UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

Елена ХАЕЦКАЯ

  СЕМЕРО ПРАВЕДНЫХ В РАЮ ХОЗЯИНА




Запасные ключи от квартиры Пиф хранились в двух местах - у ее друга и
подруги.  Гедда  и  Беренгарий  были  мало  знакомы  между   собой.   Так,
встречались изредка на днях ее рождения.
Кроме того, Пиф терпеть не могла, когда к ней  являлись  просто  так,
без звонка. Поэтому они и не приходили. Ни Гедда, ни Беренгарий. Иногда ей
случалось выключать телефон. Ничего странного, что не дозвониться.
Но тут Пиф затаилась на слишком долгий срок,  и  первым  не  выдержал
Беренгарий.
- Ты не знаешь, где Пиф?
- Откуда мне знать. Я думала, она у тебя. Валяется  в  депрессии,  не
иначе.
- Да, похоже на то.
- И опять выключила телефоны. Мерзавка.
- Я просто думаю, что пора к ней нагрянуть.
- А если выставит?
- Пусть только попробует, - с тихой угрозой сказал мужчина.
- Ну хорошо. Только пойдем вместе, ладно?
- Ладно. А если не откроет, у меня есть ключ.
- У меня тоже.
Они помолчали немного. Потом Беренгарий сказал:
- Мне страшно.


Пиф жила одна в маленькой квартире. Последний мужчина,  которого  она
любила,  постоянно  заводил  в  доме  всяких  маленьких  животных.  У  нее
перебывало несколько хомяков, черепашка, рыбки и, наконец,  хорек.  Хорька
продавали на площади Наву, уверяя, что это королевский горностай.
Потом мужчина ушел, как уходили от Пиф мужчины и до  него,  а  зверек
остался. Пушистое существо с острой мордочкой и резким мускусным  запахом.
Мускусом пропахли все свитера Пиф. Раздеваясь, она бросала одежду на  пол,
а зверек в поисках норы заползал в рукава и там спал и источал во сне свои
запахи.
Едва только друзья Пиф открыли дверь, как сладковатая вонь  понеслась
им навстречу.
- Здесь гулькиного дерьма по колено, - с отвращением сказала Гедда.
Они открыли окно. Треснувшее стекло выпало из рамы и разбилось  внизу
на асфальте.
- Никого не убили? - спросила Гедда.
Беренгарий посмотрел вниз. Осколки лежали в мелкой луже у  газона,  и
казалось, будто там плавают кусочки льда.
- Нет, - сказал он.
Они заглянули в спальню. В кровати было полно хлебных крошек.
Затем открыли дверь в ванную.
Ванна была до краев наполнена зловонной буроватой  жидкостью.  Черные
волосы Пиф плавали на поверхности, очки блестели из-под воды, как льдинки.
Хорек насторожил усы, поднял окровавленную мордочку. Шерстка  зверька
воинственно топорщилась. Маленький  хищник  почти  полностью  обгрыз  лицо
своей хозяйки за те несколько дней, что она была мертва.
На кафельной  плитке  стены  губной  помадой  были  выведены  круглые
крупные буквы:
"Я умерла 18 нисану. Ну, и когда вы меня нашли?"


Туман окружал ее со всех сторон. Под ногами хлюпало, и Пиф  казалось,
будто она идет по собственной крови. Вонючая липкая  кровь  была  повсюду.
Отчаянно кружилась голова.
Она вытянула руки, пошарила  вокруг  и  неожиданно  коснулась  стены.
Холодной и влажной. Потом нащупала арматуру.
- Труба, - сказала она самой себе и не  услышала  своего  голоса.  Но
теперь она знала, что идет  по  той  самой  знаменитой  трубе,  о  которой
столько раз читала в книжках  на  тему  "жизнь  после  жизни".  Полагалось
увидеть  впереди  фигуру  воина-афганца,  потерявшегося  в  небытии.   Или
стекольщика. (Почему стекольщика?..)
Она провела рукой по стене. Действительно, труба. Но сейчас эта труба
уже не напоминала ей  ту,  легендарную,  по  которой  к  вечному  свету  и
блаженству небытия летит умирающая душа. Больше всего эта труба напоминала
бетонное кольцо, вроде тех, какие можно отыскать на старой стройке. Из тех
строек, что,  миновав  стадию  завершенности,  тотчас  же  превращаются  в
помойку и в этом качестве пребывают вовеки.
- Вот ведь сучонка, - произнес чей-то голос из тумана.
Голос был мужской. Пиф прищурилась, но в тумане ничего не разглядела.
Она знала, что "сучонка" обращена к ней. Просто нутром  чуяла.  Потрохами.
Всем своим натруженным ливером.
Она остановилась. Неприятная вязкая влага цепляла  ее  за  ноги.  Пиф
провела по себе руками, но так и не определила, одета она или  нага.  Душе
положено быть голой. Но Пиф совершенно не была уверена в том, что является
душой.
- Кто здесь? - крикнула она и не услышала своего голоса.
Туман не ответил. В одном Пиф не сомневалась: на ней не  было  очков.
Очки отбирали, насколько она знала, в лагерях. Очки и протезы. Правда, это
было еще до потопа.
- Зона сраная, - сказала Пиф.
Она  ничего  не  видела  и  теперь  понимала,  почему.  Спотыкаясь  и
злобствуя, она пошла дальше.
Хлюп.
Хлюп.
Сейчас она себе нравилась. Очень даже нравилась.
- Я это сделала, - сказала она вслух. - Захотела и сделала.
Труба закончилась и вывела на пустырь.  Приглядевшись,  Пиф  увидела,
что стоит на территории брошенного пионерского лагеря. Гипсовые пионеры  с
отбитыми носами и оторванными руками, болтающимися на арматуре, валялись в
траве, как убитые солдаты.
Она споткнулась об  одного  и  испугалась.  Потом  пошевелила  ногой.
Гипсовый труп перевернулся на спину и слепо уставился в не-небо.
Пиф боялась посмотреть наверх,  чтобы  увидеть  то,  что  видели  эти
выцарапанные  белые  глаза.  Она  не  знала,  почему  ее  охватывал  такой
панический ужас при одной только мысли о том, чтобы поднять голову.
Пиф села на пионера. Уткнулась локтями в  колени.  Колени  онемели  и
ничего не чувствовали. В  серой  траве  слабо  брызгали  струйки  воды  из
покосившегося фонтана. Гипсовая чаша фонтана все еще хранила следы зеленой
краски. Из-под зелени  проглядывала  мертвенная  белизна  отбитого  гипса.
Струйки то поднимались, то бессильно опадали. И они были мутно-зеленые.
Потом Пиф поняла,  что  рядом  кто-то  есть.  Она  смутно  разглядела
кирзовые сапоги. Прищурилась, потом наклонилась и  потрогала  рукой.  Нет,
сапоги не кирзовые, а кожаные, но очень прочные и твердые. И  шнуровка  до
колен.
- Армейские  ботинки  харранского  производства,  -  сообщил  хриплый
голос. - Не тяни ручонки, сучка.
Это  был  тот  самый  голос,  который  она  слышала  в  тумане.   Пиф
покраснела. Сердце стукнуло под горлом. Впрочем, у нее теперь нет сердца и
нет горла. Я СДЕЛАЛА ЭТО, напомнила она себе.
Незнакомец наклонился и взял ее за запястье. Теперь  и  Пиф  увидела:
распухшие перерезанные вены. Вена свешивалась из мертвой руки,  как  серая
веревка.
- Ах ты, пизденыш,  -  сказал  незнакомец  с  отеческой  укоризной  и
отпустил ее руку.
Пиф обругала его, но и сама  поняла,  что  выразилась  неубедительно.
Незнакомец даже не обиделся. Он сел рядом на поверженного пионера, поерзал
поудобнее, устраиваясь на лице гипсового мальчика.
Пиф плохо различала незнакомца. И дело было не в тумане  и  не  в  ее
близорукости. На самом деле здесь не было ни тумана, ни близорукости.
- Кто ты такой, черт побери? - спросила она.
- Когда ты была жива, то мыслях называла меня "Хозяином", - отозвался
он спокойно. - Меня это устраивало. Собственно, ты всегда  мне  нравилась.
Поэтому я и пришел тебя встретить.
Темная громада мужской фигуры. Лицо Хозяина терялось и  расплывалось,
но Пиф видела его длинные крепкие ноги в армейских штанах. Хозяин зевнул и
шумно почесался в трусах.
- В общем-то, я твой ангел-хранитель, - сказал он. - Гляди.
Он сложил ладони и поднес их к самому лицу Пиф. Она  тупо  уставилась
на них. Почерневшие от возни с какими-то  машинными  маслами,  с  жесткими
мозолями, узловатые пальцы. Пиф привычно поискала глазами линию жизни.  На
таких ладонях линия жизни обычно сильная и ровная. Но мужская ладонь  была
пуста. На ней не было вообще ни одной линии.
- Видишь? - нетерпеливо сказал Хозяин.
- Руки, - промямлила Пиф. Она чувствовала себя полной дурой.
- Целуй, - велел Хозяин.
- Что?
Она близоруко заморгала.
Он расхохотался - где-то высоко, в полумраке. Сверкнули на  загорелом
лице крепкие белые зубы. На круглом загорелом лице с широко расставленными
глазами.
И неожиданно, словно  вспыхнуло  солнце,  она  увидела  его  целиком.
Коротко стриженые волосы - светлые, взъерошенные.  И  глаза  -  светлые  и
наглые, с черными точками зрачков.
- Ну, давай же, целуй, - повторил он.
Пиф лихорадочно соображала - что бы  такого  ответить.  Наконец,  она
выдавила:
- Это... еще и парашу выносить, да?
Хозяин повалился в траву. Лицо гипсового пионера  стерлось,  осталась
сплошная белая маска: тяжелая задница Хозяина смазала ее напрочь. Он лежал
в траве и содрогался от хохота. Слезы потекли из его зажмуренных глаз.
Пиф встала. Набралась храбрости, толкнула его ногой в бок. Нога  была
босой.
Она посмотрела на свою ногу, потом спросила:
- Я что, голая?
Хозяин приподнял голову, открыл глаза, уставился на  нее  откровенным
взглядом.
- Какая тебе разница? -  поинтересовался  он.  -  Твое  бренное  тело
плавает сейчас в горячей воде. Ну, голая. Хочешь - оденься.
- Как?
- Отрасти крылья.
- Как? - снова спросила она.
- Откуда мне знать? - раздраженно отозвался Хозяин.  Он  завозился  в
траве, встал. И неожиданно с шумом, поднимая ветер, развернул два  зеленых
крыла.
Так и стоял, откинув голову  и  расправив  плечи:  рослый  человек  в
пятнистых армейских штанах и шнурованных ботинках до колен,  с  лоснящимся
обнаженным торсом и двумя огромными крыльями.
Крылья кокетливо сложились под подбородком, лицо Хозяина приблизилось
к Пиф, глянуло на нее озорно.
Ей доводилось видеть изображения серафимов.  Еще  давно,  когда  Бэда
водил ее в катакомбы. Скорбные лики, спрятанные в  перьях.  Только  теперь
вместо строгих лиц с  изогнутыми  темными  ртами  на  нее  сквозь  водопад
изумрудных перьев таращилась наглая сержантская  физиономия  и  откровенно
раздевала ее глазами.
- Перестань меня трахать, - сказала Пиф.
- А ты что-нибудь  чувствуешь?  -  полюбопытствовал  Хозяин  и  снова
развернул крылья.
- Оргазм, - проворчала Пиф.
- Ладно, шутки в сторону.
Хозяин сложил крылья. Теперь он стал значительно выше ростом. Нависая
над Пиф, он вопросил откуда-то из поднебесья:
- На хрена вены себе перерезала?
- Захотела, - упрямо сказала Пиф. - Захотела и сделала.
- На хрена?
- Хотелось! - крикнула Пиф, не смея поднять головы.
- Не выебывайся, - грозно донеслось из-под облаков. - А то выебут.
- Не знаю, зачем, - сдалась Пиф. Ей вдруг стало страшно. Она  поняла,
что ей все время было страшно. - Не  могла  больше  жить...  Я  же  ничего
плохого не хотела. - И, трусливо  вильнув,  перевела  разговор  на  другую
тему. - А где я теперь?
- Понятия не имею.

 
в начало наверх
- Но ведь ты здесь живешь? - И ты тоже. - Да я-то умерла! - Подохла, - с наслаждением подтвердил Хозяин. - Это место небытия? - Небытия нет, - сообщил Хозяин. - Смерти нет. Библию читать надо, деревня. Пиф обиделась. - А это что, по-твоему? Бытие? Хозяин высморкался двумя пальцами и вытер руку о штаны. - Бытие есть, - сказал он, - а небытия нет. Так? - Положим. - Не положим, а так. - Хозяин наставительно поднял палец с твердым ногтем. На ногте чернело пятно, как будто недавно палец прищемили. - Бытие не имеет начала. Бытие не может возникнуть из ничего, кроме как из самого себя, потому что небытия нет. Стало быть, бытие вечно. - Вечная жизнь, что ли? - Пиф нахмурила лоб. - Бытие не имеет конца. Ибо конец бытия есть переход к небытию, а небытия нет. Бытие неизменно, ибо изменение бытия есть переход к небытию, а небытия нет. Бытие непрерывно, ибо всякий перерыв есть небытие, а небытия нет. И бытие цельно. Оно не содержит частей, которые были бы небытием... - ...Потому что бытие есть, а небытия нет. - Вот именно. Нет смерти, ясно? Но самое смешное, что... бытия, в общем-то, тоже нет. И он снова поднес руки к ее лицу. Пиф увидела, что в ладонях плещется молоко. И ей до крика захотелось ощутить вкус этого молока на губах. - Пей, детка, - сказал ангел-хранитель. - Все эти годы, пока ты была жива, я давал тебе полными горстями. И отбирал горстями. Ты ела из моих рук и никогда не задавала вопросов. И Пиф прильнула к белому молоку в грубых мужских горстях, и оно на вкус оказалось как толченый гипс в протухшей воде. Дом стоял на краю пустыря. Большой темный дом, сложенный почерневшими бревнами, на высоком каменном фундаменте. Такие дома на четыре квартиры строят иногда на окраинах областных и районных центров. Пиф оглянулась на ангела; он прикрыл глаза и кивнул. Она вошла. И оказалась в темноте. Постояв несколько минут, она думала, что привыкнет к сумеркам и разглядит лестницу. Но так и не привыкла. Вытянула вперед руки, осторожно нащупала стену. Потом нашла первую ступеньку. Крутая лестница привела Пиф ко входу в комнату. Двери не было - ее снесли давным-давно. Нижняя петля висела на одном гвозде, верхнюю выдрали с мясом. Большая комната была плотно заставлена мебелью. Везде, куда ни повернешься, - буфеты как соборы, столы как аэродромы, стулья с высокими спинками, обитые дерматином, с блестящими в полумраке крупными шляпками гвоздей. Темное дерево мебели было покрыто густым слоем пыли. Вещи были мертвы. Массивная буфетная нога с подагрическим коленом... Оторванный коленкор на крышке гигантского письменного стола... Фарфоровая пастушка с льнущей к кринолину свинкой... Рюмочки на тонких нелепых ножках, похожие на грибы, вырастающие в подвалах... Тусклая картина: на сером фоне две серых кошки... Черный пластмассовый телефон с крупной трубкой и большим белым диском... Книжный шкаф, забитый пыльными книгами, - все книги, которые Пиф не прочла в своей жизни... Коричневые "плечики", превращенные в подушечку для иголок... Иголки - тончайшей стали, с чуть ржавым ушком... Слипшиеся в пакете шелковые нитки для вышивания... У Пиф закружилась голова, но вещи не хотели исчезать - громоздились перед глазами, и их становилось все больше. Из кресла поднялась маленькая серая тень и обиженно залопотала. Сквозь пыль и серость Пиф разглядела в ней свою мертвую бабушку, тайком закопанную на кладбище рядом с могилой дедушки. Пиф всегда думала, что ненавидит свою бабушку. Они прожили в одной комнате двадцать два года, и когда бабушка впала в маразм, Пиф по ночам горячо молила Хозяина забрать старушку к себе. Бабушка поскользнулась во дворе, когда выносила помойку, и упала. Пиф жила тогда у друзей и дома не ночевала. Когда она вернулась, соседи сказали, что старушку с переломом бедра увезли в больницу. Прошла неделя, прежде чем Пиф зашла навестить ее. Желтое пятиэтажное здание больницы источало тюремный запах похлебки. На окнах были решетки. Пиф долго бродила по облезлым коридорам, прежде чем отыскала свою бабушку в палате, где было еще пять старушек. Бабушка лежала, укрытая сиротским больничным одеялом, над ее кроватью была протянута штанга, чтобы бабушка могла подтягиваться, делать физические упражнения и избежать пролежней. Но бабушка лежала пластом, "ленилась", как шепотом объяснила активно выздоравливающая старушка с соседней койки, и у нее началось воспаление легких. Пиф знала, что она умирает. Бабушка тоже знала это. По ее впалым, очень морщинистым щекам, беспрерывно текли слезы. Бабушка боялась умирать. Пиф смотрела, как бабушка ворочается, бесстыдно отбрасывает одеяло, выставляет исхудавшие ноги с крупными венами, а другая старушка прикрывает ее ноги и ласково выговаривает: "Так нельзя, так нельзя..." "Можно..." - плакала бабушка. На ней была коротенькая, едва прикрывающая живот рубашка с расплывшимся больничным штампом. В следующий раз Пиф видела свою бабушку уже в гробу. Поправляя цветы, Пиф наклонилась и поцеловала мертвую в лоб, погладила по щекам, чего не делала уже пятнадцать лет. Потом отошла в сторону, встала между соседкой, помогавшей на похоронах, и дальней родственницей. Ей показалось, что бабушка шевельнулась в гробу. Через неделю Пиф приехала в крематорий, и ей выдали черную пластмассовую урну с прахом, похожую на фотобачок. Почти месяц прах бабушки стоял на подоконнике в комнате Пиф. Ей было недосуг сходить на кладбище и оформить захоронение. Наконец, она приехала с урной в сеточке на кладбище и попросила разрешения подселить бабушку к дедушке. Потребовались свидетельство о браке, утерянное во время потопа, и свидетельство о смерти дедушки. Пиф забрала прах бабушки и вышла из кладбищенской конторы. Бабушку пришлось закопать тайком, без дозволения властей. Памятник установить не разрешили, но у Пиф все равно не было на это денег. Старушка куталась в серую шаль и плаксиво лопотала: - Нельзя смеяться, нельзя... - Ты умерла! - сказала Пиф. - Умерла, умерла... - Бабушка захныкала. - Я умерла... Приглядевшись, Пиф поняла, что это не ее бабушка, а какая-то чужая. Сморщенное личико все время дергалось и менялось, по нему ползли жидкие слезы, пыль лежала на скулах, на реденьких волосах, на дырявой серой шали. Пиф вышла из комнаты. Бабушка продолжала возиться и плакать у нее за спиной. Оказавшись снова на пустыре, Пиф поискала глазами ангела, но его нигде не было. Она постояла немного, потом пошла наугад, спотыкаясь о рытвины. Под ногами хрустел мусор. Вся музыка, все небеса, все опавшие листья, все пивные банки мира, думала Пиф, и грандиозная свалка загробного мира начинала звучать в ее душе торжественной симфонией. Как в тот день, когда мама взяла ее в Филармонию. Мама сказала: "Сегодня дирижирует Астиагиас. Он великий дирижер". Пиф сказала: "Мама, я терпеть не могу Филармонию, потому что не гасят свет и невозможно снять эти ужасные туфли на каблуках. И я терпеть не могу симфоническую музыку. И мне все равно, кто дирижирует, если у меня на ногах будут эти ужасные туфли". Мама сказала: "Астиагиас старый и скоро умрет. Ты ничего не понимаешь в музыке, но когда-нибудь будешь благодарна мне за то, что сможешь сказать: я видела Астиагиаса". И Пиф уступила маме, пошла с ней в Филармонию и увидела Астиагиаса, и он был божественно красив. Музыка ступала между белоснежных светящихся колонн, и ноги страдали в тесных туфлях. Астиагиас действительно умер в том же году. Потом умерла и мама. Пиф остановилась. Симфония великой свалки продолжала шествовать под не-небом бессмертного мира. Пиф прикусила губу. - Как прекрасна жизнь от смерти до смерти, - подумала она. После смерти бабушки ей часто снилось, что старуха вернулась, что она лежит в своей коротенькой, как младенческая распашонка, больничной рубахе на соседней кровати. Но Хозяин говорил ей, что это невозможно. - Многие полагают, что найдут здесь своих покойных родственников, - говорил ангел-хранитель, пока они с Пиф пробирались между канав и поваленных деревьев. Или, может быть, это были какие-то трубы. Да, определенно, это были трубы. Они лежали в разрытой земле, как мертвые вены в разрезанных руках Пиф. Пиф споткнулась и упала в канаву. - А что, разве люди за гробом не обретают вновь счастья в объятиях давно почивших друзей? - спросила она. - Чушь, - отрезал ангел. - Души приходят и уходят. Это все равно что отыскать потерянного ребенка на вокзале, когда прибывает поезд. Пиф выбралась наконец из канавы. - И нас не ждет возмездие за те грехи, что мы совершали? - спросила она, думая о своей бабушке. Но ангел не пожелал отвечать. - Вытри рот, - сказал он. - У тебя "усы" от питья. Несколько раз уронив телефон на пол, Гедда вызвала милицию, скорую помощь. Через час приехали два молодых человека в черных сатиновых халатах. - Клеенка есть? - спросил один из них, не глядя на женщину. Она ответила: - Сейчас поищу. Порывшись в вещах Пиф, она нашла в нижнем ящике комода большую клеенку. У Пиф не было большого обеденного стола, поэтому когда приходили гости, она расстилала эту клеенку прямо на полу. Словно цветущий луг бросала на паркет. Сейчас туда уложили останки Пиф. И хотя Гедду почти сразу же отогнали парни в черных халатах, она успела подсмотреть и подивиться: как мало осталось от Пиф. Кровавую воду из ванной никто не стал выпускать. Хорек куда-то сгинул. Тело Пиф завязали в узел и потащили вон из квартиры. Гедду наконец вырвало. - Как ты думаешь, это ад, рай или чистилище? Пиф задала этот вопрос Комедианту, когда они вместе сидели в доме с выбитыми стеклами в большой комнате с оторванными обоями. Комедиант встретил Пиф на краю пустыря и привел к себе. У него было странное лицо: чем больше Пиф всматривалась, тем красивее оно становилось. - Это одно и то же, - сказал Комедиант. Пиф смотрела, как шевелятся его узкие губы. У него был очень маленький рот. Пиф не понимала, как он поет таким маленьким ртом, но он умел петь. Он говорил, что стекла в доме вылетели, когда он спел одну из последних песен. "Раньше здесь были стекла, - объяснял он, - но и без стекол в этом доме можно жить". Голос Комедианта засмеялся. Голос висел под потолком, а Комедиант сидел рядом с Пиф на паркетном полу среди осколков и ждал, пока заварится чай. - Как-то я ходила в катакомбы, к христианам, там был такой - отец Петр... - рассказывала Пиф. Времени у них было навалом. По крайней мере, так ей казалось. И в этом она видела преимущества смерти. У мертвых много времени. - Этот Петр говорил, что в рай люди попадают, если ведут праведный образ жизни, а в ад - если грешат... - В раю должно быть блаженство, а в аду - мучения, - задумчиво
в начало наверх
проговорил Комедиант. - А здесь, как ты думаешь, что? - Я не знаю. - Пиф растерялась. - Может быть, чистилище? - Трудотерапия для покойников, - фыркнул Комедиант. - Это господа христиане тебе внушили? - Я... не верю в их Бога Единого, - выпалила Пиф и тут же поняла, что лжет. Комедиант посмотрел на нее левым глазом. Правый задумчиво уставился в потолок. - Здесь трудно в Него не верить, - сказал он. - Факты, Пиф, упрямая вещь. Старик ближе к этому миру, чем к тому, откуда ты сбежала. Голос Комедианта хихикнул. Комедиант запустил в него старым шлепанцем. - Здесь нет мучений, - сказал Комедиант. - По крайней мере, никого не варят в котлах, не протыкают железными трезубцами. Никого не перевоспитывают. И не ублажают. Умеешь - ублажайся сама. Нет разницы между адом и раем, Пиф. Если ты задержишься здесь надолго, то поймешь, что принципиальной разницы между жизнью и смертью тоже нет. Он встал, направился в ванную. Пиф осталась сидеть на полу. - Идем, чай готов. - Я боюсь, - сказала Пиф. И это было правдой. Комедиант схватил ее за руку своей маленький костлявой рукой. Пиф поразилась его силе. Потащил за собой. Пиф зажмурилась, но тут же поняла, что это бесполезно: она продолжала видеть сквозь веки. Немного хуже, немного менее четко, но видела: выкрашенные темно-зеленой краской, облупленные стены ванной, грязная паутина под потолком, большая ванна, до краев наполненная чем-то темным... - Нет! - крикнула Пиф. Комедиант снял с крюка ведро, зачерпнул. Пиф не чувствовала запаха, но понимала, что сейчас они будут пить кровь. Ее кровь, сгнившую за несколько дней стояния. - Пожалуйста, нет, - повторила она. Комедиант схватил ее за шею и заставил наклониться к поверхности воды. - Это чай, дура, - сказал он. - Ты самая большая дура из всех, кого я знаю! Пиф открыла глаза и увидела, что в ванне действительно крепкий чай. Они стали пить его прямо из ведра, зачерпывая горстями. - Как ты умер? - спросила Пиф. Комедиант задумался. Потом заговорил так, будто читал ей книгу: - Я решил увидеть свой голос со стороны. Однажды мне это удалось. Я лежал и пел, а мой голос поднялся надо мной, и я мог заставлять его летать по комнате, мог лепить из него разные фигуры, бросать из угла в угол. Потом я увидел, что отворяется дверь, и за порогом начинается дорога. Я встал и ступил на эту дорогу. По обочинам росли странные деревья, а впереди, у самого моря, стоял храм с тонкими белыми колоннами. Я пошел к этому храму. И не вернулся назад. - Гедда фон?.. - Что? Гедда подняла глаза. Она сидела в Эбаббаррском парке и тянула из бутылки темное пиво. Не сосчитать, сколько раз расточали здесь свое время она и Пиф - вот так, с пивной бутылкой в руке, среди бесконечной исступленной лоточной ярмарки Эбаббаррского парка. Теперь, потеряв Пиф, Гедда бродила здесь почти каждый день, как будто не могла насытиться. И каждый день ее ждало одно и то же. Пиво, киоски, где выставлен все тот же товар из Хуме и Эбирнари, все те же книжные развалы и развалы видеокассет, назойливое смешение голосов: нищий с аккордеоном, грохот хэви-металла и тягучие страдания модной певицы из магнитофона. И все это происходило без Пиф. Мир все еще тут, думала Гедда, а я все еще в миру. Я болтаюсь в желудке у огромного Мира-Кита, а он меня переваривает. Нищенка: сидит на расстеленной на земле газете, перед ней треснувшая белая тарелка... Упитанный мальчик на трехколесном велосипеде: везет два шарика, один белый, другой фиолетовый, мальчик смуглый, с узкими глазами и тяжелыми веками... Торговцы из Хуме: резкий запах пота, одеколона и кетчупа. Они ловко пересчитывают деньги, у них тяжелые золотые перстни на пальцах, заросших тонким курчавым волосом... - Я к вам обращаюсь, барышня фон?.. Гедда решила, что у нее опять хотят попросить допить пива и сдать бутылку, заработав на этом несколько грошей. Она увидела маленького дедушку с маленькими покрасневшими глазками. Дедушка глядел на Гедду с пьяной строгостью и слегка покачивался. Сморщенное личико дедушки тонуло в бороденке лопатой. От дедушки пахло чем-то острым и кислым, как будто он недавно искупался в маринаде. Гедда сморщила нос. Дедушка повторил: - Гедда фон?.. - Неважно. Да, это я. - Мне было сообщено, что недавно вы потеряли близкого человека, - все так же строго произнес дедушка. - Велено отыскать вас и вести переговоры. - Я... да, я потеряла... Кто вы такой? - Извольте отвечать, барышня. Первое я установил: вы - Гедда. Второе вы подтвердили: вы потеряли. Но будем точны, не станем допускать ошибок. Как звали человека, которого вы потеряли? - Я не буду с вами разгова... - Неожиданно Гедда сдалась под сверлящим взглядом красноватых пьяненьких глазок. - Хорошо, ее звали Пиф. Что вам нужно? Она была уверена, что сейчас дедуля попросит на опохмелку. Он пожевал в бороде губами, многозначительно двинул лохматыми бровями и, распространяя кислый запах, придвинулся к Гедде вплотную. - МНЕ? - Дедушка хмыкнул. - В первую очередь, это нужно вам. Мне было велено отыскать вас и передать следующее: вас, барышня, ждут на христианском кладбище. Это возле казнилища, знаете, наверное... Придете туда завтра, зайдете в храм, там спросите Петра. Гедда поморщилась. - Нельзя ли как-нибудь без христиан? - Не надо перебивать, барышня фон?.. - Дедушка замолчал. Посмотрел наверх, увидел застрявший в ветвях воздушный шарик. - О чем я говорил? - О храме на христианском кладбище. - Не надо перебивать, барышня фон?.. - Просто Гедда. - Не надо перебивать! - рассердился наконец дедушка. - Вас ждут завтра на христианском кладбище, в храме. Вы, надеюсь, сумеете найти там храм? Не решаясь вставить ни слова, чтобы не навлечь на себя дедушкиного гнева, Гедда безмолвно кивнула. - Отвечайте, когда вас спрашивают! - сердито сказал дедушка и затряс бородой. - Да, я поняла. - Гедда встала. Теперь, когда Гедда стояла в полный рост - высокая крупная женщина с пышными белокурыми волосами - дедушка казался рядом с ней сущим карлой. Он суетливо повел головой, втянул ее в плечи, поскреб ногтем рукав ватника (синий дворницкий ватник с дыркой на спине, отметила Гедда). - Всего хорошего, - высокомерно попрощалась Гедда. - Это... - в спину ей произнес дедушка. Гедда обернулась. - Что-то еще? - Пивка оставьте допить, барышня фон?.. - просительно сказал дедушка. "Как близко безумие, если вдуматься", - мелькнуло в голове Гедды. Шел дождь. Гедда сложила зонтик и вошла в маленькую деревянную церковку, как ей было сказано сделать. Она остановилась в дверях, огляделась. Плоский потолок, старенький иконостас, запах мокрого дерева. Несмотря на неприятную близость казнилища, здесь было тихо и покойно. Навстречу шел, шумя одеждой грубого белого полотна, рослый, с виду сердитый человек. Гедда растерянно смотрела, как он идет, слегка сутулясь, уткнув рыжую бороду в грудь, потом спохватилась и в удаляющуюся уже спину окликнула: - Простите... Вы - Петр? Рыжий остановился, повернулся, обратил к ней неожиданно молодое широкоскулое лицо. Без улыбки он посмотрел на Гедду. Она покраснела и путано объяснила, что ей велели зайти сюда. - "Загробные компьютерные конференции", что ли? - спросил наконец рыжий неодобрительно. - Мне сказали, что... Простите... Гедда вдруг поняла, что не в состоянии произнести вслух то, что услышала в Эбаббаррском парке. Слишком нелепо это звучало. "Понятия, вырванные из привычного контекста, подчас неожиданно обнаруживают свою абсурдность", - вспомнила она один из любимых афоризмов Пиф. Темные глаза Петра изучающе смотрели на Гедду. - Вас оповещали? - спросил он с легким раздражением. Гедда кивнула. Она ждала, что сейчас Петр объяснит ей: все это шутка пьяного кретина, она извинится, уйдет и потом целую неделю будет такое ощущение, будто нахлебалась дерьма. Но ничего этого не произошло. Петр шумно вздохнул, будто досадуя на то, что его отвлекают. - Ладно, - молвил он, являя милость. - Через десять минут дождь кончится и пойдем. Помолитесь пока. - Я... Гедда хотела сказать, что она вовсе никакая не христианка, а сюда пришла исключительно по делу, но подавилась. Не дожидаясь этого объяснения, Петр сердито фыркнул: - Тогда просто постойте, на иконостас поглазейте, все польза. Он, кстати, старинный, еще времен царицы Нейтокрис. Через десять минут дождь действительно закончился. Петр позвал Гедду, и она послушно поплелась за ним. Зеленый крашеный купол церкви, осененный бедным, но чистеньким позолоченным крестом, сиял под солнцем. У входа громоздился гроб, из которого глядело восковое старческое лицо, толпились суетливые старухи. Одна шмыгнула мимо Гедды. В Вавилоне этих христиан становится все больше, подумала Гедда. Петр свернул на боковую дорожку и, шагая размашистым шагом, повел Гедду мимо старых могил. Местами захоронения располагались так близко, что приходилось протискиваться боком. Одежды Петра намокли. Гедда промочила туфли и чувствовала, что вот-вот натрет ногу. Наконец Петр остановился возле склепа, охраняемого мраморным ангелом. Ангел преклонил колено, приложил палец к губам, распростер крылья. От ветра и дождя он почернел, голуби нагадили ему на голову, но сейчас дождь смыл почти весь птичий помет. - Шаваиот! - рявкнул Петр так неожиданно, что Гедда подскочила. - Здеся я, - донеслось из склепа дребезжание старческого голоса. - Вызывающая здесь, - сказал отец Петр. - Как назвалась? - недовольным тоном вопросили из склепа. - Никак. - Мог бы и спросить. - Житья от твоих загробщиков нет... - проворчал Петр. - Только и дела мне, что таскать их сюда... - Сам же в храме сидеть не пускаешь, - огрызнулись в склепе. За дверью заскрежетало, закряхтело. Петр метнул на Гедду странный взгляд, будто хотел ее подбодрить, но промолчал, только сильно сжал ее руку своими крепкими мясистыми пальцами - и ушел. Гедда проводила его тоскливым взглядом. Хотя она, конечно, терпеть не могла христиан, этот толстый сердитый Петр был, по крайней мере, человеком. Шаваиот мог оказаться кем угодно. Даже демоном. - Вот уж кто-кто, а Петр не привел бы вас к демону в лапы, милая барышня, - прозвучал совсем близко старческий голос. Гедда вздрогнула и повернулась на голос. Из склепа выбрался неприятно знакомый дедушка. Он был похож на обыкновенного бомжа, растрепанный, в рваном и грязном ватнике. Возле дедушки терся сытый кладбищенский пес, живущий пожиранием яиц, хлеба и прочих подношений, оставляемых на могилах. - Идемте, что встали, - недовольно сказал дедушка. - Шаваиотыч! - заорали откуда-то издалека. Дедушка выпрямился, поискал глазами, потом махнул рукой - увидел двух рабочих с телегой, груженой обломками сгнивших досок и раковин. Пес
в начало наверх
навострил уши и побежал легкой рысцой к рабочим, видимо, в надежде поживиться. - Сейчас не могу! - крикнул дедушка в ответ на безмолвный взмах бутылкой. - Клиент! - А... - И донеслось нечленораздельное проклятие. - Вы уж извиняйте, барышня, - сказал дедушка и деликатно рыгнул в кулачок. - В таком уж месте работаем. Прошу. Наклонив голову, Гедда вошла в склеп. Она ожидала увидеть все, что угодно. Стол, накрытый черной скатертью. Магическую чашу, полную воды (или крови). Меч и кристалл. Ручного дракона. Только не компьютер. В глубине склепа мерцал голубоватый огонек, похожий на тот, что испускают в темной кухне маленькие черно-белые телевизоры. Дедушка махнул рукой на провалившуюся тахту: - Садитесь. Гедда опустилась на краешек тахты. Под обивкой заскрипели опилки. Сидеть было неудобно. Дедушка строго поглядел на Гедду. - Печатать умеете? Гедда окончательно растерялась. - Что? - Я спрашиваю: печатать умеете? На машинке? - Да... - выдавила Гедда. - Идите сюда. Гедда с облегчением покинула тахту и подошла к компьютеру. Дедушка потыкал пальцем в клавиатуру. Дедушкины руки - грязные обломанные ногти, распухшие суставы, въевшаяся под кожу жирная кладбищенская земля - выглядели странно над холеными клавишами компьютера. На экране появилась надпись:"ДОБРОПОЖАЛОВАТЬВ ЭРЕШКИГАЛЬ-ТЕЛЕПОРТ". Дедушка подумал, нажал ENTER. В ответ компьютер выдал длинную распечатку на харранском языке. - Чтой-то там учудили... - пробурчал дедушка. Потом наугад ткнул в ENTER. Компьютер затребовал шифр. Прикрываясь от Гедды рукой, дедушка набрал несколько знаков. "ERROR", - бесстрастно сообщил компьютер. Дедушка поглядел в темный потолок склепа, пошевелил губами в бороде, потом снова склонился над клавиатурой. На этот раз компьютер остался доволен и разразился еще одной распечаткой - на этот раз на клинописи. - Сожрал, - обрадовался дедушка, - так тебе, сука. Подавись. И нажал ENTER. "ВВЕДИТЕ ИМЯ СУБЪЕКТА", - потребовал компьютер. Дедушка оглянулся на Гедду. - Как субъекта-то звать? - спросил он. Гедда замешкалась с ответом, и дедушка прикрикнул на нее: - Ворон ловим, барышня? Время-то оплочено. - Пиф, - сказала Гедда. - То есть... Но дедушка уже набирал: "ПИФ". "СВЯЗЬ ТРИ МИНУТЫ", - появилось секундой позже на экране. После чего несколько раз мигнула надпись: "ПОДГОТОВКА". Дедушка встал, жестом велел Гедде занять его место. - Глядите на экран. Там все напишется. Гедда осторожно, боясь порвать чулки, бочком уселась на перевернутый ящик, наклонилась к экрану. Некоторое время ничего не происходило, потом побежали буквы: - ГЕДДА, КАК ТЫ? - Что я должна делать? - шепотом спросила Гедда. - Отвечайте, ежели охота, - сказал невидимый дедушка откуда-то из темноты. - А как? - Печатайте. Гедда торопливо напечатала: "Я В ПОРЯДКЕ. ПИФ, ЭТО ТЫ?" - А КТО ЕЩЕ? Я, КОНЕЧНО. КОГДА ТЫ МЕНЯ НАШЛА? - ДВАДЦАТЬ ПЯТОГО НИСАНУ. ПИФ, ЭТО БЫЛО УЖАСНО. - ХИ-ХИ. - ПИФ, КАК ТЫ ТАМ? - НОРМАЛЬНО. - КАК ТЫ УСТРОИЛАСЬ? - Я ЖИВУ В ДОМЕ. НА ТОМ СВЕТЕ. - НА ЧТО ПОХОЖ ТОТ СВЕТ? - НА ПОМОЙКУ. - Я СЕРЬЕЗНО. - Я ТОЖЕ. - ЧТО ТАМ НОСЯТ? - ОДИН ПСИХ ВСЕ ВРЕМЯ НОСИТ СТЕКЛА. ГОВОРИТ, ЧТО ТАК ПОЛОЖЕНО. - ДА НЕТ, ХЛАМИДЫ ИЛИ ТУНИКИ? - Я ВООБЩЕ ДО СИХ ПОР НЕ МОГУ ОПРЕДЕЛИТЬ, ОДЕТАЯ Я ИЛИ ГОЛАЯ. - С КЕМ ТЫ ТРАХАЕШЬСЯ? - ДУРА. ВООБЩЕ-ТО С КОМЕДИАНТОМ. ОН СЛАВНЫЙ, ХОТЯ НАРКОМАН. - КАК С ПОГОДОЙ? - ДОЖДЯ НЕТ. Я ЕЩЕ НЕ ВИДЕЛА НЕБА. - ЧТО ВЫ ЕДИТЕ? - НЕ ЗНАЮ. - ЭТО ТЫ ЗАКАЗАЛА РАЗГОВОР? - ДА. - А КАК ЭТО ДЕЛАЕТСЯ? - ПОПРОСИЛА ХОЗЯИНА. КСТАТИ, ДЕДУШКА, КОТОРЫЙ ТЕБЕ ЭТО УСТРОИЛ... КАК ОН ТЕБЕ? - УЖАСНО. - ИМЕЙ В ВИДУ, ОН АНГЕЛ. - Я ТОЖЕ АНГЕЛ. - ОН НА САМОМ ДЕЛЕ АНГЕЛ. БУКВАЛЬНО. Экран вдруг погас. Потом мигнула надпись: "ЗАВЕРШАЮ ПРОГРАММУ". Гедда оторвала глаза от экрана. Показалось ей, что ли? Она еще раз коснулась клавиш, но ничего не произошло. - Пиф, ты здесь? - спросила Гедда компьютер. Дедушка наклонился над Геддой, окатив ее ароматом перегара и старых носков, и Гедда непроизвольно отшатнулась. - Поговорили, барышня? - Да... - Ну и отойдите. Машина казенная, время оплочено. Свое получили, так что прошу. - Кем оплочено? - Да вам-то что? Уж не вами, ясное дело. Не простившись, Гедда вышла из склепа. Дедушка продолжал бубнить себе под нос, и в его бессвязной болтовне все чаще поминались слова "опохмелка" и "ходят тут всякие". Что это было? Она что, действительно разговаривала с Пиф? Гедда остановилась. Впереди уже показался зеленый купол церковки. Я ЧТО, НА САМОМ ДЕЛЕ ТОЛЬКО ЧТО РАЗГОВАРИВАЛА С ПИФ? Пиф мертва, сказала она себе. Я сама видела то, что осталось от ее трупа, разложенным на клеенке. Но разговор БЫЛ. Как были и дедушка, и сердитый Петр, и склеп с растрескавшимся мраморным ангелом. Ее пальцы до сих пор помнили ощущение клавиатуры компьютера. И отчаяние охватило Гедду. У меня было три минуты, чтобы поговорить с умершей. Чтобы по-настоящему поговорить с умершей. Я должна была спросить, видела ли она богов и каковы из себя боги. Или прав был этот ее белобрысый дурачок Бэда с его Богом Единым... И существует ли вечное блаженство. И что такое грех и что такое истина... Боги, какая я дура... У меня было три минуты прикосновения к вечности, а я болтала с Пиф, точно она жива и мы с ней опять висим на телефоне... По лестнице загремели шаги. Голос Комедианта затрясся под потолком, как студень. Комедиант повернул голову на звук; Карусельщик не шевельнулся - как сидел, вертя в руках крошечную шарманку, так и оставался. В пустой комнате, отражаясь от всех битых стекол, разбросанных по полу, вертелась назойливая механическая мелодия: Поет моя шарманка С весны до холодов, Летит напев печальный До самых чердаков... Падам, падам, падам... Между третьей и четвертой строчками мелодия-хромоножка нелепо подскакивала, раздражая Пиф. Толкнув дверь плечом, в комнату вошел Хозяин. Остановился, огляделся с победоносным видом, и Пиф вдруг заметила, что перья на крыльях ангела-хранителя были окрашены в камуфляжные цвета. Хозяин держал какой-то неопрятный сверток. Он кивнул Карусельщику, с Комедиантом поздоровался за руку и обернулся к Пиф. - Ну, как ты, девочка? - Спасибо. - Поговорила со своей подругой? - Спасибо, Хозяин. - Как впечатления от разговора? Пиф заметила, что Хозяин ухмыляется. - Гедда ничуть не изменилась. - А ты? Пиф засмеялась. Легко-легко стало ей, и она взлетела. - Я тоже, - сказала она. Хозяин протянул длинную руку, дернул Пиф за ногу, и она снова опустилась на пол. Теперь Хозяин превышал ее ростом почти вдвое, и Пиф поневоле уткнулась носом в его гениталии. Хозяин с готовностью поводил поясницей. - Перестань, - сказала Пиф, давясь от смеха. - У ангелов не бывает хуев. - Тебе же хотелось, - заметил Хозяин. Он наклонился - высоченный, ужасный - и протянул ей сверток. - Возьми. Это тебе. Подарок от меня. Пиф обеими руками приняла подношение. Приняла, не спрашивая, как делала еще в те годы, когда была жива. Хозяин опустился рядом с ней на корточки. Бросив беглый взгляд в его наглые любопытные глаза, Пиф принялась разворачивать белую ткань, в которой находилось что-то круглое, легкое, на ощупь резиновое. Комедиант подошел поближе и тоже заглядывал через плечо. Под первой белой тряпкой оказалась вторая, грязная, в пятнах крови. Пиф прикусила губу - она догадалась. Хозяин пошевелил крыльями, ветер пронесся по комнате, и всех окатило ароматом хвойного леса. Пиф сняла последнюю тряпку и увидела нерожденного ребенка. Маленькое чудовище было таким отвратительным, что она едва не выронила его, и Хозяин прикрикнул: - Осторожней, ты! - Это... - спотыкаясь, спросила Пиф. - Это МОЙ? Хозяин пожал плечами, широким крылом едва не сбив с ног Комедианта, который терся за его спиной. - Нерожденное дитя, - сказал он, - твое, чужое, какая разница? Оно ДАЕТСЯ тебе. Ты совершила убийство, теперь посмотри ему в лицо. Пиф подняла глаза на Хозяина и увидела, что он прекрасен. Его лицо потемнело, рот изогнулся, глаза расширились - это был дивный лик иконы. Лик смотрел на нее отрешенно и печально. - Я ничем не могу помочь тебе, - сказал Хозяин словно издалека. - Постарайся полюбить это существо. Пиф еще раз взглянула на уродца. - Оно вырастет? - Зависит от тебя. Хозяин встал, повернулся, чтобы уйти. Пиф смотрела ему вслед, приоткрыв рот. Уродец корчился у нее на коленях, пачкая пеленку какой-то зеленоватой жижей. - Господи, каким же оно вырастет? - вырвалось у Пиф. Уже в дверях Хозяин сказал, не оборачиваясь: - Зависит от тебя. Тяжелые шаги протопали по лестнице, шваркнула входная дверь, упало и разбилось еще одно стекло. Голос Комедианта взвизгнул. Шевеля губами, Комедиант беззвучно сказал: - Попытайся не видеть в этом наказания. В конце концов, Хозяин же назвал его "подарком".
в начало наверх
Пиф покачала головой. Она поняла вдруг, что плачет, но не так, как при жизни, не слезами, не телом, не жалостью к себе, а так, как иногда плакала во сне - без слез, одной только содрогающейся душой. Существо с гигантской сизой головой сморщилось, дернуло крошечными лягушачьими лапками, повозило ими в воздухе и вдруг нащупало огромную в синих венах пуповину, торчащую из середины живота. Схватило ее цепкими пальчиками, потащило куда-то, ткнуло себе в лоб, в щеку, наконец попало в маленький рыбий ротик и начало жадно сосать. Пиф взяла существо поудобнее на руки, обтерла жижу с отвратительной головы, выбросила грязную пеленку, оставив только белую. Закрыла глаза и начала укачивать уродца, напевая колыбельную: Летит напев печальный, Падам, падам... - Вот и все, - сказал санитар, обтирая руки. - Как живой, даже лучше. Покойник умиротворенно глядел на него со стола. Санитар отбросил крем "Балет", которым гримировал мертвеца, в таз для использованных тюбиков. Там их уже скопилось несколько десятков, выдавленных, грязных. Мэтр ничего этого не знал - он величаво шествовал навстречу вечности. Его тропа была ровной и ясной, впереди, в белом венчике из роз, вел его добрый ангел. Иначе и быть не могло. Мэтр был человеком добродетельным. Сначала он верил в правительство и Бэл-Мардука и знал, что плохих в светлое будущее не берут. Потом под влиянием обстоятельств в пожилых уже летах перешел в христианскую веру и так же твердо уверовал, что плохих не берут в рай. Рай виделся ему чем-то вроде территории пионерского лагеря: дивная природа, добрые взаимоотношения, всеобщая справедливость и равенство. И - только для хороших. Мэтр оказался на равнине, затянутой туманом, огляделся по сторонам. Фигура в сияющем венце исчезла, и это немного обеспокоило Мэтра. Он взволновался еще больше, когда увидел на этой равнине трех голых молодых людей. Среди них была женщина. Хотя Мэтр не мог толком разглядеть этих людей, но в том, что темноволосое существо с ребенком на руках принадлежит к женскому полу, почему-то не усомнился. Голые разговаривали. Они были из тех, при виде которых Мэтр при жизни всегда плевался. И прежде плевался, и потом, когда обратился в истинную веру. У всех троих были длинные волосы, а у одного - грязные бисерные цепочки на руках. И на плечах у него сидел отвратительный студнеобразный демон. Демон растекся по своему хозяину, свесив ему на спину крысиный хвост. - Новенький идет, - сказал демон и затрясся. Тот, что с бусами, повернулся, поглядел Мэтру в глаза. Его губы зашевелились, и Мэтр понял, что он обращается к нему. - Добро пожаловать! - крикнул визгливо демон. Женщина склонила голову набок. Нерожденный ребенок судорожно дернул ручками, и она ласково провела пальцем по его выпуклому лбу с раздутыми венами. - Падам, падам, - сказала женщина. - Сгинь, сатана, - закричал Мэтр, осеняя себя крестным знамением. - Где? - с любопытством спросила женщина и обернулась. Мэтр растерялся. - Где? - переспросил он. - Что - где? - Где сатана? - повторила женщина. - Мы его еще не видели. - Ты - сатана! - взвизгнул Мэтр. - Ты! И такие, как ты! Вы все! - Я Пиф, - сказала женщина. - Это Комедиант и Голос Комедианта. А вон тот - Карусельщик, он алкоголик и работал в луна-парке. Карусельщик с готовностью завертел ручку шарманки, огласив туманную равнину механическим вальсом. Мэтр растерялся. Неожиданно женщина перестала казаться ему такой уж отвратительной, и он почувствовал к ней доверие. - Скажите, - он придвинулся ближе и заговорил интимным тоном, как некогда беседовал со знакомыми холуями из влиятельных организаций, - в таком случае, это ад или рай? - Зависит от нас, - ответила женщина. - Так сказал нам ангел. Мэтр пригладил лысину. На ладони осталось жирное пятно от крема "Балет", и Мэтр обтер руку о бедро, с неожиданным ужасом осознав, что он тоже обнажен. Вальс продолжал хромать над равниной. Ребенок на руках у женщины заснул. Комедиант улыбался странной улыбкой, глядя на Мэтра. - А где Бог? - спросил Мэтр. - Я хочу говорить с Богом. - А Бог хочет говорить с вами? - тихо спросил Комедиант. Он говорил шепотом, а потом Голос повторил его вопрос полнозвучно, заполнив своим громом всю долину и разогнав туман: - Захочет Он говорить с вами? Мэтр растерянно огляделся. - Но... я умер? Все четверо расхохотались. - Еще как! - прошептал Комедиант. - Мертвее мертвого. А что, по-твоему, достаточно просто двинуть кони, чтобы вызвать к себе интерес самого создателя? Труп - эка невидаль!.. Пиф помахала кому-то рукой, и из тумана выступил рослый мужчина в пятнистом комбинезоне, похожий на десантника. Он оглядел всех победоносным взором, пригладил коротко стриженые волосы, крякнул. - Как дела, бойцы? - Рады сраться ваш-ство! - мерзким голосом заверещал Голос, подпрыгнув на плече у Комедианта. Десантник захохотал, пощекотал Голос пальцем, потом сунул нос в сверток на руках Пиф, полюбовался на уродливого младенца, ущипнул женщину за ляжку, хлопнул Комедианта по плечу. Карусельщик посмотрел на него приниженно и осмелился выдавить из себя робкую улыбку. Вальс споткнулся, в шарманке что-то хрипнуло и стихло. Затем десантник обернулся к Мэтру. - Ну, а ты кто такой? - Я... восемнадцать публикаций в толстых журналах... и крещен... верую... - забормотал Мэтр. - Писака? - оживился десантник. - Ну-ка, почитай. Он махнул рукой, и тут же появился огромный трон. Золотой трон с алыми кистями, размером с трехэтажный дом. Десантник взгромоздился на него, поерзал, как будто вырос - во всяком случае, он не терялся на фоне гигантского кресла. Заложил ногу на ногу, склонил голову на плечо и уставился на Мэтра с неприятной улыбкой. - Где я? Кто вы? - Мэтр отступал от компании, пятясь задом. - Куда я попал? Господи, верую!.. Спаси меня! Изыди, сатана, изыди!.. Он начал истово креститься. Хозяин захохотал. Трон подпрыгивал под ним, пока не развалился, и Хозяин хлопнулся со всего размаха на землю. Мэтр повернулся и побежал прочь, во весь голос призывая на помощь какого-нибудь милосердного ангела. Комедиант пожал плечами. - Ангел был рядом, почему он не понял этого? - В его представлении ангел должен быть похож на директора крупного банка, - задумчиво сказала Пиф. - Строгий, всезнающий и милосердный. И уж конечно без всякого чувства юмора. Хозяин с интересом посмотрел на нее. - Ты злая, - заметил он. - Неужели тебе его не жаль? Пиф подумала немного. - Нет, - честно сказала она. - Не верится, что ее нет уже целый год, - сказал Беренгарий. Они с Геддой шли по мосту Нейтокрис. По Евфрату шел лед. Город сверкал, омытый тающим снегом. - Здесь мы простились с ней в последний раз, - задумчиво говорил Беренгарий. - Мы тогда напились... Она была в смятении, все говорила о том, что жизнь потеряла смысл, что из рук ушло, утекло... - Он махнул рукой и, отвернувшись, уставился на воду. Гедда взяла из его рук початую бутылку пива - третью за сегодняшний вечер, хлебнула. Она заметно охмелела. - Я расскажу тебе то, что не рассказывала никому, - проговорила она вдруг. - Обещай, что будешь молчать. - Могила! - сказал Беренгарий и мутно поглядел на нее поверх очков. Его мокрые губы расплылись в улыбке. Он отобрал у Гедды пиво, допил и бросил бутылку в воду. - Могила, - повторил он. - Я разговаривала с ней уже после ее смерти, - выпалила Гедда. Беренгарий покачал головой. - Только без этой... без черной магии, - сказал он, суеверно отплевываясь. - Ты у нас чернокнижница известная. - Я не шучу, - повторила Гедда, немного обиженная. - Ко мне прислали ангела, я пошла с ним на ихнее кладбище... Ну, где общественные виселицы... - И там был призрак Пиф. - Компьютер, - поправила Гедда. - Еще одно дьявольское изобретение, - сказал Беренгарий и захохотал. - Ты пьян, Беренгарий, - сказала Гедда. - Но недостаточно. Возьмем еще пива. Он пошарил по карманам, сперва по своим, потом по геддиным, и они взяли еще пива. Теперь они шли по широкой нарядной улице Китинну, приближаясь к Оракулу. - У меня было три минуты на то, чтобы поговорить с ней, - продолжала Гедда заплетающимся языком. - Клянусь, Беренгарий, и она мне сказала, что видела богов Орфея и саму Эрешкигаль. - Богов не тронь, - предупредил Беренгарий, вдруг омрачившись. - Да нет, она... Что это? - Неожиданно Гедда остановилась. Они дошли уже до Оракула. Из окон верхнего этажа, пачкая завитки рококо, валил дым. - Что это?.. - пролепетала Гедда. Беренгарий оттолкнул ее, сунул ей в руки недопитую бутылку пива. - Это пожар, вот это что, - сказал он и очертя голову бросился к двери. - Проклятье, у меня там остались... Гедда повисла у него на локте. - Стой! - Вызови пожарных! - рявкнул Беренгарий, исчезая на дымной лестнице. Гедда заметалась. Бросила пиво. Ворвалась в расположенный по соседству магазин, торгующий телевизорами и видеомагнитофонами, распугав чинных мальчиков в фирменных костюмах и нагловатых добродушных покупателей, потребовала телефон. Вскоре крики о пожаре понеслись по всему зданию, несколько мальчиков с отчаянным видом подбежали к дубовой двери, за которой исчез Беренгарий, и отскочили, когда навстречу им повалили клубы дыма. Пламя пожирало бесстыдное рококо, глодая золотые завитки, разбивая зеркала, повергая в прах голоногих нимф... Откуда-то из дыма доносился отчаянный кашель Беренгария. По широкому мосту Нейтокрис, видные издалека, мчались три пожарных машины, оглашая вечерний город ревом. Несколько книг и коробка с лазерными дисками, выброшенные из огня, скатились по ступенькам, и Гедда подобрала их. - Беренгарий! - закричала она отчаянно. Донесся треск - Беренгарий там, наверху, ломал дверь. - Пропадешь! Дурак! - кричала Гедда, не помня себя от ужаса и все еще не веря, что все это происходит на самом деле. Словно в ответ взревел огонь, и рухнуло перекрытие. - Почему он не двигается? Все двигаются, а этот лежит, как труп. - Он и есть труп. Ты как маленький, ей-богу. - Его как будто бросили сюда. Он ничего еще не понял. - Как обгорел-то, смотреть страшно. - СТРАШНО? - Отойдите, вы делаете ему больно. - Женский голос. Санитары, подумал Беренгарий. Я жив. Он ощутил безумный восторг и сразу ослабел от этого. - Ему не может быть больно. - Мужской голос. - Он труп, дура. - Не трогай его, дай человеку прийти в себя. - Опять женщина. - Он прислушивается. Да отойди ты, его сейчас потянут назад. Дай я подержу... Чьи-то руки переворачивают Беренгария на спину. Он открывает глаза и ничего не видит. Ослеп. Отчаянный визг - откуда-то издалека, но тем не менее хорошо слышный. - Сгорел! Сгорел! Гедда. Это ее голос. - Беренгарий сгорел! Уже второй, уже второй!..
в начало наверх
Крик Гедды пробирает до мозга костей. Беренгарию хочется встать, бежать к ней. Он вздрагивает, напрягается. - "Второй"? - Придушенный шепот. - О чем она говорит? - Кто это кричал? - Мужской голос. Это Гедда, хотел сказать Беренгарий, но не смог. Ничего, я выкарабкаюсь, Гедда, я жив. Это главное. - Не уходи, - тихо проговорила какая-то женщина совсем близко. - Не слушай ее. Даже если это твоя мать тебя зовет - не возвращайся. Будет очень больно. Будет так больно, как не было никогда при жизни. Оставайся с нами. Мы поможем тебе. Отчаянный голос Гедды, рвущийся как будто из самой ее утробы, постепенно начал затихать и смолк совсем. Стало очень тихо. Как будто в уши набили ваты. Потом кто-то провел пальцем по слепым глазам Беренгария, и он стал видеть. Коснулся его ушей, и он начал слышать совсем другие звуки - тихую музыку. Как будто неподалеку веселится ярмарка, где продают разноцветные надувные шарики и сладкую вату на палочке. Там, по соседству, детские годы, подумал Беренгарий. Кружатся на карусели, пытаясь догнать друг друга. Он лежал на траве, а вокруг сидели люди в светлых одеждах. У них были красивые, полные сострадания лица, озаренные внутренним светом. Его голова покоилась на коленях молодой девушки, которая тихонько водила пальцами по его лбу, щекам. И неожиданно Беренгарий понял, что умер. Эта мысль наполнила его душу блаженством, и он заплакал. - Могила, - повторяла Гедда, - могила. "Вчера в Час Коровы по местному времени в аэропорту Нэш-Бэлит города Арбела (Ашшур) при заходе на посадочную полосу потерпел аварию пассажирский самолет "Нур-Син 747", принадлежавший компании "Люфтимпериум". Все находившиеся на борту погибли. К месту аварии выехала следственная комиссия. Правительство выражает соболезнование семьям погибших". В салоне для некурящих было много свободных мест, поэтому Мирра удивилась, когда красивый немолодой мужчина уселся рядом с ней - он вполне мог устроиться возле иллюминатора. Но ему хотелось поговорить. Он вежливо спросил, не против ли она. Подумав, Мирра пришла к выводу, что, пожалуй, не против. Поглядывая искоса на своего соседа, она пыталась отгадать - кто он. Строгий костюм, безукоризненные манеры. И благожелательность. Пожалуй, профессиональная. И этот почти незаметный налет старомодности. Мужчина снял очки, протер их, водрузил на нос. - Вы пастырь, - сказала Мирра, торжествуя. Он рассмеялся. - Вы неплохо говорите по-ашшурски, - сказал он. - И догадливы. Самолет взлетел над аэропортом Адиту, оставив внизу Вавилон с его башнями, почти сразу поднялся над вечными облаками и оказался в бескрайней снежной пустыне под ослепительным небом. Мирра с пастырем говорили обо всем на свете и много смеялись. Когда официантка предложила им кофе, коньяк, пиво, пепси, они дружно взяли жиденькое светлое пиво. Потом их сморило - от разговоров, от монотонного гудения мотора, от пива. Мирра откинула кресло и заснула почти мгновенно. Она слишком много выпила и съела. В самолетах компании "Люфтимпериум" всегда кормят на убой. И никак невозможно отказаться, потому что деньги заплачены. Стоимость еды включена в стоимость билета. Теперь обед насылал дурные сновидения. Ей снились бесконечные переходы, лестницы, падающие лифты, выскакивающие из-за угла бандиты, длинные тоннели метро, где нет выхода. Наконец Мирра вышла к знакомому магазину. Там, за углом, ее ждало спасение, и она это знала, потому и побежала из последних сил. За углом магазина открылись широкие воды Евфрата, и над Эбаббаррским парком, на противоположном берегу, повисла огромная полная луна. Мирра выскочила на набережную, наткнулась взглядом на луну - и луна стремительно понеслась ей в лицо. Мирра закричала, но в волоске от ее лица луна рассыпалась на тысячи осколков. Когда Мирра снова открыла глаза, круглый желтый диск висел на прежнем месте. И тогда она увидела свою душу. Душа стояла рядом, ковыряя в носу. Оказалась душа Мирры чумазым низкорослым человечком с черными блестящими волосами и раскосыми глазами. И такой это был непослушный человечек! Он приплясывал и кривлялся и никак не хотел слушаться. - Душа! - строго сказала Мирра. - Вернись на свое место. - Я иду к луне, к луне, - сказал человечек и скорчил ей рожицу. А потом побежал. Побежал на красное поле, а оттуда на оранжевое, а оттуда на золотое. Бежал и приплясывал, от поля к полю, прыгал и вертелся, напевал и дергал головой, как будто она была на веревочке. - Вернись! - еще раз крикнула Мирра. Обернувшись, душа показала ей "нос". - Дерзких рабов наказывают! - крикнула Мирра. А душа убегала и убегала, веселая, вольная. Мирра смотрела ей вслед, проклиная свое бессилие. И тут она обнаружила, что неподалеку от нее стоит пастырь. Стоит и держит в одной руке очки, а в другой - чистый клетчатый носовой платок с меткой в углу. - Я потеряла свою душу, - сказала она пастырю. - Отец мой, что мне делать? Пастырь протер очки, надел их на нос, поправил, чтоб не сидели косо, а потом заметил, что стекла вытекли, и выбросил оправу вон. - Дайте мне руку, Мирра, - сказал он. - Я почти ничего не вижу. - Мне некогда, - сердито сказала Мирра. - У меня душа убежала. Я должна ее догнать. И она ступила на бескрайние белые поля облаков и пошла по ним босая. - Подождите! - закричал пастырь. - Мирра! Она остановилась, дождалась, пока он, спотыкаясь, доковыляет до нее, и подала ему руку. - Похоже, мы высоко с вами забрались, - проговорила Мирра, озираясь по сторонам. Солнце позолотило верхушки облаков. - А там, внизу, небось, дождь идет. - И топнула пяткой по облакам. Пастырь вцепился в ее руку. - Осторожнее! Мы провалимся! Умоляю вас, Мирра, осторожнее. Они пошли дальше, и вдруг Мирра остановилась. - Тут полно народу, - сказала она удивленно. - Прямо демонстрация какая-то. Что они все тут делают? - А мы с вами? - спросил пастырь и посмотрел на нее в упор близорукими глазами. - Вам не приходило в голову, что пора бы уже удивиться - что мы с вами тут делаем? - Мы спим, - ответила Мирра. - А что еще? Пастырь покачал головой. - По-вашему, мы оба оказались в одном сне? А стюардесса - она тоже вам снится? И вон тот толстяк, в футболке с надписью "Харранские буйволы"... Я заметил его еще при посадке, он мне на ногу наступил. - Погодите, - Мирра все больше и больше удивлялась, - а как это вы без очков разглядели надпись на футболке? Пастырь пожал плечами. И вдруг обоих охватил страх. - Что это? - шепнула Мирра. - Что с нами? К ним неспешно и все же довольно скорым шагом приближался офицер полиции. Он внимательно оглядывал каждого, мимо кого проходил, но никого не останавливал. - Вон офицер, - сказал пастырь. - Давайте спросим его. Офицер тем временем приблизился, прищурился. - Представьтесь, пожалуйста, - сказал он Мирре. - Я... Мирра. Он осмотрел ее с ног до головы. Круглое лицо, темные волосы, бледная кожа, рядом с которой можно представить только шелк. - Кто твой ангел-хранитель? - резко спросил он. Мирра растерялась. Офицер не дал ей опомниться. Тем же отрывистым тоном пояснил: - Самолет разбился, вы все погибли. По-ашшурски читаешь? - Да... - На, полюбуйся. Он сунул ей газету. Мирра машинально прочла: "Heute, um Kuhstunde..." И выронила лист. Дрожащими руками пастырь поднял газету, поднес к глазам, зашевелил губами. Мирра услышала его бормотание: - Mein Gott, mein Gott, warum hast du mich verlassen?.. Офицер неприязненно покосился на пастыря: - А этот что, поп? Из Ашшура? - Вроде... - осторожно ответила Мирра, боясь навредить пастырю. - Он с тобой? Мирра пожала плечами. - Мы попутчики. - Терпеть не могу святош, да еще из Ашшура, - проворчал офицер. - Следуй за мной. - А... он? - Так он все-таки твой родственник? - Нет. - Тогда что ты о нем печешься? Я не опекаю духовных лиц. Мирра почти побежала, чтобы не отстать от офицера. - Вы кто, господин? - вежливо спросила она его в спину. - Ангел-хранитель, - бросил офицер. Мирра споткнулась и упала. Пока она барахталась на облаке, офицер успел уйти довольно далеко, так что ей пришлось догонять его бегом. - Мой ангел? - спросила она, задыхаясь. Офицер остановился, поглядел на нее сверху вниз, насмешливо кривя губы. Мирра тяжело дышала. - Пока ты была жива, я тебя не опекал, - сказал ангел прямо. - Первый раз тебя вижу, признаться. А куда ты дела свою душу? - Она сбежала, - призналась Мирра. Ангел вытащил из кармана засаленный блокнот, черкнул карандашом и снова сунул блокнот в карман. - Найдем, - пообещал он. - И не таких отыскивали. - А почему вы забрали меня? - спросила Мирра. - Может быть, стоило подождать моего ангела? - А ты уверена, что тебе понравился бы твой ангел? Мирра подняла брови, подумав о том, что ЭТОТ ангел, ей, во всяком случае, не слишком нравится. Но промолчала. - Смотри, с пастырем не связывайся, - предупредил ее ангел. - Духовные из Ашшура - они только с толку сбивают. В полемику с небесными силами лезут, дерзят, плодят всевозможные ереси... - Mein Gott, des Tages rufe ich, doch antwortest du nicht... - услышала Мирра голос пастыря, который вскоре заглушило, как ватой, густыми облаками. - Принимайте, - сказал Хозяин. - Подобрал на месте аварии. Мирра остановилась посреди светлой комнаты. Несколько человек, сидевших на полу, смотрели на нее с интересом. Все они показались ей странно красивыми и спокойными. Умиротворенными. Ни одно из лиц в самолете не имело такого выражения. Потом женщина с младенцем на руках встала, подошла к Мирре, тронула ее за плечо. - Как ты умерла? - спросила она дружески. Мирра покачала головой. - Не помню, - сказала она. Они сидели кружком на земле - сухой, серой, сожженной. Трава не росла на ней. Вокруг сидящих людей колебался туман, скрывая гигантский скелет сломанного экскаватора с распахнутой зубастой пастью ковша. Над ними стоял столб света. Сияние исходило из невидимого источника высоко наверху. Если бы кто-нибудь из сидящих поднял голову, он увидел бы огромную крылатую фигуру, окутанную золотисто-зеленым опереньем сложенных крыл. Ангел стоял, вытянув правую руку высоко над головами сидящих, и свет изливался из его ладони. Но никому даже на ум не пришло поднять голову. Они были одеты в светлые одежды, мягче пыли, серебристые, как крылья
в начало наверх
моли. Суровое, прекрасное лицо ангела склонялось над ними с заботой и грустью, но никто не видел его. Они разговаривали. На коленях Пиф лежала черная книга. Обгоревшая мертвая книга, которая не пачкала светлые одежды сажей. - Она мертва, как и мы, - сказала Пиф и вспомнила о доме, где были собраны мертвые вещи. - Нет, - сказала она, подумав, - мы мертвы как-то иначе, чем другие люди. - Глупости! - отрезал Голос Комедианта, колыхнув туман. - Ты хочешь сказать, что, например, Мэтр мертв по-другому? Пиф кивнула. - А Пастырь - иначе, чем Мэтр. - Мэтр ищет Бога. И Пастырь ищет Бога. - Не хочешь же ты сказать, что они ищут разных богов? - Возможно. - Бог один, но они ищут Его по-разному, - сказала Мирра, и все посмотрели на нее. Из тумана донеслось хриплое механическое пение: Поет моя шарманка По городским дворам Три песенки старинных И нежный вальс для дам... - Карусельщик идет, - сказал Беренгарий и придвинулся ближе к Мирре, освобождая место. - Эй, Карусельщик! Иди, дело есть. - Чего? - спросил Карусельщик с подозрением, но из тумана все же показался. А шарманка не унималась, распевая во всю мощь своей механической души: Вот сядет с папироской Девчонка у окна И стряхивает пепел На улицу она... - Цыц, окаянная! - рявкнул Карусельщик и хватил кулаком по расписному деревянному боку своей подруги. - Падам, падам, па... - просипела шарманка и замолчала. Карусельщик пристроился между Пиф и Беренгарием. Пиф передала ему книгу, которую тот недоверчиво принял в руки. - А что с ней делать-то? Головешка и головешка. - И хотел выбросить книгу вон. Пиф перехватила его руку. - Попробуй прочитать. Карусельщик повертел книгу так и эдак. Понюхал, потрогал пальцем хрупкие страницы. - Да как ее прочтешь-то, - сокрушенно проговорил он, все еще подозревая подвох. - Испорчена вещь, как ни взгляни. Издалека донеслись крики, прерывая негромкий разговор собеседников. Невидимый за завесой тумана, Мэтр прокричал срывающимся голосом: - Я хочу говорить с Создателем! Я хочу говорить с Создателем! Кто отвечает за этот бардак? Я хочу видеть Творца! Из мрака ответил раскатистый бас: - Нос не дорос! Мэтр, отчаянно: - Боже, ты меня слышишь?! Бас: - В гордыню впадаешь, смерд? - Господи! Куда я попал? - На тот свет! - рявкнули. - Это ад, ад?.. - пискнул Мэтр. В тумане вкусно хохотнули, зашумели крыльями. - А ты как думаешь, холуй? - Ад! - завизжал Мэтр. - Ты сказал, червь! - удовлетворенно прогудел бас. - Сатана! Изыди, изыди! - Червь! - Я не червь! - надрывался Мэтр. - Я член пар... и союза писателей! - Хуй ты, а не член! - сказал ангел. - Господи, за что караешь? - За гордыню тебя карают, жирный ты пиздюк. За глупость тебя... - Ты не Господь, - неуверенно сказал Мэтр. - Я ангел Его, - загремело из тумана. Потом стало очень тихо. И только через несколько минут Мэтр простонал - еле слышно: - Ой, мама, мамочка... куда же я попал? Пиф посмотрела на Мирру. - И сколько же лет он так... Брови Мирры сошлись в дугу. - Его удел - не понимать, бродить впотьмах и страдать. Твой удел - жалеть его. - ...летит напев печальный!.. - вдруг лязгнула шарманка и тут же испуганно притихла. Карусельщик осторожно перелистывал страницы. Все были совершенно черны. Свесив голову, печалился возле него Беренгарий. - Все, все было напрасно, - бубнил он, - нам никогда не прочитать ее... Ему никто не ответил. А потом в тумане появилась сияющая точка. Она приближалась, и мгла расступалась перед ней, точно светом сжигало туман. - Аглая идет, - беззвучно проговорил Комедиант. К собеседникам вышла девочка лет семи. Крепкий загорелый ребенок с двумя толстенькими косичками. Она склонила голову набок и улыбнулась, озарив собравшихся золотистым светом. - Вот ты где, мама, - важно промолвила она, обращаясь к Пиф. Женщина и девочка шли, держась за руки, по цветущему саду. - С тех пор, как я здесь, впервые вижу цветущие деревья, - говорила Пиф, касаясь рукой то одной ветки, то другой. - Прошло столько лет. Впервые они зацвели. Я уже забыла названия. Аглая обернула к ней смеющееся лицо. - Да нет же, мама. Ты помнишь. И они пошли дальше, и их длинные платья были влажны от росы. - Это что? - Жасмин. - А это? - Шиповник. - А это? - Ирисы. Как их много! - Все ирисы? Такие разные? - Да. - А это что за куст? - Жасмин. - А это кто стоит? Пиф споткнулась и остановилась. Посреди цветущего жасмина ждал ее рослый мужчина в армейских штанах, высоких ботинках и новенькой тельняшке, еще пахнущей военторгом. - Давно мы с тобой не встречались, красавица, - сказал он, усмехаясь. Аглая прижалась к матери, вытаращила глаза. - Ангел, - прошептала она. - О, Ангел... - Здравствуй, Хозяин, - сказала Пиф. - Мы уж думали, что ты нас бросил. Столько лет прошло. Хозяин засмеялся, сплюнул под ноги. - Ты до сих пор еще не поняла, что означает слово "навсегда". - Возможно. - А это что за малявка возле тебя трется? - Это... ты принес мне ее однажды, завернутую в пеленки... Хозяин наклонился, взял девочку за подбородок. Аглая поглядела на него исподлобья. - Я Аглая, - важно произнесла девочка. Хозяин убрал руку, выпрямился, бросил на Пиф одобрительный взгляд. - Девочка, - уронил он. - Я так и думал. - Он просвистел несколько тактов из назойливой песенки Карусельщика и резко оборвал сам себя: - Карусельщика не обижаете? - Мы... - начала Пиф. Ангел придвинулся к ней, шевельнул лопатками, где не было крыльев. - Интеллигентами себя вообразили? От высшего образования вены себе режем? А простого бедного алкоголика небось затравили? - Он творчески развивается, - оправдываясь, сказала Пиф. - Каждый день сочиняет по новому куплету... - Под взглядом Хозяина она поежилась и сдалась: - Ну, Голос Комедианта его иногда дразнит... - А сам Комедиант куда смотрит? - грозно вопросил Хозяин. - Да разве Голос переорешь? - возразила Пиф. Ангел махнул рукой. - А, разбирайтесь сами... Пиф взяла его за локоть. Хозяин хмыкнул, шевельнул бровями, но ничего не сказал, и они пошли втроем. Потом Хозяин посадил Аглаю себе на плечи. Девочка уселась поудобнее, вцепилась ручками в жесткие стрижены волосы Ангела. - Мы прямо Мария с Младенцем и плотник Иосиф, - хмыкнул Хозяин и ущипнул Аглаю за ногу. - Как думаешь, малявка? - Я не младенец, - важно возразила Аглая, - а маму зовут Пиф. Пиф, не Мария. - Когда я впервые оказалась здесь, - заговорила Пиф, - я думала, что "тот свет" похож на обыкновенную свалку. Свалку, откуда не возвращаются. Да - не ад и не рай, а просто свалка ненужных вещей и выброшенных душ. - Отчасти так и есть, - заметил Хозяин. Пиф огляделась вокруг, показала на цветущие кусты, на пестрые клумбы. - А это все? Разве это тоже ненужный хлам? - ...А отчасти нет, - невозмутимо заключил Хозяин. - Все зависит от взгляда на вещи. Например, ваша тусовка создала растения, птиц, маленького человека... Вы незатейливо повторяете акт творения. - Так это - райский сад? - тихо спросила Пиф. - Разумеется, - вполне будничным тоном отозвался Хозяин. - Больше скажу. Это ваших рук дело. Вы неплохо поработали. И ты тоже. И мне уже не хочется надавать тебе по ушам, как последней истеричке и дуре, и трахнуть посреди банальной помойки. Пиф хихикнула, провела рукой по платью. Хозяин покосился на нее: - Мне хочется оттрахать тебя на кровати под балдахином. - Ого! - сказала Пиф и потрогала штаны Хозяина, где должны были располагаться его внушительные гениталии. Пальцы встретили пустоту. Хозяин оглушительно расхохотался. - Я отпустил дружка погулять, - сообщил он. - Пасется на лужку, кушает маргаритки и пугает пастушек. Не хочу вводить тебя в смущение, дочь человеческая. - Говнюк, - сказала Пиф. Она обиделась. Райский сад был полон благоухания и пения птиц. И маленькая девочка на плечах у ангела что-то щебетала, деловито озираясь по сторонам. - Бог мой, а это что? Пиф остановилась у деревянного сруба, почерневшего от времени. Это был старый брошенный колодец. Журавель утыкался в пустое не-небо черным пальцем, ведра здесь давно уже не было, только тонкая ржавая цепь еще болталась - вроде тех цепочек, что использовались при устройстве общественных уборных. Пиф заглянула в колодец. Сначала ей показалось, что она видит сплошную темноту, но потом глаза привыкли, и она разглядела ползающие во мраке голые человеческие тела. Люди копошились в темной слизи, они карабкались друг другу на голову, хватались бледными руками за скользкие стены колодца. Их было там, наверное, больше сотни. Они были истощены, их ребра торчали, позвонки и лопатки взывали о милосердии. Пиф смотрела, и минула вечность с того мгновения, как она заглянула в колодец. ...шевеление голых тел в тупом стремлении выбраться... ...покряхтывание, хлюпанье... ...зловоние... Пиф отпрянула, приложила ладони к горлу. - Что там, мама? - осведомилась Аглая.
в начало наверх
Ангел снял ребенка со своей шеи, и они оба, мужчина и девочка, держась за руки, тоже заглянули в колодец. Потом одновременно повернулись к Пиф, которая все еще давилась ужасом. Аглая была теперь очень серьезна; Хозяин ухмылялся. - Что это было? - спросила Пиф. - Это чей-то ад, мама, - сказала девочка. - Но ведь здесь рай, - сказала Пиф. - Для праведных, - уточнил ангел. - Но кто праведен? - Вот уж не мне решать, - ответил ангел и пожал плечами. - Сами разбирайтесь. Первый вопрос таков: какой была Пиф? Ответ. Первой вошла она в рай Хозяина и показался ей рай похожим на свалку. Невысокого роста была она, с черными волосами. Умерла же от собственной руки, в отчаянии и одиночестве, оплаканная впоследствии друзьями. Второй вопрос: каким был Комедиант? Ответ. Вторым вошел он в рай Хозяина и показался ему рай похожим на расселенный дом на окраине большого города. Высокого роста, худой был он, с темными волосами и безгласный. Голос сидел у него на плече, имея могучую силу и самовольный нрав. Умер же Комедиант оттого, что разделился с Голосом. Третий наш вопрос звучит: каков был Карусельщик? Ответ. Третьим вошел он в рай Хозяина, и предстал ему рай ярмаркой в захолустном городке. Среднего роста был он, костлявый, с фурункулами по всему телу, лицом нечист, плотью немощен, душу свою носил в шарманке. Отравился плохой водкой, купленной у спекулянтов, отчего и умер, найденный утром у карусели в луна-парке. Четвертый же вопрос: кем считать Аглаю? Ответ наш. Четвертой появилась она в раю и можно считать ее избранной, ибо Хозяин принес ее на руках и сам положил на колени к Пиф. И когда вошла она в рай, показался он ей колыбелью. Пятый наш вопрос: каким назовем мы Беренгария? Ответ. Воистину, назовем мы его безумным и отважным. Красив и подвижен лицом он, светел волосом, ростом высок, худощав, хорошего сложения. Сгорел на пожаре, не принеся своей гибелью ровно никакой пользы. Пятым вошел он в рай Хозяина, и раем предстало его глазам то, что увидел он. Шестой вопрос: какова Мирра? Ответ: бела лицом, черна волосом, красива телом, а душу свою потеряла и сама заблудилась. И монастырем показался ей рай Хозяина, когда вошла она туда. Седьмой вопрос же таков: каким был Упрямец? Ответ. Седьмым и последним вошел он в рай, обуянный духом противоречия, и показался ему рай психушкой. И кричал Упрямец, что не верит, и бит был, и не поверил. Ростом же высок, сложением крепок, а убит был случайно, в пьяной драке. Вот семеро праведных, собранных в раю Хозяина. - Они гонят меня, - бормотал Мэтр, захлебываясь слезами, - они смеются надо мной... - Я пролился как вода, - сказал Пастырь. - Все кости мои рассыпались; сердце мое сделалось как воск... - Они кричат мне вслед поносные слова, - жаловался Мэтр. - Сила моя иссохла, как черепок, - сказал Пастырь. - А этот демон, скользкий, как студень!.. И Комедиант носит его на плече... Они говорят отвратительные вещи, - плакал Мэтр. - Можно было бы перечесть все кости мои, - сказал Пастырь, - а они смотрят и делают из меня зрелище. - Спаси меня, святой отец! - закричал Мэтр, прижимаясь головой к грязной коричневой рясе Пастыря. - Защити меня, прошу тебя, уведи меня из этого места! Почему я никак не могу уйти отсюда? - Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, - сказал Пастырь. - Господь - мой пастырь. - Есть тут кто? - горланили под окнами. - Эй, люди!.. Есть кто живой? Беренгарий приподнял голову. В матрасе, на котором он лежал, хрустнула солома. - Живых нет, - сказал Беренгарий приветливо. - Входи, жмур. - Нечего пускать кого попало, - прошелестел Комедиант и сердито отвернулся. Дверь внизу грохнула, по ступенькам затопали, и, окутанный пыльным солнечным светом, показался в дверном проеме рослый парень в черных сатиновых трусах и рваной майке с красной розой на животе. Была эта роза оставлена разбитой бутылкой, на которую напоролся животом, когда по пьяному делу дрался с лучшим другом, не поделив девицу. - Зря мы из-за Надьки сцепились, - сказал он сумрачно. - Хватило бы Надьки на двоих. Да и водка была дрянь. - Забудь про свою Надьку, - отозвался Голос. - Ты вс„, подох. Сюда всяким надькам вход закрыт. Парень прищурился, выглядывая, кто там вякнул в полумраке. - Ну, ты, - проговорил он с угрозой, - ты того... - Это ты того, - развеселился Голос. - Помер ты. Собутыльники-то твои как увидели, что из тебя кровь течет, бросились бежать. Тебя оставили. Так и подох один на полу, истек кровью. Вот и вся тебе любовь, Упрямец. - Не верю, - упрямо сказал Упрямец. - Это ты мне в пьяном бреду чудишься. Он оглянулся и увидел, что в комнату входит врач в белом халате. - Доктор! - крикнул он, бросаясь к фигуре в белом. - Доктор, опять!.. - Делириум, - удовлетворенно произнес знакомый голос Хозяина. - Белая горячка. Что ж, дело известное. Он вытащил шприц и приблизился к Упрямцу. И вдруг глаза Хозяина загорелись. - А ты, пожалуй, братец, мертв, - сказал Хозяин и отбросил шприц. - И не доктор я. Я ангел Божий. - Ты мой бред, - сказал Упрямец и обхватил голову руками. - Кто-нибудь из вас, кто мне чудится, позовите врача! Пожалуйста, позовите! Ведь кто-нибудь из вас настоящий, правда? Я и правда могу умереть, ведь пырнул меня дурак битой бутылкой в живот, сядет теперь по глупости за убийство... Позовите фершалицу тетю Машу, она в зеленом доме живет, в пятом от разъезда... - Тетю Машу ему! - рявкнул Хозяин и с размаху ударил Упрямца в челюсть кулаком. Хрястнуло, и Упрямец осел на пол, схватившись руками за живот. - О... - простонал он. - Сука ты... Хозяин пнул его ногой. - На колени, паскуда! Ты мертв, я ангел Божий! - Пидор ты, а не ангел, - тихо сказал Упрямец, лежа на полу. - Молись, говно! Ты хоть молитвы знаешь? - Заебись в жопу... - прошептал Упрямец. - Повторяй: отче наш, иже еси на небесех... - Сука... еба... в рот... Пятеро праведных сидели кружком и смотрели, как Хозяин бьет шестого. И никто не сказал ни слова. - Ты умер! - говорил Хозяин. - Ты в раю! И с каждым новым словом бил Упрямца ногами, и белый халат развевался над армейскими ботинками. - Молись, паскуда! - Бляди... А потом вошла Аглая и взяла Хозяина за руку. - Что ты делаешь? - спросила девочка. Хозяин остановился, тяжело дыша. - Он не верит в Бога. Он не верит в смерть. Он не поверил мне. - Какая разница, - сказала Аглая тихо. - Но как же он очутился здесь, если не верит? - спросил Хозяин. Упрямец открыл глаза. Над ним склонилось детское лицо, ясное, с широко расставленными глазами. Серьезное, спокойное. - Сестрица, - прошептал Упрямец, - я не буйный, пусть он не бьет меня... - Не бойся, Упрямец, - сказала Аглая. - Он больше не тронет тебя. Хозяин дернул ртом и вышел, пробурчав напоследок: - Если вы такие умные, то сами и вразумляйте этого атеиста... И хлопнул дверью внизу, и дом содрогнулся. Упрямец приподнялся на локтях, огляделся, и белые одежды праведных показались ему смирительными рубашками. Карусельщик глядел на него с пониманием. - Выпей чаю, - предложил он, протягивая в ладонях буроватую жидкость. Упрямец жадно глотнул, посмотрел на прыщавое истощенное лицо алкоголика, успокоенно вздохнул. - Так я и знал, что это вытрезвитель... - Что ты делаешь, Аглая? - спросила Пиф свою дочь. Девочка сидела на ступеньке в доме, где были выбиты все стекла. Солнечный свет ломился в оконные проемы, которые были тесны для него. На коленях Аглаи лежала сгоревшая книга, и черными были ее страницы. - Я читаю, - сказал ребенок. Пиф села рядом, заглянула в черноту сгоревших листков. - И что здесь написано? - О, - сказала Аглая, просияв улыбкой, - всякий раз - разное... С пустым ведром прошел мимо них наверх Комедиант. Пиф заметила вдруг, как красив он и каким усталым он выглядит. Набрал полное ведро чаю из ванны и вниз пошел, тяжело ступая. Все немило было ему в раю Хозяина. А Голос визгливо бранился, сидя на плече Комедианта: - И чай этот дрянь! - плюнул на пол. - И ванна грязная! - пнул ванну. - И бабы на лестнице сидят, шагу не ступить! - нарочно задел. Комедиант скрылся за холмом, сложенным старыми консервными банками, и только Голос доносился еще: - ...и рай этот ваш ебаный!.. Пиф покраснела от злости и открыла уже рот, чтобы обматерить вдогонку своего давнего друга, как вдруг заметила, что Аглая плачет. Что смотрит Аглая на Комедианта во все глаза и слезы текут по круглым детским щекам. - Почему ты плачешь? - спросила у дочери Пиф, удивившись. - О, я жалею его, - ответила Аглая. - Я жалею его, мама. - Почему? Разве он не один из нас? - Он скоро умрет, - сказала девочка. - Какие глупости, - отрезала Пиф, глядя, как Комедиант показывается из-за холма на тропинке, как спотыкается и щедро плещет чаем себе на ноги. - Какие глупости, Аглая. Разве мы уже не мертвы? - Разве мы мертвы, мама? - удивленно спросила Аглая, и Пиф вдруг вспомнила: ее дочь не знала другой жизни, кроме посмертной. Как дети, рожденные во время войны, не знают ничего о мире. - Смерть - она там, - сказала Аглая и махнула рукой в сторону солнечного света. И ослепительный свет солнца показался вдруг ее матери страшным. - Und das Licht scheint in der Finsternis, und die Finsternis hat es nich ergriffen... - читал Пастырь нараспев. Чумазый подросток терся у входа в храм, то и дело вытягивая тощую шею и засовывая любопытную физиономию в распахнутые врата. Подросток был худ и очень подвижен; на смуглом круглом лице поблескивали узкие глаза; слегка выпяченные губы шевелились, как будто повторяя слова, доносившиеся из храма. Растрепанные черные волосы подростка кое-как заплетены в тоненькую косичку. Мальчик был бос, в рваной рубашке с плеча рослого мужчины, которая доходила ему до колен. В темноте вечной ночи смутно поблескивал храм. Это было шестиугольное сооружение со стенами из рифленого стекла темно-синего цвета, с вечным не-небом вместо крыши, с облачным покровом вместо пола, и облака в храме были чернее китайской туши. В этой черноте почти целиком терялась облаченная в темные одежды фигура Пастыря, над которым, в бессветном воздухе, висела, раскинув руки, светящаяся фигура. К ней и обращался Пастырь, вознося свои молитвы, и невидимый хор еле слышно пел откуда-то из-под крыши. Подросток мялся на пороге, не решаясь войти. Его разрывали на части любопытство и страх. А хор продолжал петь, и Пастырь продолжал читать, а
в начало наверх
светящаяся фигура парила над головами и неожиданно вспыхнула, как будто в нее ударила молния. При этой ослепительной вспышке вдруг высветился город-призрак - огромный город, почти до основания разрушенный бомбежками. Он был виден как бы с высоты птичьего полета. На месте стеклянного храма оказался другой, вернее, руины другого - от него осталась только одна стена, наполовину рухнувшая, похожая на сломанный зуб. На этой стене висело распятие. Оно становилось все больше и больше по мере того, как яркий свет угасал, и город исчезал в надвигающейся темноте. И наконец оно стало большим, горящим; оно словно впитало в себя весь израсходованный на вспышку молнии свет, и медленно слилось с повисшей в воздухе бесплотной фигурой. - Вот ты где, паршивец! - сказал кто-то в темноте и ощутимо схватил подростка за ухо. - Ай! - вскрикнул мальчик и попытался вывернуться. - Что ты здесь делаешь? - Ничего плохого, господин! - поспешно сказал мальчик. Постепенно перед ним стала вырисовываться фигура рослого мужчины в военной форме. Щуплый азиатский подросток казался рядом с ним совсем ребенком. - Пойдешь со мной, - распорядился мужчина. - Нет, пожалуйста, - взмолился мальчик. - Здесь так красиво. - Не рассуждать! - рявкнул мужчина и больно вывернул ухо. Мальчик запыхтел. - Я сказал, что ты пойдешь со мной, и точка! Беспризорникам здесь не место. - Я не беспризорный, - сказал мальчик. - Да? - Мужчина откровенно не поверил. - А чей же ты, в таком случае? Долгая пауза. - Забыл, - признался мальчик. - А здесь как оказался? - хищно насторожившись, спросил мужчина. - Пришел. - Как пришел? - продолжал допытываться мужчина. - По... облакам. Я... - Ты сбежал? Мальчик отвернулся. Пастырь в храме замолчал, прислушался, потом пошел к выходу - и вот он уже стоит в дверях. - Что здесь происходит? - осведомился он. - Неужели нельзя было отнести ваши служебные дела подальше от Божьего храма? - Божьего! - фыркнул офицер. - Скажите лучше - "моего", это будет вернее. - Мое дело Божье, - твердо произнес Пастырь. - Прошу вас, уйдите. Воспользовавшись заминкой, подросток вывернулся из твердых рук офицера и бросился к Пастырю. - Господин! - закричал он. - Скажите ему, что я ничего не делал. Я только подглядывал. Я ничего не украл. Пастырь поглядел на вороватого мальчишку, перевел глаза на офицера. - Почему вы ополчились на него, сударь мой? Ребенок-то чем вам не угодил? - Я... Черт побери, я не ополчался! - разозлился офицер. - Я хочу забрать беспризорного мальчишку в приют, вот и все. Нечего ему шляться где попало. - Я и сам мог бы воспитать ребенка, - холодно произнес Пастырь. - И получше, чем вы и подобные вам. По крайней мере, здесь не богохульствуют. - Еб твою... - начал офицер и споткнулся. Пастырь взял мальчика за руку. - Пойдем со мной, дитя мое. Но подросток присел и выдернул руку. - Нет, - сказал он тихо. - Пожалуйста, отпустите меня. - Он пойдет со мной, - сказал офицер. - Я и спрашивать никого не стану. Я лучше вас знаю, где его место. - Какое место лучше храма? - вызывающе спросил Пастырь. - Рай, - сказал офицер. - Вы уверены, что мальчику будет там хорошо? - Меня не интересует, будет ли ему хорошо. Он должен находиться там, где его место. - Кто определяет, где чье место? - Сам человек. Как правило. - В таком случае, давайте спросим его, - предложил Пастырь. - Может быть, он выберет меня. - Еще чего! - возмутился офицер. - Я и спрашивать не стану. Я сказал - "как правило". К тому же, и не человек он вовсе... - Вы противоречите сами себе, господин офицер. - Я представитель закона и не могу противоречить сам себе. Я логичен, милосерден и справедлив, - заявил офицер. Пастор воздел руки. - Милосердие не бывает справедливым, - сказал он. - Милосердие не бывает логичным... - Хватит болтать, - проворчал офицер, снимая с пояса наручники. Но худые запястья подростка выскользнули из них, и офицер бросил наручники себе под ноги, выругавшись последними словами. - Хотели заковать в железо свободную волю? - осведомился Пастырь. - Иди ты в жопу со своей свободной волей, - посоветовал офицер. - Я здесь для того, чтобы соблюдался закон. Будешь много болтать - я и тебя арестую. - Мальчик пойдет со мной. - Мальчик будет препровожден туда, где ему место. .................................... Так стояли у открытых ворот стеклянного храма и спорили о душе Мирры смертный Пастырь, погибший в авиакатастрофе, и бессмертный ангел-хранитель, и никак не могли договориться между собой. Это был рай. Полный аромата цветущих кустов и деревьев, полный благоухания трав и пения птиц. Это был рай, где все любили друг друга и были прекрасны и молоды. Это был рай, где не угасало солнце, где блаженство порой становилось нестерпимым. И все чаще Аглая плакала по ночам от страха, и все мрачнее становился Комедиант, и все тише играла шарманка Карусельщика, и все яростнее звал "сестрицу" Упрямец с кровавой раной на животе, и все сильнее сжималось сердце у Пиф, которая теперь любила и жалела всех... Мирра бродила по саду и звала свою душу. Но она не знала, какое имя носит ее душа, и потому кричала только: - Эй ты! Где тебя носит, ты? А Беренгарий, листавший свою черную книгу, поднимал голову, слушая ее крик, и говорил вполголоса: - Ах, Мирра. Что есть человек, как не слепец на краю обрыва, потерявший проводника и надежду? И все же они были счастливы - семь праведных в раю Хозяина. Ангел-хранитель забыл о них, и они стали процветать. Пиф поняла это однажды, и тогда она сказала: - Сдается мне, мы потому и создали рай, что позабыл нас наш ангел. Но всем остальным тотчас же показалось, что именно их посетила та же мысль, и они стали ожесточенно спорить: кто первым подумал о том, что без ангела гораздо лучше. Они сидели кружком на полу в полуразрушенном доме с выбитыми стеклами и поносили своего ангела. И у каждого нашлась своя обида. - Он издевался надо мной, - сказала Пиф, - в тот час, когда я так нуждалась в поддержке, - в час моей смерти. - Он превратил мой Голос в животное, - прошептал Комедиант, а Голос завопил не своим голосом. - Он не сказал мне ни одного слова, как будто я не человек, - обиженно пробубнил Карусельщик. - Алкоголики - они тоже чувствуют. У них тоже душа есть. И шарманка прохрипела несколько тактов, прежде чем замолчать навеки. А Беренгарий сказал: - Он посмеялся надо мной, отправив сюда книгу, которую я не могу прочесть. - Я думала, он мой отец, - сказала Аглая, - а он мне никто. Он лжец. - Его попросту не существует, - заявил Упрямец. - Я покажу вам, подонки, как меня не существует! - заревел страшный голос откуда-то сверху. Затрещал и обвалился потолок, жалобно звякнули последние еще не выбитые стекла, и в потоке солнечного света, в фонтанах пыли, щепок, осколков ввалился в дом ангел. Был он крылат и прекрасен, и эта красота вызывала странное ощущение: как будто пронзает тонкой иглой, смешивая ужас и наслаждение. - Разбаловались! Праведники, мать вашу!.. Ангел топнул ногой, и стены рухнули. Подняв голову, Пиф увидела, что лежит в неловкой позе посреди развалин, на пустыре, где полно мусорных куч, где к небу возносят бессильные пальцы разломанные железобетонные конструкциис когтями-арматурой. Безумная музыка пронеслась над свалкой, как вихрь, и мгновенно стихла. "Все симфонии мира", - смятенно подумала Пиф. Под развалинами шевелились люди. Ее товарищи. Ее близкие, с которыми она прожила все эти годы. И только дочь лежала как мертвая. Но ангел не дал ей времени оправиться от потрясения. - Пизденыш, - проговорил он с отвращением. Она увидела его ноги в сапогах. В хороших офицерских сапогах, начищенных до блеска. И увидела свое лицо, отраженное от их почти зеркальной поверхности. Впервые за все эти годы она посмотрела на себя, и от красоты собственного лица у нее захватило дыхание. А потом ее лицо исказилось, взмыло в воздух, и ангел изо всех сил пнул Пиф ногой. - Ах ты, ленивая скотина!.. Ослепительный свет. Детский крик. В это мгновение Пиф успела подумать: кричит новорожденная Аглая. Но тут же вспомнила: дочь ее уже выросла. И тотчас навсегда забыла об этом.

ВВерх