденька хлопотала, я заявил, что мне нужно идти, тогда она вызвалась проводить меня до так- си... И что бы вы думали? Георгий Романович победительно взглянул на Пирошникова, который был весь внимание, и продолжил рассказ. По его словам, присутствие Наденьки на лестнице ничуть положения не изменило. Когда они шли рядом, лестница продолжала свои фокусы, а лишь только Наденька отрывалась от Старицкого и достигала выхода, Георгий Романович терял ее из вида и никак не мог к ней приблизиться, хотя голос слышал отчетливо. Пришлось вернуться в ком- нату... По мере того как рассказчик приближался к развязке, Пирошников испы- тывал все большее нетерпение. Две вещи волновали его: во-первых, каким образом Георгию Романовичу удалось-таки вывернуться из этого дурацкого положения и обрести прежнюю свободу, а во-вторых, как много времени он на это затратил? - Я остался жить у Надежды Юрьевны, - несколько даже скорбным тоном продолжал кандидат наук. - Через некоторое время она стала фактической моею женой, хотя мы не прекращали попыток выйти из этого дома. - А почему вас не разыскивали? - спросил Пирошников подозрительно. - Почему милиция, например, вас не выселила? - Отсюда нельзя выселить, - веско проговорил Старицкий. - Отсюда мож- но уйти. - Но как же? Как? - вскричал молодой человек. Старицкий коротко и благодушно рассмеялся. Его житейская опытность и в особенности опыт, связанный с лестницей, давали ему несомненное преи- мущество. - Видите ли, молодой человек... Есть много различных способов выйти отсюда. Можно, например, спуститься сейчас по лестнице - и вы на улице. Вы пробовали, этот способ вам не подходит, не так ли? Пирошников уже почти с ненавистью смотрел на бывшего Наденькиного му- жа. - Можно прыгнуть из окна, но, сами понимаете, это не выход. Вот между этими, так сказать, крайними случаями лежат все другие возможности. Георгий Романович скрестил руки на груди, откинувшись на спинку сту- ла. По всей вероятности, он наслаждался и растерянностью молодого чело- века, и своей информированностью, если можно так выразиться, и, наконец, тем, что сам он уже покинул пределы этого дома. А Пирошников, встав с дивана, подошел к окну, как бы заново оценивая высоту над тротуаром. - Ну а как же все-таки вы сами решили вопрос? - спросил он как можно более спокойно и даже небрежным тоном. - Мой способ вам вряд ли подойдет. Кроме того, я не могу вам его рассказать по причинам чисто этического порядка, вы уж простите! - Хорошо, - сказал Пирошников. Он как-то сразу потерял интерес к собеседнику, испытывая настоя- тельное желание погрузиться в себя и все обдумать, а Георгий Романович взвалил узел на спину и удалился, сказав на прощанье, что встреча их не последняя, как он полагает. Впрочем, через несколько минут он вернулся, застав Пирошникова в той же позе у окна. Как выяснилось, Георгий Романович забыл захватить собра- ние сочинений Достоевского, которое принадлежало ему и было в свое вре- мя, наряду с его одеждой, доставлено Наденькой из его дома. Хозяйствен- ный Наденькин муж принялся увязывать стопку коричневых томиков, а Пирош- ников, вперив взгляд в стенку, молчал и дожидался. Может быть, Старицкому захотелось напоследок сделать что-то приятное молодому человеку, потому что приготовив связку, он обратился к нему со словами: - Если хотите, я покажу вам квартиру. Как знать, сколько времени вам придется здесь оставаться! Пирошников пожал плечами, но не отказался. Они вышли в тот же кори- дор, где сразу на пути им встретилась старушка, которая бесшумно, как на лыжах, передвигалась в шлепанцах по крашеному, изрядно потертому полу. - Доброго здоровьица, Георгий Романович! - пропела, чуть поклонив- шись, старушка, но названный Георгий Романович, не обращая на нее ни ма- лейшего внимания, повлек Пирошникова в кухню. В кухне, которая оказалась еще просторнее, чем комната Наденьки, ши- пела на газовой плите черная сковородка, на коей жарились какие-то мел- кие рыбешки. Вдоль стен располагались три стола с кухонной утварью, ука- зывающей на различный достаток владельцев; возле самого нового, покрыто- го рисунчатым пластиком, возвышался холодильник. В дальнем темном углу стоял какой-то сундук, покрытый тряпками. Георгий Романович указал на стол среднего достатка и сказал: - Это стол Надежды Юрьевны. Вот это (тут он повел рукой к пластиково- му столу с холодильником) принадлежит Ларисе Павловне. Именно она откры- ла мне тогда дверь, я вам рассказывал. Интересная женщина! На этом месте Георгий Романович тонко и вспоминающе, если можно так сказать, улыбнулся. Какая-то недосказанность мелькнула в его словах, и Пирошников это заметил. Затем, небрежно махнув в сторону беднейшего сто- ла рядом с сундуком, кандидат наук заметил, что это хозяйство мымры, как он выразился, встреченной ими в коридоре. - А где она живет? - поинтересовался Пирошников. - Да нигде она не живет! Она вообще не живет, путается только под но- гами! - с озлоблением отвечал Старицкий. В этот момент, легкая на помине, появилась и мымра, скользнув к ско- вородке, чтобы снять с нее золотистого цвета рыбешек и положить новых, вывалянных в муке. Пирошникову показалось, что старушка, занимаясь все- цело своим делом, тем не менее подглядывает за ними, и вообще ушки у нее, как говорится, на макушке. - Лариса Павловна дома? - приблизившись к ней, прокричал почти ей в ухо Старицкий. - Да это уж вам лучше знать! - обидевшись, произнесла мымра, но спох-
в начало наверх
ватилась и добавила: - На службе она, на службе, батюшка! - Жаль, - протянул Старицкий. - Ну да ладно. Пойдемте! - И он повел Пирошникова обратно в коридор, шепча ему: - Притворяется глухой, но за- метьте, слух у нее дай Бог каждому, да и зрение тоже. Так что учтите! Указав по пути на места общего пользования и кладовую, дверь в кото- рую он открыл и, заглянув, зачем-то потянул носом воздух, Георгий Рома- нович остановил нашего героя у комода и объяснил, что Лариса Павловна со своим мужем, кстати торговым моряком, проживает по левую от Наденьки сторону, а по правую сейчас никто не живет. Комод же принадлежит старуш- ке, но неизвестно, что он содержит; поскольку Георгий Романович не при- помнит случая, чтобы та когда-либо его открывала. На этом осмотр квартиры закончился, и Старицкий, захватив свои пожит- ки и книги, отбыл на сей раз окончательно. Пирошникову сделалось скучно, он побродил по комнате, прочитал телег- рамму на бюро, которая сообщала: "Выезжаю 17, поезд 27, вагон 9, встре- чайте, дядя Миша", исследовал от нечего делать содержимое нескольких ящичков бюро, а потом снова улегся на диван. Ему никак не удавалось соб- рать свои мысли. За этим занятием, а именно - за собиранием собственных мыслей, его и нашла упомянутая выше мымра, которая, приоткрыв дверь, просунула в образовавшуюся щель аккуратненькую свою головку с редкими седыми волосками, мигом осмотрела всю комнату и обратилась весьма ласко- во к Пирошникову: - Рыбки не хотите ль? Не знаю, как вас величать... При этих словах под ногами старухи появилась кошка Маугли, которая, изогнув свое тело, проникла в комнату и заняла место под шкафом. Раздо- садованный Пирошников привстал с дивана. Глава 5 Старуха "Что же это? Они так и будут ходить? То один, то другой... И чего им нужно?" - мрачно подумал про себя Владимир, увидав незваную старуху. Впрочем, он тут же сообразил, что при умелом подходе можно будет, веро- ятно, и от старухи получить кое-какие интересующие его сведения. Поэтому Пирошников слегка потянулся и даже зевнул, изображая пробуждение, а за- тем, доброжелательно улыбнувшись, на что старушка ответила еще более приветливой улыбкой, объявил о своей готовности откушать предложенной рыбки. Старухина голова исчезла, и через минуту в комнату вплыла тарелка, наполненная источающими аромат жареными рыбешками, которые бережно транспортировались старухой. Выказав крайнюю степень благодарности, Пи- рошников схватил за хвост верхнюю рыбку и в мгновение ока обглодал ее, оставив хрупкий хребетик. Старуха же, присев на краешек стула и положив руки на колени, умильно глядела на молодого человека. Эта идиллия про- должалась несколько минут, после чего, как и предполагал Пирошников, ему пришлось расплачиваться информацией о себе, своих отношениях с Наденькой и прочем. Надо сказать, что Пирошников не говорил всей правды, то есть, по су- ществу, лгал, когда разговор коснулся его лично и Наденьки. Ему еще не- ясна была степень осведомленности бывшей мымры, а теперь Анны Конд- ратьевны, или бабушки Нюры, как она предложила себя называть. Рассказы- вать ей о причудах лестницы он не считал пока возможным, чтобы не пере- пугать бедную бабку, и поэтому тонко перевел разговор на Георгия Романо- вича, надеясь разведать как можно больше о квартире и ее жильцах. - Умный человек и хитрый, не в обиду будь сказано, а Наденька, уж и не знаю, что да почему, одним словом, жили, - чуть покачиваясь, завела свою шарманку бабка Нюра. - Жили и жили, а мне что за дело? Наденьке хо- зяин, а нам в квартиру сторож безвыездный, все спокойней, мужчина ведь... - Почему это безвыездный? - не утерпел Пирошников. - А не выезжал никуда, - простодушно вздохнула старушка, в первый раз и осторожно дотрагиваясь до принесенной рыбки. Судя по всему, Анна Кондратьевна была совсем не в курсе истинных при- чин привязанности Наденькиного мужа к своему местожительству. И ладно, решил Пирошников, не стоит забивать голову старухе всякой ерундой, не поймет. - Долго он жил-то? - как бы невзначай спросил Владимир. - Да он и посейчас живет, чай, не помер, - отвечала старуха. - Я не про то. Безвыездно он долго жил? Ну, не выходил никуда? - А кто его знает? Я за ним не присматривала - зачем они мне? - нас- торожившись, заявила старуха. - Уж год будет, как съехал. Сперва захажи- вал чуть не каждый день. То к одной, то к другой... - К кому это - другой? - А я что, знаю? Ничего не видела и не знаю! - отрезала вдруг стару- ха. Она подхватила с тарелки пару рыбешек и поднесла их кошке, которая, лежа на боку, сладко потянулась, обнажая когти, а затем, не торопясь, принялась есть старухино угощенье. Вернувшись к столу, бабка Нюра всплеснула руками и охнула: - Батюшки! Хлеб-то я и забыла! Как же без хлеба-то есть? "И она исчезла в двери, оставив Пирошникова с тарелкой, на которой, по правде сказать, осталось рыб раз, два - и обчелся. Так что никакой особенной необходимости в хлебе уже и не было. Подумав об этом, Пирошни- ков поплелся вслед за старухой в кухню. Он застал ее в углу над раскры- тым сундуком и что-то в нем ищущей. Анна Кондратьевна так была увлечена поисками, что не заметила появления Пирошникова, а когда он приблизился, оторвалась от сундука, поспешно его захлопнув, и запричитала: - Кончился хлеб, вот какая жалость! Вчера вечером совсем запамятовала купить. Что же делать? Ох, кабы не ноги - булочная вот она, за углом!.. Уж вы не сходите ли за хлебцем? - спросила она Пирошникова, быстро при этом не него взглянув, но сразу же отвела глаза. - Я и денег дам... к для хлеба и проводила до дверей. Если бы Владимир оглянулся назад в тот момент, когда переступал порог, он увидел бы, что старуха тщательно осеняет его спину крестным знамением, а лицо ее далеко не так простова- то, каким казалось до сих пор. Дверь за Пирошниковым захлопнулась, и он, подождав, пока глаза при- выкнут к темноте, осмотрелся. Что-то изменилось на лестнице, и это сразу насторожило Владимира. Пирошников, внутренне подобравшись, начал новый спуск. Пройдя всего лишь три пролета, он уткнулся в дверь, которая, однако, совсем не была похожа на наружную, а скорее напоминала дверь в подвал, поскольку нахо- дилась в тупике; никаких квартирных дверей рядом не было, а присутство- вали лишь батарея отопления, какая-то лужа на полу и довольно-таки мерз- кий запах. Молодой человек, преодолевая отвращение к этому запаху, приб- лизился к двери и ощупал ее. Она была сколочена из грубых, по всей веро- ятности, необычайно толстых досок и оказалась запертой. Пирошников по- чувствовал нечто вроде страха, но, испытывая последний шанс, все-таки постучал. За дверью раздались тяжелые шаги, и грубый голос спросил: - Ты, что ли, лошак? Пирошников сжался и затих. За дверью послышались невнятные бормо- танья, кажется даже ругань какая-то, но когда молодой человек услыхал лязг отодвигаемого засова - отодвигаемого с кряхтеньем и посапываньем, сердце его остановилось, чтобы через секунду забиться с удвоенной часто- той. Он сделал осторожный, но быстрый шаг назад, потом еще один, затем повернулся спиной к двери и побежал наверх, подгоняемый смертельным страхом. На одном дыхании Пирошников пронесся этажа до четвертого, счи- тая, разумеется, от зловещего подвала. Лишь здесь он остановился и огля- делся. Вокруг было уже гораздо чище и светлее, чем внизу. Пирошников посмот- рел себе под ноги и обнаружил, что ступени лестницы белые, как в Эрмита- же, и тоже, вероятно, из мрамора. Сверху до него донеслась музыкальная фраза, но довольно неотчетливо, так что он не смог определить - что это и на каком инструменте играется. Во всяком случае, Владимиру после пере- житого потрясения сделалось легко на душе и до крайности любопытно - что же это может быть наверху? Он зашагал на звуки музыки, которые станови- лись все разборчивее. Пройдя вверх не так уж много времени, Пирошников увидел площадку последнего этажа, весьма нарядную, с дорогими дубовыми дверями, от которой наверх тянулся еще один короткий лестничный марш, упиравшийся в чердачную дверь. На двери бросился в глаза огромный вися- чий замок, а сама она была обита железом и выкрашена в голубой цвет. Главным же во всей картине был человек в спортивном поношенном костюме, расположившийся с баяном под этой дверью и наигрывающий на нем хоралы композитора Иоганна Баха. Он с неудовольствием посмотрел на Пирошникова, но ничего не сказал. Перед ним стояли ноты в виде раскрытой тетрадки, прислоненной к стене. - Извините, я вам не помешал? - вежливо осведомился Пирошников. - Нет, ничего, - сказал мужчина, продолжая растягивать свой инстру- мент. Он был небрит, лицо его было не слишком одухотворенным, во всяком случае, не настолько, чтобы играть хоралы. Пирошников ощутил мучительную робость человека, не знающего, куда себя деть. Как часто с ним бывало, он расправился с нею дерзким и неожиданным вопросом, обращенным к небри- тому музыканту: - У вас не найдется булки? Анна Кондратьевна меня послала спросить. У нее гости, а хлеба нет. - А... бабка Нюра, - протянул исполнитель и три раза стукнул кулаком в стену. На стук из двери, расположенной по этой же стене, как раз нап- ротив Пирошникова, вышла женщина лет двадцати пяти, которая, удивленно улыбаясь, уставилась на нашего молодого человека. Тот слегка покраснел и смешался. - Бабка Нюра хлеба просит, - возвестил сверху баянист. - Нет там у тебя чего? Женщина, еще более удивленно распахнув глаза, тут же скрылась. Через минуту она возникла снова с булкой в руках. Это была румяная городская стоимостью семь копеек. Пирошников поблагодарил и принялся шарить в кар- манах, отыскивая кошелек. Обнаружив его, он щелкнул замочком и увидал в кошельке нечто похожее на маленькую фотографию в железной рамке. Пирош- ников вынул ее и обследовал пальцами внутренность кошелька. Кошелек был пуст. Тогда молодой человек взглянул на вынутую фотографию и определил, что никакая это не фотография, а иконка, изображающая Николая Чудотвор- ца. Иконка была выполнена, по всей видимости,