UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

   Алексей КОРЕПАНОВ

   РАЗДУМЬЯ АТЛАНТА




Дождь барабанил по корпусу "москвича" с таким  остервенением,  словно
хотел изрешетить  его,  добраться  до  меня  и  вырвать-таки  долгожданное
согласие. Дождь лил неспроста, дождь был орудием врагов,  поразившим  меня
при  возвращении  в  город.  Лобовое  стекло   уцелело,   хотя   "москвич"
перевернулся раза три, не меньше, а вот стекла обоих  задних  дверей  были
разбиты; кувыркаясь вниз по склону вместе с автомобилем, я слышал их хруст
о прибрежные камни. Ничего, могло быть хуже. Гораздо  хуже.  И  не  только
"москвичу". Впрочем, каждое мое движение отдавалось резкой болью в боку, а
левую ногу нельзя было повернуть -  похоже,  там  был  даже  не  вывих,  а
перелом...
Я, привалившись к дверце, полулежал на переднем  сиденье,  смотрел  в
темноту, сдавившую мой "москвич",  и  слушал,  как  беснуется  дождь.  Мне
ничего не хотелось. Я готов был сидеть так до скончания веков - что  такое
боль? К боли можно привыкнуть, сжиться с ней,  перестать  ее  замечать.  К
другому нельзя привыкнуть... Я чувствовал себя беспредельно  уставшим.  Ни
разу в жизни, ни разу за все тридцать с лишним лет своего существования на
земле я так не уставал. Я был бы рад навсегда слиться с  этой  темнотой  и
этим дождем...
И всего-то, наверное, не больше часа провел я здесь, в своем разбитом
"москвиче", превратившемся после аварии в простое укрытие от непогоды,  но
казалось, что уйма времени прошло с тех пор, как я,  ни  на  мгновение  не
забывая о необходимости  быть  предельно  осторожным,  тащился  со  своего
"садово-огородного" участка по знакомой до каждой  колдобинки  проселочной
дороге.  Лучше  было  бы,  конечно,  вообще  не  садиться  за  руль  -  но
садово-огородные дела надо делать в срок, их не отложишь на зиму.
Так и тащился я со скоростью катафалка мимо пригородных полей,  прямо
навстречу заходящему солнцу, и, выехав на очередной  холм,  уже  разглядел
вдалеке, в низине, зеленые  сады  и  домики  городской  окраины,  когда  у
"москвича" вдруг заглох мотор. Поломка была  не  из  самых  серьезных,  но
все-таки я провозился до сумерек,  изрядно  покопавшись  во  внутренностях
своего давно достигшего пенсионного возраста и чиненного уже перечиненного
средства передвижения. (Автомобиль достался мне от отца, и  сосед  мой  по
лестничной площадке величал его за дряхлость "Агасфером".) А  потом  вдруг
налетел ветер, и  оказалось,  что  полнеба  закрыла  незаметно  подползшая
сизо-черная туча - и начало лить, сперва  потоками,  потом  потише,  но  с
таким самоупоением, что можно было смело утверждать: это на  всю  ночь.  С
натужным  гулом  проплыл  мимо,  расплескивая  жижу,  последний   рейсовый
автобус, битком набитый возвращающимися в город садово-огородниками,  и  я
потихоньку тронулся следом, стараясь не допускать ни малейшей доли риска.
Но ни разу не посещали меня вещие сны,  и  не  было  у  меня  никаких
зачатков ясновидения. И я совершенно  не  был  готов  к  тому,  что  целый
участок дороги над откосом,  спускающимся  к  заросшей  камышами  речушке,
участок, по которому только что успешно  прокатил  переполненный  автобус,
вдруг провалится под колесами  моего  "Агасфера".  Дождь  ли  был  в  этом
виноват или что-то другое? Я был уверен, что дело тут отнюдь не в дожде...
Ничего не успел я сообразить, когда  мокрая  земля  в  полном  смысле
слова разверзлась под колесами и "москвич" нырнул носом  в  образовавшуюся
промоину. Выскочить я тоже не успел, и ни  о  чем  не  думал,  оцепенев  в
скользящем к откосу автомобиле.
Отделался я все-таки  сравнительно  легко,  и  теперь  сидел  поздним
июньским вечером в помятом  своем  труженике  дорог,  который  после  этих
кувырков въехал в речушку и застрял передними колесами в илистом дне.
Звать на помощь было бессмысленно - некого было  звать  на  помощь  в
этой дождливой темноте. Пробираться вдоль речки к  городу  тоже  не  имело
смысла, потому что чуть дальше, в излучине, берег превращался в болото; да
и мог ли я пускаться в путь с этой своей то ли вывихнутой, то ли сломанной
ногой? Я ведь не Маресьев... Выбраться на дорогу я тоже вряд ли бы  сумел.
В общем, оставалось коротать ночь вдвоем с "Агасфером" и  уповать  на  то,
что все-таки настанет утро и кто-нибудь поедет по этой дороге.
Могло быть хуже, продолжал утешать я себя. Хотя  не  знаю,  можно  ли
придумать что-нибудь хуже того положения, в котором я находился с недавних
пор. С очень недавних пор...


В тот день мне на  работу  позвонила  Алена.  Было  уже  около  пяти,
производственная деятельность в отделе потихоньку  затухала,  а  я  так  и
вообще закрыл программу и осваивал новую  компьютерную  игру,  добытую  по
бартеру у соседей-конкурентов.
- Привет, Дрюня! - сказал телефонный голос Алены. -  Не  утомился  от
своих компьютеров?
Ничего такого особенного в ее словах не было. Это были обычные слова,
но только их всегда произносил я. "Привет, Алена, - говорил я, позвонив  в
ее лабораторию. - Не устала от возни с пробирками?" И мы договаривались  о
встрече.
А теперь вдруг позвонила она.
- Могу угостить шампанским, - заговорщицки продолжала Алена.  -  Если
пригласишь, конечно. Или у тебя какие-то планы?
- Жалованье, наконец, выдали, что ли? - сообразил я.
- Ага, - подтвердила Алена.
- Счастливая! - позавидовал я. - А в нашей конторе жалованьем пока  и
не пахнет, так что угостить не могу. А твое распивать... Я же  не  сутенер
какой-нибудь. И не альфонс. Я простой  котяга.  -  ("Котяга"  -  это  наше
производное  от   нашего   же   определения   собственной   специальности:
"компьютерный работяга".)
- Дурак ты, Андрюша, а не сутенер,  -  ласково  сказала  Алена.  -  С
получки отдашь. Ну так что?
В общем, мы договорились, и по окончании  рабочего  дня,  заскочив  в
магазин за хлебом, я поехал забирать Алену. Обгоняя меня, с  презрительным
шелестом проносились мимо изящные мощные "иномарки" с  мордастыми  парнями
за рулем и их златовласыми спутницами. Я не испытывал зависти. У меня  был
мой "Агасфер" и меня ждала очаровательная Алена.
Уж не знаю, что такое неотразимое  нашла  Алена  в  давно  пережившем
сезон молодости и к тому же разведенном котяге.  Ситуация,  в  которой  мы
познакомились, не отличалась необычностью; я не вытаскивал ее  из  морских
глубин, и не спасал от пьяных хулиганов, и не вызволял  с  балкона  пятого
этажа охваченного пламенем дома - мы просто однажды оказались соседями  по
купе, как в старом кинофильме. Ничего необычного. Необычным для меня  было
то, что Алена, кажется, не собиралась упускать меня из виду, и намерения у
нее, по-моему, были самые серьезные. Миновала зима, и миновала весна, а мы
продолжали встречаться, и совсем неплохо проводили время в моей  квартире;
это было уже нечто большее, чем рядовая развлекаловка, я  все  чаще  ловил
себя на том, что мне как будто бы уже и не хватает Алены... И все-таки  не
решался переступить черту перемен - имел уже печальные уроки и  побаивался
их повторения. Алена тоже не форсировала события,  наверняка  понимая  все
женским своим чутьем. Так пока что и шли мы с ней - вроде бы  и  рядышком,
но вроде бы и не вместе...
Я затормозил возле скверика, не доезжая до  автобусной  остановки,  и
начал  высматривать  Алену.  Толпа  там  собралась  порядочная,  но  Алена
выскочила откуда-то  сбоку,  из-за  буйно  разросшихся  кустов,  и  быстро
забралась  в  машину,  проскользнув  в  предусмотрительно  открытую   мною
переднюю дверцу.
- Привет, - сказал я  и  поцеловал  ее.  От  ее  щеки  слабо  повеяло
незнакомыми духами. - За тобой гонятся поклонники?
- Ага, целая орава,  -  подтвердила  Алена,  перебрасывая  на  заднее
сиденье довольно плотно загруженный полиэтиленовый пакет.
- Духи зачем-то поменяла, - ворчливо сказал я, отруливая от тротуара.
- Бережешь, что ли?
- Почему берегу? - не поняла Алена.
Я  взглянул  на  нее.  Она  была  чертовски  привлекательна,  за  ней
действительно не грех было погнаться не то  что  сквозь  кусты,  но  и  по
болотищу  нехоженому;  светлые,  в  меру  подкрашенные  чем-то  золотистым
волосы,  серо-зеленые  глаза,  умеющие  смотреть  с   какой-то   особенной
нежностью... Желтая полупрозрачная блузка  в  обтяжку  давала  возможность
убедиться в прелести линий тела,  а  вот  брюки  Алена,  по-моему,  носила
совсем  зря  -  с  ее-то  ножками!  ("Я  от  ног  твоих,  Алена,   делаюсь
умалишенным", - сам сочинил!)
- Я подарил - потому и бережешь, - ответил я, мимолетно удивившись ее
непонятливости и тут же забыв об этом.
- Ой, берегу, Дрюнечка! - улыбнулась Алена. - Кто  знает,  когда  еще
подаришь, и подаришь ли?
Ничему я тогда, конечно, не придавал значения, да и не мог придавать.
Неожиданный Аленин звонок. Наша встреча не возле ее работы, как обычно,  а
у совсем другой остановки. Чуть ли  не  спринтерский  рывок  из  сквера  в
машину. Эти новые духи. А  до  того  -  визит  сухощавой  леди  по  поводу
анкетирования для "Вечернего вестника". Ни о чем я не подозревал, и только
потом... Случалось, я мог прервать неприятный или просто страшный сон,  но
как вынырнуть из вот этого затянувшегося сна - я не знал.
Перебрасываясь фразами о том, о сем, мы  оставили  позади  оживленный
центр, прокатили по мосту, и  "Агасфер",  кряхтя,  полез  в  гору,  упорно
сокращая расстояние до моего жилища, доставшегося мне от родителей; бывшая
моя жена ни словом не обмолвилась о дележе и размене жилплощади, и еще  до
развода, забрав дочку,  ушла  к  своей  маме,  в  такую  же  двухкомнатную
квартиру.
Результатом активной получасовой деятельности Алены на кухне оказался
очень даже неплохой  ужин.  По  телевизору  шла  очередная  серия  чего-то
латиноамериканского,  мы  попивали  шампанское  -  и  вдруг   одновременно
посмотрели на мой широкий, уже хорошо знакомый Алене диван...


До сумерек было еще далеко, из раскрытого окна  доносились  со  двора
крики  резвящейся  малышни  и  идиотский  гогот   подростков,   ежевечерне
оккупирующих ими же искалеченную и заплеванную беседку. Я лежал на диване,
на паласе рядом с диваном белели Аленины трусики,  а  сама  Алена  голышом
прохаживалась по комнате,  оправляя  свои  длинные  волосы  цвета  летнего
солнца. Я любовался ее стройной  фигурой  и  накапливал  силы  для  нового
штурма.
Алена остановилась у письменного стола (за этим  столом  отец  всегда
писал и просматривал свои конспекты, готовясь к  лекциям),  начала  водить
пальцем по корешкам книг, которыми была битком набита полка над столом.  Я
продолжал смотреть на нее, на  ее  оттопыренную  попку,  на  белые  мячики
грудей; их упругость до сих  пор  словно  бы  ощущали  мои  пальцы.  Алена
передвинулась вдоль стола, притронулась к  висящему  на  стене  небольшому
темно-зеленому блюду  (это  уже  осталось  от  мамы)  и,  кажется,  слегка
вздрогнула, как будто блюдо было наэлектризовано. Обернулась, увидела, что
я смотрю на нее - и, улыбнувшись, направилась к столу с  остатками  нашего
незатейливого пиршества.
- Ты неплохо устроился, - заявила  она,  подходя  к  дивану  с  двумя
наполненными фужерами. - Рыбка золотая желания его выполняет, шампанское в
постельку подает...
-  На  то  и  рыбка,  чтобы  попасться  в  сети,  -  многозначительно
ответствовал я, принимая фужер. -  По-моему,  рыбкам  без  сетей  было  бы
просто неинтересно.
Она присела рядом, и мне, конечно же, сразу захотелось ее обнять, и я
слегка сжал кончиками пальцев ее сосок, но все-таки выпил свое  шампанское
- а вот она свое допить не успела...
Потом мы лежали рядом, и я перебирал  ее  волосы  и  внезапно  понял,
только после второго раза понял, что у меня с ней сегодня как-то  не  так.
Не то, чтобы хуже или лучше -  а  просто  чуть-чуть  по-другому.  Впрочем,
подумал  я  об  этом  вскользь,  мимоходом,  не  утруждая  себя   анализом
собственных ощущений. Потому что и "чуть-чуть по-другому" было более,  чем
хорошо.
- Сережа, домой! - раздался зычный  голос  моей  соседки  со  второго
этажа. Это она с балкона звала свое малолетнее  чадо,  которое  обычно  по
вечерам так носилось и прыгало по квартире над моей головой, играя то ли в
войну, то ли в индейцев, что у меня с потолка сыпалась побелка.
Побелка давно уже нуждалась в замене, да и вообще квартиру желательно
было привести в более-менее божеский вид (ремонт мы с Людмилой  делали  на
заре супружества, когда еще  была  жива  моя  мама),  и  я  вспомнил,  что
собирался  вечером  позвонить  насчет  относительно  дешевой  облицовочной
плитки - дали мне один телефончик. Дело было неотложным, потому что плитка
могла подорожать (как чуть ли не ежедневно дорожало все вокруг), поэтому я
чмокнул утомленную расслабленную Алену в ямочку под горлом и направился  в
прихожую, к телефону.

 
в начало наверх
Но телефонная трубка не подавала никаких признаков жизни. С полминуты я тщетно хлопал по рычагам и теребил шнур, а потом вернулся к Алене. Разлил по фужерам остатки шампанского и устроился на диване возле нее. - Теперь бутылка с меня, - напомнил я и поцеловал ее в шею. - Или даже две. А телефон, зараза, вырубился. Провожу тебя и придется звонить от соседей, не то идея ремонта погибнет в самом зародыше. - Мр-р... - разнеженно мурлыкнула Алена. - Ты меня уже выгоняешь? - Что ты, Алена! Оставайся хоть до утра. Я всегда отвозил ее домой не позже одиннадцати. Алена давным-давно была совершеннолетней, но ее папа и мама имели свое мнение относительно времени возвращения дочери с вечерних прогулок. И представляю, какую тихую Варфоломеевскую ночку они бы мне устроили, если бы узнали, чем мы с Аленой занимаемся в часы досуга... - Мр-р... - вновь промурлыкала Алена. - А шампанское считай моим подарком. - Мерси. - Я погладил ее по бедру. - Значит, за мной ответный подарок. - Да? - Алена заинтересованно распахнула глаза. Повернулась ко мне, обняла, прижавшись всем телом. - А если я попрошу не духи, а что-нибудь другое? - Но только в пределах разумного, - улыбнулся я. Алена разжала руки, легонько оттолкнула меня и отодвинулась к краю дивана. Сказала со вздохом: - Вот наконец ты и показал свое истинное лицо. Все это, конечно, было шуткой, но я вдруг почувствовал себя жлобом и скрягой. И ведь даже цветы, сукин сын этакий, дарил уже не при каждой встрече. Эх, рыцарь и кавалер наших дней, котяга занюханный - лишь бы потрахаться ему! Не котяга, а котяра... Я притянул ее к себе, забормотал, зарывшись носом в ее волосы: - Прости дурака, Аленушка! Это мне шампанское по мозгам вдарило, а они у меня и так набекрень... Подарю все, что пожелаешь. - Ты это серьезно? - Голос Алены внезапно прозвучал очень строго, но я все-таки надеялся, что она просто развлекается и не будет требовать луны с небес и прочих недоступных вещей. - Серьезно, Алечка. Говори, чего твоя душа желает? - Хорошо, - быстро ответила Алена, и я по-прежнему не уловил даже намека на игривую интонацию. Она подняла руку и показала на стену. - Тогда подари мне свое блюдо. Я замер. Слова Алены оказались для меня полнейшей неожиданностью. Блюдо было семейной реликвией. Я помнил его с детства, с тех еще времен, когда мы жили в старом доме с высокими потолками, сырыми стенами и очень холодными полами; тогда оно стояло в кухонном буфете, подпертое горкой тарелок. Иногда я вынимал его оттуда и рассматривал причудливые узоры, покрывающие слегка вогнутую поверхность. По словам мамы, блюдо переходило из поколения в поколение в мамином роду и его всегда передавали последнему наследнику. Откуда оно взялось и в чем, собственно, заключалась его ценность, мама не знала. Никаких преданий на сей счет до наших времен не дошло, но от своего отца (моего деда, умершего, когда я еще не появился на свет) мама слышала, что за сохранность реликвии можно не беспокоиться; были в прошлом случаи, когда блюдо похищали вместе с другими вещами, но потом оно непременно возвращалось к владельцу. Все это, конечно, являлось устным народным творчеством чистой воды, но нисколько не уменьшало значимость реликвии - ведь не зря же мои прапрадедушки и прапрабабушки завещали своему младшему сыну или своей младшей дочери не продавать и не отдавать блюдо. То же самое говорила мне и мама... Конечно, никакой такой особенной ценности блюдо не имело (показывал я его разбирающимся в этих делах людям), и было оно, скорее всего, самым обыкновенным ширпотребом восемнадцатого или девятнадцатого века - но чем измеряется ценность вещи? Что более ценно: новенький "мерседес" в твоем гараже - или чудом сохранившийся плюшевый медведь с оторванным ухом, без которого ты в детстве не ложился спать?.. Реликвия есть реликвия - и кто знает, не хранит ли она частицы душ предков, не приносит ли счастье в дом? Хотя какое там счастье... Отец умер от сердечного приступа, не дожив до пятидесяти, мама болела долго, угасала мучительно... И угасла... Дочка моя единственная больше не живет со мной в этой квартире... Алена ничего про блюдо не знала. Она вообще никогда им не интересовалась, принимая, наверное, за простое украшение, этакую декорацию, призванную хоть как-то оживить неприглядный вид давно нуждающихся в замене обоев. И надо же такому случиться, что именно сегодня она случайно обратила на него внимание, а тут как раз получился у них этот разговор... - Понимаешь, Аленушка, - смущенно начал я, - это у меня от мамы осталось. Оно должно всегда оставаться в нашем роду... Алена внезапно обхватила меня за шею обеими руками, привлекла к себе, и моя голова оказалась на ее груди. - А разве я против, Андрей? - Она опять говорила очень серьезно. - Тут ведь многое и от тебя зависит. Намек был, как говорится, налицо. Не намек даже - только последний идиот не догадался бы, что имеет в виду Алена, а я себя идиотом не считал. Во всяком случае, последним. И было бы совершенно неуместно отделаться здесь какой-нибудь шуточкой. Да, действительно, я мог подарить это блюдо Алене и все-таки потом оставить его у себя. У нас с ней. Для этого нужно было сделать Алене предложение - срок, отпущенный мне на сомненья и раздумья, кажется, истекал... Она молча лежала и ждала моего ответа. Я поднял голову, сел. Разыскал свои трусы под скомканной простыней, надел и подошел к письменному столу. Алена продолжала молчать. Что ж, она свое сказала. Теперь дело было за мной. Я снял блюдо с гвоздя и в который раз всмотрелся в его узоры и бегущие по кругу полустертые знаки-закорючки - то ли орнамент, то ли буквы неведомого мне языка. Однако в комнате уже сгущались сумерки и я направился к распахнутому окну, как будто именно в этот раз должно было открыться мне значение этих узоров и закорючек. Пора, пора было решаться... Держа прохладное блюдо на ладони, я отодвинул штору и машинально бросил взгляд во двор - как там мой "Агасфер"? И чуть не выронил реликвию. В следующее мгновение я по пояс высунулся из окна, уставившись на ту, что направлялась к ступенькам подъезда и замедлила шаги, увидев меня. - Алена!.. - сдавленно воскликнул я, потому что это была именно она; я ощутил вдруг, что со мной или с миром вокруг меня творится что-то неладное. - Алена... Как?.. Откуда?.. Почему?.. Что за фокусы?.. Чувствуя, что в голове моей все пошло наперекос, я стремительно съехал с подоконника назад, в свою комнату, слыша там какие-то звуки, и повернулся к дивану. И, кажется, вновь просипел: - Алена... Она, голая, пробежала через комнату, задев стул со скомканной желтой блузкой, и выскочила в прихожую. Там раздался непонятный громкий треск - и все стихло. Я, совершенно сбитый с толку, все ждал, что вот-вот хлопнет входная дверь - но она так и не хлопнула. А потом в прихожей простучали каблучки и в комнату вошла Алена. Которую я только что видел из окна. Одетая. Я почти ничего не соображал, лишь мелькали в моей голове какие-то обрывки мыслей о галлюцинациях и выпитом под видом шампанского отвара из мухоморов. Я продолжал стоять у окна в одних трусах и таращиться на Алену в красном жакете и черных брюках (точно такие же лежали на стуле), а она мгновенно осмотрела комнату с остатками ужина на столе, фужерами на полу, желтой блузкой и диваном с разбросанными подушками - и, кажется, покачнулась, увидев белые женские трусики на паласе. Не успел я и слова сказать, как она подлетела ко мне и с размаху влепила пощечину. - Ах ты гад! Значит, Маринка не ошиблась! - Глаза ее сверкали и были уже полны слез. - А я-то, дура, думала... Она с ненавистью толкнула меня в грудь, так что я чуть не сел на подоконник, и бросилась из комнаты. И на этот раз входная дверь хлопнула. Очень громко. Это, наконец, вывело меня из столбняка и я, выпустив блюдо из рук, устремился вслед за ней. И в прихожей обнаружил еще один сюрприз. Дверь квартиры была приоткрыта, а планка врезного замка валялась на полу, со щепками вырванная из дверной коробки. Теперь я понял причину недавнего громкого треска: судя по всему, Алена... ("Алена?.. Алена ли?.." - холодея, подумал я), в общем, та, что покинула квартиру первой, не стала возиться с замком, а просто, ухватившись за сквозную ручку, рванула дверь на себя и буквально выдрала щеколду из прорези вместе с привинченной четырьмя длинными шурупами планкой... Только что по спине моей бегали ледяные мурашки, а тут мне сразу стало жарко. Это какой же силищей надо обладать, чтобы вот так, с ходу, с одного раза - и вырвать с мясом?! Обдумывать этот факт мне было просто страшно, и я выбежал на лестничную площадку. Спустился по ступенькам к двери подъезда, напоролся босой подошвой на что-то колючее и остановился. Отбросил ногой острый камешек и только тут сообразил, что собираюсь показаться во дворе чуть ли не в костюме нудиста. Все-таки я решил высунуться из подъезда - но Алены уже не было видно. И той, другой, - тоже. Куда же она могла подеваться... голая?.. Прихрамывая, я вернулся в квартиру, стараясь не думать о чудесах с замком, и начал поспешно натягивать брюки. Нужно было прыгать за руль, догонять Алену и попытаться ей все растолковать... - Андрей, мне страшно, - поежившись, сказала Алена и обхватила себя руками за плечи. Она стояла в углу, прислонившись к шкафу, а я сидел возле стола с неубранными тарелками, и мне тоже было страшно. С кем же это я провел весь вечер, с кем миловался на диване? С призраком, порожденным собственным моим воображением? Нет, это был не призрак, а, напротив, очень даже материальное существо... С воплотившимся в силу каких-то неведомых причин образом, выплеснувшимся из подсознания? Или я стал персонажем новой компьютерной игры, самой новейшей реальности из всех реальностей? Может быть, это та самая игра, которой я развлекался совсем недавно, в конце рабочего дня? Но разве персонаж должен осознавать себя персонажем?.. Я чувствовал, что ум мой, кажется, начинает заходить за разум... Алену я догнал в трех кварталах от моего дома и буквально силком затолкал в "москвич" (прохожие смотрели, но не вмешивались). Попытка обрисовать ей действительное положение дел стоила мне, наверное, десятка лет жизни, но все-таки увенчалась относительным успехом. Кажется, она мне поверила. Мы вернулись в мою квартиру, и теперь Алена знала обо всем случившемся, пожалуй, не меньше меня. Хотя... - Послушай, - сказал я, чувствуя, как холодеет в груди, - она интересовалась маминым блюдом. - Каким блюдом? Я посмотрел на опустевшую стену и мне стало совсем скверно. Растерянно пошарив глазами по комнате, я, наконец, заметил блюдо на полу, возле тумбочки с телевизором, и вспомнил, что выронил его перед тем, как покинуть квартиру. - Вот этим. - Я поднял блюдо и подошел к Алене. - Это наша семейная реликвия, ему лет триста, а то и больше. Ты ведь на него не обращала внимания? - Да нет, помню, - неуверенно сказала Алена. - Оно вон там висело, возле полки. Я думала - из худсалона, там что-то такое постоянно продается. - Ну вот, ты внимания на него не обращала, а она обратила. Понимаешь? Тут что-то... Я замолчал на полуслове. Я вспомнил о недавнем визите сухопарой дамы. Дама заявилась под вечер, отрекомендовалась членом группы по изучению общественного мнения при городской газете "Вечерний вестник" и сунула мне анкету. "По телефону не все соглашаются отвечать, поэтому приходится ходить по домам, - объяснила дама. - Анкетирование анонимное, так что свою фамилию можете не указывать". Я читал вопросы, касающиеся разной политической-экономической белиберды, проставлял крестики и нолики, а дама сначала расхаживала по комнате, а потом принялась рассматривать блюдо. Да, она довольно долго рассматривала блюдо - но тогда я, конечно же, не придал этому никакого значения; надо же ей было чем-то занять себя, пока респондент (кажется, так это у них называется?) пытается сообразить, устраивает или не устраивает его темп приватизационных процессов в масштабах города и по душе ли ему партия любителей сала? Потом дама забрала анкету и, сдержанно поблагодарив меня, удалилась. Теперь я был почти уверен, что даму интересовало не мое мнение относительно политики и экономики, а мамино блюдо. А спустя несколько дней появилась... эта... Звенья одной цепи.
в начало наверх
Но куда она делась, выбежав от меня? Я уже выяснил, что Алена никого в подъезде не встретила. Дверь моей квартиры была распахнута настежь и Алена сразу вошла и направилась в комнату. И так далее... Я подумал, что вряд ли та, прикинувшаяся Аленой, расхаживает сейчас голышом по городу, как этакая леди Годива или джайнистский монах-дигамбар. Можно было предположить, что она побежала не к выходу из подъезда, а наверх, чтобы потом вернуться и забрать свою одежду. Но она не забрала одежду. Мне не хотелось строить никаких предположений. Мне хотелось проснуться... или очнуться... Вернуться в прошлое, до начала этих непонятных и пугающих событий... - Мне страшно, - повторила Алена. Я успокаивающе погладил ее по волосам, хотя сам чувствовал озноб. - Не надо, Андрей. Она отстранилась и выскользнула из угла. Брезгливо отбросила ногой под диван белые трусики. Поджав губы, принялась рассматривать блузку на стуле. - Такая же... - Она растерянно взглянула на меня. - Но не моя. У моей тут шов разошелся, я сама зашивала. А здесь нет... Андрей, что это за блюдо? Я положил блюдо на письменный стол и сел. Пожал плечами. - Я тебе уже сказал. Старинная вещь - вот и все. Если бы не ты - я его, наверное, уже подарил бы... тебе... Если бы не ты... - Вдруг я вспомнил недавние слова Алены. - А что ты там говорила насчет Маринки? Алена бросила на меня быстрый взгляд и ответила не сразу, словно сомневалась - нужно ли вообще отвечать на мой вопрос? - Я и пришла из-за Маринки... Она рассказывала, а я слушал ее, и открыл для себя, что Алена, оказывается, ревнива. Она направилась ко мне домой из-за ревности. Вот как все получилось: на работу ко мне она не звонила и никакого шампанского не сулила. Пришла домой из своей лаборатории и занялась выкройками, а потом возникла необходимость проконсультироваться по белошвейным делам и она позвонила подружке Маринке. Разговор у них получился примерно такой: "Еще не вечер, а ты уже дома? - удивилась Маринка. - Поругалась со своим Андрюшей?" Алена ответила, что не имела счастья встречаться со мной сегодня, на что Маринка возразила: "Да я же вас обоих из троллейбуса видела, за мостом, у светофора - обшарпанный такой синий "москвичок". Махала вам, махала, да все без толку. Троллейбус стоял на перекрестке, а вы сзади". Алена предположила, что подруга что-то путает, а Маринка в ответ заявила, что еще не совсем спятила. А потом, сообразив, видимо, что Алена просто хочет скрыть ссору со мной, оставила эту тему и дала консультацию по швейному делу. Однако Алене было уже не до выкроек. Конечно, Маринка могла ошибаться... но все-таки Алена была готова заподозрить меня в нелояльном, так сказать, поведении. Несколько раз она звонила мне, но безуспешно. Работа валилась у нее из рук и она, наконец, позвонила в бюро ремонта и попросила проверить мой номер. Там проверили и ответили, что, вероятно, поврежден телефонный аппарат. И тогда она направилась ко мне... - Да, телефон у меня не пашет почему-то, - подтвердил я. И в этот момент в прихожей раздался телефонный звонок. Мне сделалось как-то не по себе, Алене, кажется, тоже, потому что она вздрогнула и испуганно посмотрела на меня. - О! Заработал! - преувеличенно бодро сказал я, поднялся и направился в прихожую. - Приглас-сите Олю... пжалс-ста... - сказали в трубке, заплетаясь и спотыкаясь на словах и шумно дыша. - Пр-рошу... - Попробуйте правильно набрать номер, - посоветовал я, нажал на рычаги и послушал: телефон, кажется, был вполне исправен, из трубки лился нормальный непрерывный гудок. Алена, нахмурившись, стояла посреди комнаты и смотрела на диван со скомканной простыней. Выходило так, что я ей невольно изменил... не зная, что изменяю. С кем же это я ей изменил?.. - Что делать, Андрей? - Алена зябко передернула плечами. - Надо куда-то заявить. Это же все неспроста... - Куда заявить? В милицию? Думаю, пошлют они меня подальше с таким заявлением. Я попытался сосредоточиться. Кому-то, видимо, очень хотелось заполучить блюдо (я старался даже не предполагать, кому именно). Заполучить его, в принципе, несложно. Меня целый день нет дома. Первый этаж. Улучи подходящий момент, высади окно (или аккуратненько, стеклорезом, чтобы не шуметь) - и забирай. К чему же эти необъяснимые сложности с лже-Аленой?. Стоп-стоп-стоп! По семейному преданию, блюдо все равно возвращается к владельцу... Значит... значит, владелец должен отдать его добровольно... Подарить! Именно подарить - чего и добивалась от меня лже-Алена. Но то же предание запрещало продавать или отдавать его... Что же из этого следует? Что из этого следует, я не мог сообразить. Я чувствовал себя возбужденным и измотанным одновременно. Надо было по возможности отключиться от прокручивания происшедших событий и постараться хорошенько выспаться. Хватануть двойную дозу снотворного - и забыться... - Пойдем, - сказал я подавленной Алене. - Отвезу тебя домой и попробую отрубиться. Надеюсь, второй попытки сегодня не будет. Порывшись в ящиках письменного стола, я отыскал ключ от верхнего замка входной двери. Подумал немного, и все-таки отнес блюдо в мамину комнату и положил в шкаф, под полотенца. "Агасфер", просыпаясь, недовольно заквохтал и потащился по вечерней улице. Алена сидела очень тихо, и я ласково и ободряюще погладил ее по плечу. И опять она отстранилась. Что ж, возможно, на ее месте я вел бы себя точно так же... - Ты знаешь... я все думала, - с запинкой сказала вдруг Алена. - Ты спрашивал, не встретила ли я кого-нибудь в подъезде... Я и не встретила. Только когда вошла, с твоей площадки вверх по лестнице кошка побежала. - Какая кошка? - тупо спросил я. - Чья кошка? Нет у меня никакой кошки. - Не знаю... Обыкновенная, серая. Я взглянул на бледную Алену, вновь ощутил, как чьи-то холодные коготки прошлись по спине под рубашкой и подумал: "Обыкновенная ли?.." Наутро все происшедшее и все страхи мои показались мне внезапным помрачением сознания; но осталось пятно на выцветших обоях в том месте, где вчера висело блюдо, и осталась выдранная из дверной коробки металлическая планка. И лежала на стуле чужая одежда. Я не находил случившемуся никаких объяснений, но был почему-то уверен, что ничего хорошего все эти дела, связанные с блюдом, мне принести не могут. И тут же, за бритьем, принял решение, хотя далось оно мне не без некоторой внутренней борьбы. Я не очень верил во всякую чертовщину, вернее, не интересовался ею, но случившееся поуменьшило мой скептицизм. Что я мог противопоставить приступившим к действиям неведомым силам? Ровным счетом ничего. А ведь следующая попытка завладеть блюдом может оказаться не такой мирной... и бескровной... Поэтому я вынул блюдо из шкафа, положил в старый полиэтиленовый пакет с оборванными ручками и крест-накрест перевязал веревкой. Посмотрел на мамину фотографию на трюмо и мысленно сказал: "Прости, мама..." Я уже допивал чай, когда раздался звонок телефона. Звонила Алена. - Ну что, Андрюша? - спросила она. - Как ты там? - Все нормально, Аленушка. Спешу на службу. И думаю принять кое-какие меры. - Какие меры? - насторожилась Алена. - Дабы подобные случаи больше не повторялись. Она вздохнула, но расспрашивать не стала. В трубке слышался чей-то заливистый смех - коллектив у них в лаборатории подобрался веселый. - Кого это там у вас разбирает? - полюбопытствовал я. - Уж не Титову ли? - Ее, - подтвердила Алена. - А меня в командировку посылают. До пятницы. Позвонишь? - Конечно. Не переживай, все будет хорошо. Алена опять вздохнула. - Ладно, Андрюша. Целую... - Целую, Аленушка. Захватив пакет с блюдом, я вышел из дому, разбудил "Агасфера", как всегда ночевавшего на площадке у погребов напротив моего окна, и поехал на работу. Рабочий день я начал с двух телефонных звонков. Сначала позвонил насчет облицовочной плитки - и услышал в ответ, что плитка уже уплыла. Потом, разыскав в справочнике номер редакции "Вечернего вестника", побеспокоил газетчиков и поинтересовался анкетированием населения. И узнал, что никакого анкетирования они не проводили и по квартирам никого не посылали... Впрочем, подобного ответа я и ожидал. До обеденного перерыва я кое-как дотянул, добросовестно пытаясь работать, хотя временами совершенно не понимал, что творится на экране моего компьютера. Не думать о случившемся я просто не мог. Перед самым перерывом мне пришла в голову одна мысль и я набрал номер Алениной лаборатории. "Она в командировке, - ответила хохотушка Титова. - Вы что, Андрей Владимирович, проверяете?" Да, я действительно проверял, с настоящей ли Аленой разговаривал утром. Потом я погнал "москвич" на окраину города, к плотине. Остановился у захламленной лесополосы, протянувшейся над обрывистым берегом, пробрался сквозь заросли к реке и бросил пакет с блюдом в мутную воду... Правильный или опрометчивый это был поступок - не знаю, но настроение мое улучшилось, потому что я избавился от предмета, который мог бы принести мне немало неприятностей. Дышать стало легче, окружающее вновь приобрело объемность и многокрасочность, и я перестал ощущать себя мишенью, попавшую в перекрестие чьего-то оптического прицела. Я настолько воспрянул духом, что по окончании рабочего дня оставил автомобиль во дворе, перекусил и направился на стадион поболеть за родную "Звезду". Погода была превосходной, "Звезда" тоже старалась вовсю, забив гол в конце первого тайма, а в перерыве, в толчее за пивом, я встретил бывшего однокурсника Валеру Кузнецова, Кузю, с которым когда-то, в молодые годы, не раз бродил по забегаловкам нашего города. Мне и потом доводилось с ним встречаться, но все как-то мимоходом, то в магазине, то в троллейбусе, да и не беспечными студентами мы уже были, а обремененными заботами отцами семейств. Кузя был слегка навеселе, и у него оказалась с собой бутылка самогона, и мы пили его из легких мнущихся стаканчиков, полировали пивом и говорили "за жизнь", а рядом пили водку, самогон и пиво еще очень много других мужиков, чуть-чуть и очень крепко поддатых, потому что посещение футбольного матча было для них отдушиной... А потом мы с Кузей щелкали семечки и вместе смотрели игру, и дружно орали, когда "Звезда" наша милая вколотила соперникам еще один гол. Мы шли в возбужденном и довольном людском потоке, захлестнувшем улицу, и Кузя, заговорщицки мне подмигнул, мечтательно сказал: - Эх, добавить бы... Все равно уже Катерина пилить будет! - Так пошли ко мне, Кузя, - с готовностью откликнулся я. - Роскошной закуски не обещаю, а вот по сто грамм найдется. - Хо-хо! - возликовал Кузя. - По сто грамм - это в самый раз! Мы дошли до моего дома, и я предложил Кузе пройти в комнату, но он сразу протопал на кухню, сел у стола и закурил, и решительно воспрепятствовал моей попытке соорудить яичницу. - Кусок хлеба и кусок сала - лучшая яичница, старик, - заявил он, стряхивая пепел в раковину. - Если нет сала - можно и без сала. Я извлек из настенного шкафа почти полную бутылку "Столичной" (сидели как-то с Аленой, на Пасху, кажется, и я выпил пару рюмок) и пошел взять с письменного стола отцовскую пепельницу. И застыл, уставившись на стену. Мамино блюдо как ни в чем не бывало висело на своем месте. - Андрюха, ты там отключился, что ли? - раздался из кухни нетерпеливый голос Кузи. Я продолжал стоять соляным столбом, чувствуя, как улетучивается веселый хмель. Кузя показался в дверях, протянул: - Норма-ально живешь, старик, - и вдруг замолчал. Подошел ко мне, похлопал по плечу и дернул за рукав. - Пошли на кухню, Андрюха, выпьем, и я тебе скажу кое-что. Я молча повиновался. Разговаривать мне уже не хотелось. - Так вот, слушай, старик, - начал Кузя, занюхав водку хлебной горбушкой. - Возьмем, к примеру, такой случай: у твоего приятеля есть телевизор, но без антенны. Работать работает, только ни хрена по этому телевизору не видно. А у тебя, скажем, наоборот: антенна имеется, а телевизор отсутствует... Я выпил свою водку, как воду, и тупо уставился на Кузю, плохо соображая, что он там такое плетет. Я думал о блюде. - Отсутствует, значит, телевизор, - повторил Кузя, - и хоть целуйся
в начало наверх
ты со своей антенной - толку никакого не будет. Не нужна она тебе. А приятелю пригодилась бы - ведь телевизор-то у него есть. - Кузя замолчал и, прищурившись, взглянул на меня, катая по столу недоеденную горбушку. - Ну? - машинально сказал я. - А не отдать ли тебе приятелю свою ненужную антенну, старик? - ласково спросил Кузя. - Зачем она тебе? Подари ее приятелю... Услышав слово "подари", я внутренне вздрогнул и протрезвел еще больше. Кузя пристально смотрел на меня, уже не улыбался, и я вдруг понял, что он совсем не пьян. В наступившей тишине раздавалось лишь негромкое урчанье холодильника. - Подари, а? - Тот, кто сидел по другую сторону стола, внезапно подмигнул мне. - У тебя не убудет, а приятелю польза. - И какая же польза приятелю? - срывающимся от напряжения голосом выдавил я, совершенно отчетливо осознав, что в квартире, кроме нас, никого нет, и помощи ждать неоткуда; я сомневался, что смогу справиться с тем, кто сидел напротив... - Телевизор у него будет работать - вот какая польза! - Мой собеседник широко улыбнулся, но глаза его отнюдь не улыбались. - А зачем ему телевизор? Пусть лучше книжки читает. - Ну-у, старик! - Кузя развел руками и развалился на табурете, прислонившись спиной к стене. - Не хочется ему книжек, телевизор ему хочется смотреть. - А если не отдам? - напрямик спросил я. Мне надоел наш Эзопов язык. - По башке - и в колодец? Или как? - Зачем по башке? - Кузя вздохнул. - Поверь, старик, позарез нужно... - Почему же не заберешь? Не можешь? Мой собеседник выпрямился, опять в упор взглянул на меня. Тяжелый у него был взгляд, нехороший. - Если бы мог - забрал бы. Я побарабанил пальцами по столу, потом как бы невзначай придвинул поближе к себе недопитую бутылку; ничего другого, увесистого, для самообороны, под рукой не было. - Послушай, Кузя, или как тебя там? Зачем тебе блюдо? Что оно такое? Кузя, усмехнувшись, потянулся через стол и водворил бутылку на прежнее место. - Старик, я же сказал: антенна. Не все и не всем полезно знать. Подарил бы - да и дело с концом. - Вы кто - инопланетяне? Демоны из темного мира? Кузя скривился и повторил: - Есть знание, которое не приносит пользы. Вероятно, алкоголь все-таки продолжал еще резвиться в моей голове, делая меня более храбрым, чем я есть на самом деле. Я положил руки на стол, подался к Кузе, к тому, кто прикидывался Кузей, кто принял облик Кузи, и медленно произнес: - Тот факт, что вы пытаетесь завладеть блюдом с помощью обмана, говорит о нечистых намерениях. Ни отдавать, ни дарить его я никому не собираюсь. Вот так. Я сказал! - И я повторил знаменитый жест Глеба Жеглова-Высоцкого. - Та-ак, - протянул Кузя, блуждая взглядом по стене за моей головой. - Что ж, нет так нет. Но учти: и у тебя, и у твоих близких могут быть - и будут - большие, скажем так, неприятности. Уж будь уверен. Мне стало совсем мерзко, но я постарался не подать виду, не потерять лица перед этим потусторонним засранцем. - Вот тебе и раз! - Я нашел в себе силы изобразить усмешку. - Вот тебе и "подарок"! Это же запугивание уже получается, принуждение... Может ли считаться настоящим подарком подарок принудительный? - Не может, - мрачно ответил мой собеседник. - Принуждения не будет. Просто вскоре ты увидишь, прочувствуешь и осознаешь, сколько неприятностей ты нажил, и сам от всего сердца возжелаешь сделать подарок. И ничегошеньки не потеряешь. Кроме неприятностей, конечно. И вот когда ты надумаешь сделать подарок - просто скажи. Тебя услышат. Он тяжело поднялся, отодвинул табурет, и я тоже встал из-за стола. - Посошков на дорожку распивать не будем. - Взгляд его был колючим, губы кривились. - До встречи, Дрюня! Он направился к выходу и я, оторопев, отступил в сторону, пропуская его. "Дрюней" называла меня только Алена... и та, вторая... Откуда этот, в обличье Кузи... значит ли это?.. - Эй! - бросил я ему в спину, уверенный уже, что он не собирается бить меня по голове или живьем поджаривать на газовой плите. - А одежду свою не заберешь, трусики-лифчики? - Сам пользуйся, - ответил он, не оборачиваясь, и вышел в прихожую. Я не стал его провожать. Я подошел к окну и долго стоял, упираясь руками в подоконник, но из подъезда так никто и не вышел. Вполне возможно, что некто или нечто, скопировавшее телесную оборочку моего бывшего однокурсника Валерки Кузнецова, просто превратилось в муху... Потом я вновь сел за кухонный стол и налил себе еще водки. Я пил водку, и мое душевное состояние становилось все ужаснее, хотя ужаснее, кажется было некуда, и в памяти всплыло какое-то липкое, неприятное, угрожающее слово, похожее на шипенье змеи: полиморф. Полиморф-ф... Вот с кем я, по-видимому, имел дело. Большие неприятности, конечно, меня страшили; только вот что именно понимать под большими неприятностями? Наверное, самой большой неприятностью можно считать смерть, но как раз смерти-то я и не боялся - не мучительного умирания, не предсмертных страданий, а смерти как таковой, как оборотной стороны жизни. Да, был у меня период жуткого страха, неприятия, протеста (такой период, возможно, бывает у каждого), но я ухватился за идею переселения душ, я безоговорочно поверил в эту идею, потому что очень хотел поверить - и заглушил этот постоянно гнездящийся в каждом из нас страх... Конечно, трудно было смириться с мыслью о том, что вновь воплотишься ты уже не здесь и не таким, но я кое-что сказал по этому поводу самому себе. Раз и навсегда. "Послушай, уважаемый котяга Андрей, - сказал я себе, - ты, конечно, скорбишь о том, что в следующем воплощении не сможешь баловаться с компьютером, пить пиво в июльскую жару и получать удовольствие от прогулок под осенним дождем. Там все будет другим. Но ведь вполне возможно, уважаемый, что в предыдущей жизни, в каком-то другом мире, самой большой для тебя радостью было пожевать слипшихся в комок холодных и скользких червей, а потом принять ванну из содержимого тухлых яиц, а самым высшим наслаждением, истинным кайфом, было поковыряться железной иглой в собственном больном зубе; и ты с горечью думал тогда, что в следующей жизни будешь лишен всех этих удовольствий... Так не кажется ли тебе, уважаемый Андрей, что в новой жизни, которая придет на смену этой, тебе и в голову не взбредет жалеть о компьютерах, пиве в жару и прогулках под дождем, как не жалеешь ты об утраченных навсегда червях, тухлых яйцах и игле в больной зуб?.." Такая аргументация в свое время меня вполне успокоила и прибавила оптимизма... но в данном случае под большими неприятностями полиморф мог подразумевать вовсе не смерть. И вообще дело было не в этом! Полиморф сулил большие неприятности не только мне, но и моим близким. Дочери. Алене. Возможно, бывшей жене и бывшей теще. Возможно, нижегородской тетке по отцовской линии... Я не знал, что такое эти полиморфы, и на что они способны. И поэтому склонен был предполагать худшее. Но подарить блюдо, абсолютно ничего не зная о возможных последствиях... для себя... для других... Голова моя тяжелела от водки, а в груди закипала горячая злость, совершенно беспредметная злость, порожденная отчаянием, осознанием тупиковости ситуации. Резко смахнув на пол хлебную горбушку, я выдернулся из-за стола и направился в комнату. Блюдо по-прежнему висело на стене, каким-то непонятным образом переместившись с речного дня назад, в мою квартиру. Я снял его, вернулся на кухню и достал с полки молоток и широкое зубило. Я понятия не имел, из какого сплава сделано блюдо, но намеревался обрабатывать его молотком до тех пор, пока оно не потеряет свою форму и не перестанет быть пригодным для любого применения. Положив на пол зубило, я установил на нем ребром злополучное блюдо и, придерживая его за край левой рукой, размахнулся и правой рукой, вооруженной молотком, нанес первый сокрушительный удар. Потом еще и еще. Не знаю, что могли представить себе соседи в связи с поднятым мною грохотом, да и не думал я о соседях; стиснув зубы, я вовсю орудовал молотком, стремясь, для начала, хотя бы согнуть блюдо. Дребезжала в сушилке над раковиной посуда, а солонка свалилась со стола, рассыпав все свое содержимое... Несмотря на все мои отчаянные усилия, блюдо не поддавалось; тут нужен был, наверное, не молоток, а кувалда. Или заводской пресс. Нанеся не менее полусотни ударов, я добился только того, что на покрывающем блюдо то ли лаке, то ли эмали, то ли каком-то другом составе появились многочисленные трещины. Но не более. Положив молоток, я, отдуваясь, сел на пол возле блюда. И увидел, что кое-где кусочки темно-зеленого покрытия отвалились после моей яростной атаки и под ними обнаружились пятна кирпичного цвета, испещренные мелкими тускло-золотистыми письменами, совсем не похожими на покрывающие поверхность блюда узоры. Повозиться пришлось довольно долго, но все-таки мне, с помощью зубила и молотка, удалось полностью расчистить эти письмена. Я сидел на полу, пропотевший от макушки до подошв, разглядывал преобразившуюся реликвию и думал о том, что, возможно, письмена эти рассказывают о ее предназначении. Лично мне они, разумеется, ничего не говорили, но я знал, кому их нужно показать - когда-то я уже показывал блюдо, желая выяснить его историческую ценность. Я сидел, чувствуя, как давит на плечи груз нежданно-негаданно появившихся проблем, я был потрясен и подавлен происшедшими событиями; злость прошла, сменившись безмерной усталостью и ощущением тревоги, готовой вот-вот воплотиться в чудовищные, зримые формы... Оставив инструменты и блюдо на полу, я поплелся в ванную. А потом, уже добравшись до подушки, я громко сказал незримым наблюдателям: "А пошли вы все в задницу! Плевать я на вас хотел..." - и почти сразу провалился в черную пустоту, в которой мелькали какие-то тревожные полуобразы, постепенно приближаясь и неотвратимо сжимая кольцо... Тревога не оставила меня и утром, когда я с тяжелой головой и гнуснейшим настроением потерянно бродил по квартире и все никак не мог заставить себя собираться на работу. Блюдо никуда не исчезло, оно все так же лежало на полу, усыпанное темно-зелеными шелушинками, и тусклые угловатые письмена выглядели зловеще, как надпись над вратами Дантова Ада. Слова псевдо-Кузи о грядущих больших неприятностях не давали мне покоя, и я внутренне готовился к самому худшему... Я вновь взял реликвию с собой, и весь день старался не думать ни о чем, кроме того дела, за которое получал зарплату... но допускал ошибку за ошибкой, а после обеденного перерыва и вовсе запорол задание - какая там работа, если сидишь в постоянном напряжении и ждешь, что вот-вот обрушится потолок или ворвутся в нас компьютерный центр лихие налетчики, паля из автоматов по беззащитным котягам... Ближе к вечеру меня позвали к телефону. Я с замиранием сердца взял трубку, ожидая услышать какое-нибудь страшное известие, но это по междугородке звонила Алена. - Андрюшенька, что там у тебя? Все в порядке? Помогли твои меры? Я, конечно же, не собирался плакаться ей по поводу своих проблем. Я постарался придать голосу побольше бодрости и ответил: - Полнейший порядок, Аленушка. Ноу проблемз. - Ты что-нибудь выяснил? - Попробую сегодня, проконсультируюсь у специалистов. А как твои дела? Алена ответила, что уже взяла билет на завтрашний автобус, приедет в пятнадцать десять, но на работу, конечно, не пойдет - глупо, вернувшись из командировки во второй половине дня, идти на работу, да еще и в пятницу. Она предложила встретиться вечером и погулять (о моей квартире она даже не упоминала), и мы договорились, что завтра в семь я буду ждать ее на бульваре у швейной фабрики. Алена была цела и невредима, но это не могло служить поводом для излишнего оптимизма - возможно, полиморфы просто давали мне время для принятия решения, прежде чем претворять в жизнь угрозу насчет больших неприятностей. Отбыв до конца трудовой день, я пришпорил "Агасфера" и направился к тому человеку, который уже осматривал раньше мамино блюдо. Вадим Юрьевич, так звали этого человека, когда-то преподавал в нашем пединституте, а теперь, насколько мне было известно, был связан с каким-то международным культурологическим фондом и слыл экспертом по раритетам (это вам не котяга какой-нибудь!). Посредником в нашем знакомстве выступил года три-четыре назад один мой приятель, и я время от времени оказывал Вадиму Юрьевичу кое-какие компьютерные услуги. Собственно, именно для этого Вадиму
в начало наверх
Юрьевичу и было нужно знакомство со мной. Разумеется, услуги я оказывал не без корысти для себя. Подогнав "Агасфера" под самое крыльцо, я взял завернутое в газету блюдо и поднялся на третий этаж. Вадим Юрьевич открыл дверь, прикрикнул на резвящегося в прихожей огромного бульдога, пожал мне руку и предложил пройти в комнату. Был он высок, сухощав и седовлас и внешностью своей всегда напоминал мне то ли шерифов, то ли ковбоев из старых вестернов. - Да можно и здесь, Вадим Юрьевич. - Я извлек блюдо из газеты и протянул эксперту. - Вот, посбивал с него облицовку. Вадим Юрьевич осторожно принял блюдо кончиками пальцев (так следователи обращаются с уликами-вещдоками, оставленными на месте преступления), повернул к свету, заинтересованно оглядел письмена. Я напряженно уставился на него, словно он должен был прямо сейчас, с ходу, перевести этот текст. Неожиданно у меня мелькнула мысль о том, что текст может оказаться чем-нибудь вроде: "этим полукреслом мастер Гамбс начинает новую партию мебели..." - Оч-чень интере... - начал было Вадим Юрьевич, медленно покрутил блюдо, как корабельный штурвал, и посмотрел на меня каким-то отрешенным взглядом. Я понял, что он, пожалуй, меня уже не видит. - Вы не возражаете, Андрей, если я пока оставлю его у себя? - Ради Бога, Вадим Юрьевич! - Я потом вам позвоню, у меня ваш рабочий и домашний есть. - Вадим Юрьевич вновь рассматривал письмена, склоняя голову то к левому, то к правому плечу. - Тут, по-моему, очень интересные... очень интересные... Я сообразил, что уже совершенно лишний здесь, в этой прихожей. - До свидания, Вадим Юрьевич. Извините, что побеспокоил. - Хорошо, хорошо, Андрей, - совершенно рефлекторно отозвался эксперт, продолжая покручивать блюдо. - Я позвоню. Я возвращался домой, и в душе моей трепетала слабая надежда на то, что расшифрованные Вадимом Юрьевичем знаки подскажут мне выход из невеселого моего положения. Я вел машину очень осторожно, я был предельно внимательным и тащился со скоростью дорожного катка. Меня ждал наполненный тревогой и ожиданием беды вечер, и сколько таких вечеров было впереди?.. Без трех минут семь я подошел к швейной фабрике и начал прогуливаться по бульвару, в тени высоких лип. На бульваре было многолюдно, туда-сюда сновали троллейбусы, за столиками под полосатыми тентами молодежь баловалась мороженым, пивом и пепси-колой. Противники пока выжидали, не вмешивались в события - три часа назад я позвонил Алене и узнал, что она уже приехала и намерена отмыться от дорожной пыли и вообще привести себя в порядок. А полчаса назад теперь уже она позвонила мне и сказала, что только что вышла из парикмахерской и берет курс на бульвар. Я бродил по бульвару, высматривая Алену среди гуляющих и спешащих по своим делам людей. Первая волна беспокойства обдала меня в семь пятнадцать. Потом волны покатили одна за другой, все более крутые, все более настойчивые. Я пока еще отбивался от них, но следом за ними шел девятый вал... Он обрушился на меня в семь сорок пять - со времени Алениного звонка миновал уже час с четвертью, а за час с четвертью можно было, не особенно спеша, пройти полгорода. Я понял, что Алена не придет. Перебежав дорогу перед самым носом грузовика, я бросился к телефону-автомату. Трубку подняла Аленина мама. На мой вопрос она ответила, что Алена домой не звонила, и тут же встревоженно поинтересовалась, что случилось. Я заверил ее, что ничего не случилось; просто мы, вероятно, разминулись, сказал я. Я был почти уверен, что охотники за блюдом приступили к исполнению своих обещаний. Промаявшись еще минут сорок (за это время надежда сгорела окончательно, и дым успел развеяться), я вновь набрал номер Алены. Выслушал информацию взволнованной и расстроенной Алениной мамы и с тяжелым сердцем отправился за "Агасфером". Противник произвел первый выстрел. Оказывается, Алена уже позвонила маме. Из травмопункта. Спеша на свидание, она спускалась по ступенькам сквера-каскада и подвернула ногу. Да так, что не могла идти. Добрые люди помогли ей выбраться из сквера, а до травмопункта она доехала на маршрутном такси. И выяснилось, что у нее даже не вывих, а трещина... Ей уже наложили гипс, и теперь она ждала, когда я заберу ее оттуда... Я, наплевав на осторожность, гнал "москвич" к травмопункту, уныло и обреченно думая о том, что это только начало, только первый, сравнительно легкий удар (хотя для Алены он был, конечно, не таким уж и легким), и что ни о каком случайном совпадении не может быть и речи. Будущее не сулило ничего хорошего. Алена сидела на скамейке возле травмопункта, еще больше похорошевшая после парикмахерской, но не очень веселая; на ее правой ступне вместо туфельки красовалась гипсовая нашлепка, а туфельку Алена держала в руке. - Вот и сходили за хлебушком... - грустно сказала она, когда я подошел к ней. - Ты становишься опасным, Андрюша, к тебе опасно ходить на свидания. Это она, конечно, пыталась шутить, но слова ее были сущей правдой; началась пальба по близким мне людям. Вернее, пока еще не пальба, а пристрелка... "То ли еще будет", - подумал я. С моей помощью Алена доскакала до "Агасфера" и я повез ее домой. Не к себе, конечно, а к ней. - По-моему, там была кожура от банана, - удрученно сказала Алена, морщась от боли. - Елки-палки, могла ли я подумать лет десять назад, что в своем родном, отнюдь не тропическом городе когда-нибудь переломаю кости из-за кожуры от банана! Я привез Алену домой, послушал охи и ахи ее родителей, в подробностях узнал историю падения и накладывания гипса, а потом Алена приняла снотворное, дабы сном заглушить боль. Потом мы с Алениным папой посидели немного на кухне, выпили по рюмке коньяка и я узнал о его политических симпатиях и антипатиях, а также о том, какие меры нужно немедленно принять, чтобы попытаться вытащить страну из экономической пропасти. Потом на кухню пришла Аленина мама, сообщила, что Алена наконец заснула, и я откланялся. Дома я с ногами залез на диван и уставился в пространство. Мне было очень плохо. И чем больше я вот так бесцельно сидел, стараясь ни о чем не думать, тем сильнее охватывало меня беспокойство, накладываясь на мое и без того сквернейшее душевное состояние. Я попытался отыскать причину беспокойства, и мне это удалось. Я поднялся, вышел в прихожую и набрал номер своей бывшей жены. - Я вас слушаю, - сказал в трубке голос Людмилы. И только сейчас я сообразил, что совершенно не знаю, как вести разговор. Но просто взять и положить трубку я тоже не мог. Я должен был проверить. - Здравствуй, Люда, - сказал я после короткой внутренней борьбы. - Это Андрей. - Здравствуй, - не сразу отозвалась она, и ее голос был подобен никогда не тающим горным льдам. Потом воцарилось выжидательное молчание. - У вас ничего не случилось? - выдавил я, чувствуя всю глупость своего вопроса. С тех пор, как она ушла к маме, мы не звонили друг другу. - С чего это вдруг такая забота? - холодно осведомилась Людмила. - И что у нас должно случиться? - Да нет, это я так, - торопливо ответил я. - Не случилось - и слава Богу. До свидания. Сигналы отбоя зазвучали в трубке сразу же после моих последних слов. Я еще немного постоял возле телефона, а потом вернулся в комнату и включил телевизор, уповая на то, что он хотя бы ненадолго приглушит чувство обреченности, подавившее во мне все другие чувства. Пресс наступавшей ночи все сильнее давил на землю, давил на грудь, мешая дышать... Чьи-то тени маячили за окном, недобрые тени... Под кустами прятались полулюди-полукошки с горящими глазами, тянули ко мне руки-лапы с хищно шевелящимися пальцами, и пальцы заканчивались огромными кривыми когтями... Телефонный звонок прогнал дремоту с кошмарными видениями. На экране телевизора кто-то в кого-то стрелял - выпученные глаза, кровавые пятна поперек спины, залитые кровью подбородки... - Слушаю, - сипло сказал я в телефонную трубку. - Будь ты проклят! Я не сразу узнал голос Людмилы. Уже не горные льды это были, а вулканы, извергающие потоки огненной лавы. - Что... что случилось? - Будь ты проклят! Порчу решил навести, сволочь? Лесю только что на "скорой"... С отравлением... Это ты позаботился, да?.. Утром меня разбудили глухие удары, доносящиеся со двора. Это значило, что наступила последняя суббота месяца и сосед с третьего этажа выбивал ковры под бдительным оком наблюдающей с балкона жены. Вставать мне не хотелось - я был бы рад вообще не просыпаться, навсегда переселиться в собственные сны... Вчера, после звонка Людмилы, я заехал за ней и бывшей тещей, и мы до двух часов ночи просидели в вестибюле больницы. Все обошлось. На этот раз все обошлось... Пищевое отравление у дочки тоже, безусловно, было не простым совпадением, а демонстрацией возможностей. Кто будет следующим - я сам?.. Я лежал и думал, думал, думал... Как избавиться от блюда? Его нельзя выбросить - оно все равно вернется ко мне. Его, скорее всего, нельзя уничтожить - что-то подсказывало мне, что блюдо уцелеет даже в аду атомного взрыва. Его можно только подарить. Слова лже-Кузи сбывались: я действительно готов был подарить блюдо кому угодно... только не полиморфам... Они (или он? или оно?) очень долго искали его - и вот наконец нашли. Зачем оно им? Мне не верилось в то, что они так настойчиво стремятся заполучить блюдо ради свершения добрых дел. А что если подарить блюдо не конкретному человеку, а учреждению или организации? Передать в музей или в тот же культурологический фонд... Но где гарантия, что я не навлеку тем самым беду на сотрудников музея, на организаторов фонда? Фонд... Как там дела у Вадима Юрьевича, вычитал ли он что-нибудь из той надписи?.. Утро было солнечным и безмятежным, а мне хотелось выть от тоски. Конечно, оставался еще один выход. Если предположить, что полиморфы уже давно начали поиски блюда и только сейчас отыскали его, то, значит, найти его было сложно. А коль так - я мог, в принципе, сменить место жительства и спрятаться от них, лечь на дно, затеряться на просторах родины моей. В принципе. И жить, каждый день жить в ожидании, принимая окружающих тебя людей за полиморфов, никому не верить и ждать, ждать... Нет, уж лучше бы такого выхода вообще не было... Звонок телефона заставил меня вздрогнуть и я грустно отметил, что начал бояться звонков. Я вздохнул и направился к телефону. - Доброе утро, Андрей. - Я немного расслабился, потому что узнал голос Вадима Юрьевича. - Если вы ничем таким не заняты, можете зайти - я уже получил результаты. - Какие результаты? - вновь насторожился я. - Результаты экспертизы вашего текста, - несколько удивленно ответил Вадим Юрьевич. - Или я не туда попал? Это двадцать три-пятнадцать-ноль девять? - Извините, Вадим Юрьевич, - смущенно отозвался я. - Я просто еще не совсем проснулся. Сейчас я к вам приеду. Прежде чем отправиться к эксперту, я позвонил Алене, а затем Людмиле. Алена еще спала, как сообщила мне ее мама, а ночь провела плохо, часто просыпалась от боли. Людмила была немногословна и холодна и посоветовала мне не лезть со своей фальшивой заботливостью. Из чего я заключил, что опасность пока миновала. Никакой радости мне эти разговоры не доставили, и душа моя была как утопленник на дне реки с привязанным кем-то к ногам камнем... Вадим Юрьевич вновь, как и в прошлый раз, приступил разыгравшегося в прихожей бульдога и провел меня в кабинет. Кабинет у него был солидный, оборудованный словно по описаниям из книг о прошлых веках - с застекленными шкафами темного дерева от пола до потолка, забитыми книгами; с креслами и обширным письменным столом с антикварного вида лампой и каменными статуэтками; с тяжелыми черными шторами, закрывающими окно, и мрачного вида картиной на стене, изображающей, по-моему, что-то вроде Страшного Суда; в интерьер не вписывалась, пожалуй, только портативная пишущая электромашинка "Ятрань" на тумбочке у окна. Блюдо я заметил сразу - оно находилось на столе, увенчивая собой стопку книг, окруженную исписанными листами бумаги. - Садитесь, Андрей. - Вадим Юрьевич указал на кресло, собрал со стола эти исписанные листы и сел в кресло напротив. - Хотите кофе? Я отрицательно качнул головой и нетерпеливо подался к нему. Эксперт перебрал листы, взглянул на меня и неожиданно улыбнулся широкой улыбкой ковбоя и шерифа. - Могу вас поздравить, Андрей. Моя предыдущая оценка раритета
в начало наверх
оказалась несколько поспешной. Мы имеем дело именно с раритетом. Даже не прибегая к лабораторному исследованию, из анализа текста можно с очень высокой степенью вероятности предположить, что возраст блюда никак не менее трех тысяч лет. Истинного блюда, а не той оболочки, под которой скрыт его первоначальный облик. Да, не менее трех тысяч лет, - повторил Вадим Юрьевич, с удовольствием глядя на меня. - Можете сами убедиться; сейчас я вам покажу ближневосточные источники, а потом сравним с египетскими сообщениями. Он потянулся было к книгам на столе, но я остановил его. - Вадим Юрьевич, я не сомневаюсь в вашей правоте. Меня интересует текст. Что там написано? Эксперт не добрался до книг и вновь повернулся ко мне. У него было несколько изумленное лицо, но потом он улыбнулся и притронулся ладонью ко лбу. - Ах, да, вы ведь специалист в несколько иной сфере. Видите ли, Андрей... - Он пошевелил пальцами и задумчиво прищурился, глядя на пол; у меня возникло впечатление, что он размышляет, как бы объяснить мне что-то в доступной форме. - Может быть, сравнение будет неудачным, но мне извинительно - в компьютерном деле я не профессионал. Вот, допустим, залезу я в какую-нибудь вашу компьютерную программу, да? И ведь, наверное, ничего в ней не пойму, не зная других программ. Вроде бы каждый знак в отдельности понятен, а если все в целом взять - какая-то абракадабра получится. Какой-нибудь "зеленый снег свистит беззвучным ухом". Да? - Ну почему же... - начал я, но Вадим Юрьевич не дал мне пуститься в объяснения. - Это я просто к примеру, Андрей. Возможно, пример неудачный. Я к тому, что если дать вам сейчас мой перевод надписи на вашем блюде, дословный перевод, то получится именно "беззвучно свистящий глазом зеленый снег". - Ухом, - машинально вставил я. - Ну да, ухом, глазом - какая разница! - Вадим Юрьевич махнул рукой. - Чтобы понять смысл, нужно, как минимум, во-первых, владеть информацией о сходных текстах из других источников - я не говорю "аналогичных", я говорю "приблизительно сходных"! Во-вторых, разбираться в оттенках значения того или иного слова - "парк осенний гол" и "забили третий гол". В-третьих, иметь представление о символике слов и словосочетаний, знать, что именно в каждом случае подразумевается. То есть понимать их истинное значение. Представьте, что вы иностранец и вам попался текст с такими, скажем, оборотами: "валять дурака"; "дело в шляпе"; "вешать лапшу на уши"... Поймете ли вы, иностранец, абсолютно незнакомый с русским языком, подлинное значение этих выражений, даже если будете пользоваться словарем? Вы переведете дословно - и останетесь в недоумении, причем здесь лапша на ушах. А теперь представьте, - увлеченно продолжал Вадим Юрьевич, - что вы имеете дело не с элементарным текстом типа "мама мыла раму", а с текстом литературным, с ритмической прозой на грани поэзии, изобилующей метафорами, аллегориями и, возможно, гиперболами... А речь идет именно о таком тексте. - Он кивнул на блюдо. - Смог бы понять древний грек, о чем говорит, например, Пастернак, попадись этому греку для перевода ну хотя бы такие строки: "Пути себе расчистив, на жизнь мою с холма сквозь желтый ужас листьев уставилась зима"? Да наш грек с ума бы сошел от этого "желтого ужаса"! А Хлебников? "Они в голубое летеж, они в голубое летуры. Окутаны вещею грустью, летят к доразумному устью, нетурные крылья, грезурные рты! Незурные крылья, нетурные рты!" Что поймет здесь наш переводчик? Я решил промолчать, поскольку вопрос, по-моему, был чисто риторическим. - А возьмем хрестоматийный пример. Как вы думаете, Андрей, какое понятие кроется за вот такими словами: "метатель огня вьюги ведьмы луны коня корабельных сараев"? Я пожал плечами. Для меня это действительно было "зеленым снегом, свистящим молчаливым ухом". - Воин! - Вадим Юрьевич поднял палец. - Цепочка этих слов обозначает воина, бойца. Это древнескандинавский многоступенчатый кеннинг. Если знаешь, разобраться нетрудно: конь корабельных сараев - корабль; луна корабля - щит; ведьма щита - копье; вьюга копий - что? Битва. Огонь битвы - меч, а метатель меча - воин. Все очень просто. Но без чутья, без нюха тут никак не обойтись. И это будет мое "в-четвертых"... Ваш текст, Андрей, можно пересказать, как говорится, своими словами, можно изложить его смысл, потому что взятый сам по себе он вам ничего не скажет. Это похлеще "зеленого снега". - Так мне именно это и нужно, Вадим Юрьевич! Именно смысл и нужен. Эксперт положил листки на пол возле меня, откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. - Тогда позвольте еще немного общих положений. Как мы недавно узнали, существует весьма и весьма древняя теория, именуемая Учением трех мудрецов Джавайи о великом равновесии. Тексты обнаружены два года назад в Северной Африке. Согласно этому учению наша Вселенная является не единственной данностью, а просто последним на настоящий момент звеном в цепи предшествующих вселенных. Она устойчива исключительно благодаря тому, что в ней поддерживается абсолютное равновесие двух противоположностей, того, что мудрецы Джавайи обозначают, как "ран" и "хак". Эти понятия в самом общем смысле соответствуют нашим категориям Добра и Зла. Разумеется, я излагаю не само учение, а даю несколько отвлеченную и крайне упрощенную схему. "Рак" и "хак" распределены во Вселенной, конечно же, неравномерно, не так, как полосы на арбузе или красная и синяя полусферы детского мяча; они перемешаны, они вообще не существуют, так сказать, в чистом виде. Вселенная - это смесь "ран" и "хак"; по весу они равны друг другу. И пока это равенство соблюдается, Вселенная, балансируя на канате, сохраняет равновесие и может существовать. Если же "хак" начинает перевешивать, Вселенная, условно говоря, дает крен, соскальзывает с каната и падает, пополняя собой средоточие предшествующих миров, в которых царит абсолютное Зло, поскольку Добро после падения полностью уничтожается Злом... Так утверждают мудрецы Джавайи. - А если наоборот? Если перевешивает Добро? Вадим Юрьевич переменил позу - ссутулился и положил руки на колени, и внимательно посмотрел на меня. - Видите ли, Андрей, учение мудрецов Джавайи не предполагает, что "ран" когда-нибудь в какой-либо вселенной сможет взять верх над "хак". Учение содержит некий парадокс: умножение "хак" ведет к падению, краху, но умножение "ран" не ведет к падению в другую сторону, в средоточие миров, наполненных Добром, или к взлету к этим мирам; умножение "ран", Добра, просто позволяет сохранять равновесие, позволяет как можно дольше балансировать на канате... - Но это же несправедливо... - пробормотал я. Вадим Юрьевич развел руками и вновь улыбнулся своей ковбойско-шерифской улыбкой. - Это всего лишь одно из воззрений, одно из мнений о мире, Андрей. И я столь долго морочу вам голову лишь потому, что в тексте на вашем блюде тоже говорится о понятиях "ран" и "хак". Кстати, я не располагаю никакими данными о том, что эти противоположности, вернее, именно эти термины - "ран" и "хак" - упоминаются где-нибудь еще. Разумеется, кроме североафриканских текстов. Андрей, ваше блюдо уникально! Не берусь определить его ценность в денежном выражении, но смею предположить, что вам хватит надолго. Если вы не будете возражать, я готов сделать предложение руководству нашего фонда о приобретении блюда. Все это, конечно, было очень здорово, но нисколько меня не радовало. Продажа реликвии ничего не меняла - я просто подставил бы других... - Спасибо, Вадим Юрьевич, - сказал я. - Так что там говорится о "ран" и "хак"? - Ваш текст, Андрей, является, если можно так выразиться, методическими рекомендациями, указывающими путь к достижению преобладания "хак" над "ран". Я хочу повторить: вселенные, сорвавшиеся с каната, не исчезают; они продолжают свое существование, но в них господствует абсолютное Зло и им никогда уже не суждено вновь попытаться балансировать на канате. Второй попытки не дано. Рекомендации эти адресованы не людям, а неким сущностям, которые обозначены в тексте как "дуг-дхор". Вероятнее всего, имеются в виду духи или демоны, способные, как следует из текста, для умножения "хак" трижды пронестись сквозь Луну, проникнуть в земные недра и даже превратиться в дерево и дождаться удара молнии. И это только малая часть рекомендаций. В случае выполнения их в полном объеме гарантируется, так сказать, положительный конечный результат, то бишь быстрое нарушение баланса "ран" и "хак" в пользу "хак" и падение в миры Зла. Конечно, быстрое относительно Вселенной, а не нас с вами, поскольку речь идет о сотнях лет. В общем, Андрей, - эксперт улыбнулся, - советую вам беречь блюдо от этих дуг-дхоров. А еще лучше, если эту функцию возьмет на себя наш фонд. Вы так и не сказали, как относитесь к моему предложению. Или вам необходимо подумать? Вадим Юрьевич поднял с пола листки со своим переводом и принялся любовно перебирать их, давая мне время для размышлений. Но я не стал размышлять. Я подался к нему и тихо сказал: - Дело в том, Вадим Юрьевич, что они уже приходили за блюдом. ...И тянулся, тянулся, тянулся бесконечный субботний вечер. Позади была встреча с Вадимом Юрьевичем, позади был визит к Алене. Позади были километры серых тротуаров, пройденные мной в бесцельном блуждании по городу. Мне просто не хотелось возвращаться домой и оставаться в одиночестве в своей квартире. Завернутое в газету блюдо лежало на кухонном столе. Вечер нужно было чем-то заполнить, и я принес в прихожую инструменты и принялся ремонтировать дверь. Но ни на минуту не переставал думать все о том же: о блюде; о дуг-дхорах; об учении трех мудрецов Джавайи. Я не собирался ни в чем убеждать Вадима Юрьевича. Я просто рассказал ему обо всем, что случилось со мной за эти дни. Мне был нужен человек, который мог бы хоть что-нибудь посоветовать, подсказать... или даже снять с меня часть моего бремени... Вадим Юрьевич слушал меня молча и внимательно, и ни разу в его глазах не мелькнула тень недоверия. Как оказалось, он слишком много знал об оккультизме, чтобы считать его заблуждением или преднамеренным обманом. Я закончил свой сбивчивый рассказ, смахивающий на бред, и Вадим Юрьевич долго молчал, размышляя. Мы сидели в его сумрачном кабинете и мне казалось, что там мало воздуха; хотелось выбраться на простор, подставить лицо ветру... и в то же время я почему-то чувствовал себя в безопасности в этом кабинете с черными шторами на окнах - словно сквозь них не могло прорваться Зло. Потом Вадим Юрьевич заговорил. Он сказал, что крайне трудно бороться с демонами, чьи истинные имена нам неизвестны. Тут не помогут ни кровавая жертва, ни магический круг, ни заклинания - демон не только не подчинится, но и просто не явится, и бесполезными будут как перевернутая пентаграмма, так и сама Печать Соломона. Бороться крайне трудно, но не безнадежно, сказал Вадим Юрьевич. Потому что имена дуг-дхоров все-таки можно установить, если набраться терпения и поочередно перечислять все имена демонов, известные из древних источников. Дуг-дхоры проявляют себя не в дальнем космосе, а здесь, на Земле, поскольку именно наш мир, как центр Вселенной, играет главную роль в решении ее судеб, именно здесь возможно изменение баланса "хак" и "ран". А коль дуг-дхоры связаны с нашим миром - их имена можно отыскать. Не беда, что тексты учения трех мудрецов Джавайи не упоминают этих имен; дуг-дхоры могут фигурировать в других источниках как "демоны зла" или "духи тьмы" или под какими-то другими определениями, но имена их, несомненно, известны. Достаточно перебрать имена, повторил Вадим Юрьевич, вызвать дуг-дхоров и связать их клятвой оставить попытки поисков путей к умножению Зла. Решение этой проблемы Вадим Юрьевич брал на себя. У него, как представителя фонда, были большие связи, и он намеревался привлечь и убедить нужных людей. Моя задача была иной. Я должен был ждать и терпеть... Всего лишь. Всего лишь ждать и терпеть, и не падать духом, и не отчаиваться, и, стиснув зубы, позволить прокручивать себя через мясорубку больших и малых неприятностей. Как долго будет работать эта адская мясорубка, сказать, конечно же, не мог никто. Но я должен был ждать и терпеть - в противном случае дуг-дхоры получат желаемое и направят мир в средоточие Зла... Вот и все, что требовалось от меня... Только в первом часу ночи я прекратил возиться с дверью и поплелся спать. С утра предстояла поездка на дачный участок - плоды земли требовали заботы и ухода. Я лежал в душной темноте, стараясь ни о чем не думать, и зловещий хруст равномерно и непрерывно звучал во мне, и ничто не могло заглушить его - это хрустела огромная невидимая мясорубка.
в начало наверх
Дождь все стучал и стучал по корпусу "москвича", от реки тянуло какой-то гнилью, и я вдруг подумал, что можно выбраться из машины, зайти подальше от берега, на глубину, и лечь на дно. В прямом смысле. И навсегда. Правда, это отнюдь не снимало проблему. Я был волен уйти - но проблема оставалась. И решать ее пришлось бы уже не мне, а тому, кто станет следующим владельцем блюда. Решать ее пришлось бы моей дочери... И внезапно я осознал, что весь мой альтруизм, все мое нежелание подставить других улетучилось без следа. Потому что теперь пострадал не кто-то другой, пусть даже близкий, не Алена, не моя дочь, а я. Я сам. И это, несомненно, только начало. Цветочки. Ждать и терпеть... Сколько же придется ждать и терпеть? Да пропади все оно пропадом, да провались в тартарары - я же, в конце концов, не бессребреник Атлант, чтобы, до треска в костях сгибаясь под тяжестью неба, не давать ему упасть на землю! Не год, и не два - сотни лет будет крениться Вселенная, сотни лет падать в скопище миров Зла. Сотни лет! Так почему это должно меня волновать? Пусть волнуются те, другие, кто будет через сотни лет... Подарить блюдо этим демонам, чтобы отстали, отвязались, подарить - и наплевать и забыть... Дождь никак не хотел кончаться. Притупившаяся было боль в боку вспыхнула с новой силой, сливаясь с непрерывной болью в то ли вывихнутой, то ли сломанной ноге. Мне показалось, что небо едва заметно посветлело - ночь, как всегда, не могла устоять перед напором наступающего дня. Ждать и терпеть... Но не Атлант же я, не Атлант! Терпеть... Господи, если бы все это оказалось всего лишь компьютерной игрой, новой, необычной, но - игрой. Если бы... Дождь стихал. Меня не покидало странное ощущение, что кто-то с небес разглядывает мое беспомощное тело и ждет. Чего ждет? Ночь не хотела сдаваться, и я не знал, придет ли когда-нибудь рассвет...

ВВерх