UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

    Андрей ЛАЗАРЧУК

 ТЕПЛО И СВЕТ

  Странная история в шести письмах, полученных Ольгой
    Владимировной Б. в апреле 1984 - январе 1985 г.




 ПИСЬМО ПЕРВОЕ

Здравствуй, милая моя!
Вы удивлены? Получить  письмо  от  совершенно  незнакомого  человека,
которое начинается такими словами! Впрочем, насколько я  Вас  знаю,  такое
обращение Вас не  обидит,  а  скорее  наоборот.  Сейчас  в  Вас  проснется
любопытство: а насколько это я Вас знаю, а откуда,  а  почему  осмеливаюсь
так обращаться, а  почему-почему-почему,  и  вообще  -  кто  же  я  такой?
Правильно? Именно это Вы и подумали? Вот видите!
Господи, какие глупости я пишу. Простите за развязный тон,  я  просто
очень волнуюсь. Представьте, целый месяц пытаюсь придумать начало  письма,
и ничего толкового не выходит. Кажется, самое простое:  взять  и  обычными
словами написать, что же именно произошло со мной, где  пересекались  наши
судьбы и почему, наконец, я решился на это письмо. Но забавно: те  обычные
слова никак не ложатся на бумагу. И ничего я с этим не могу поделать.
Сразу скажу: Вы меня не знаете и даже никогда не видели. Я, наоборот,
знаю Вас хорошо; так, наверное, Вас никто больше не знает. Если получится,
я потом объясню Вам, как сложилась такая парадоксальная ситуация. И еще: я
не сумасшедший, не маньяк  и  не  интриган.  Может  быть,  мне  вообще  не
следовало писать - нет, не могу. Поверьте, я сдерживался, сколько мог.
Перечитал сейчас то, что написал, и стало смешно: сплошные "не могу",
"не могу", "не могу"...  Просто  я  все  еще  борюсь  с  собой,  причем  с
переменным  успехом.  Давайте,  я,  пока  эта  борьба  не  утихнет,   буду
рассказывать Вам сказку. Ей-богу, это замечательная идея, причем экспромт!
Итак, сказка.
Жила-была планета. Это была прекрасная планета, как  две  капли  воды
похожая на Вашу. В какой-то мере она и была Вашей,  точнее  -  ее  копией,
аналогом. К фантастике Вы относитесь прохладно,  но  термин  "параллельные
миры" Вам понятен, я не ошибаюсь? Так вот, жила-была планета - жила до тех
пор, пока к власти на ней не пришли люди, не умеющие в  себе  сомневаться.
Вот они-то и довели дело до того, что наступила Последняя Зима.
Она наступила, когда пыль и гарь тысяч взрывов,  когда  дым  и  пепел
горящих городов, когда пар вскипевших океанов поднялись высоко  в  небо  и
закрыли плотной пеленой  солнце.  Наступила  тьма,  и  стоградусный  мороз
сковал землю и покрыл океан многометровым ледяным панцирем. Потом пылинки,
плавающие в воздухе, стали падать вниз, обрастая по дороге инеем, и  когда
они выпали все, земля оказалась  закрыта  толстым  слоем  снега,  который,
подобно зеркалу,  отражал  все  солнечные  лучи.  Планета,  нарядная,  как
елочная игрушка, каталась по своей орбите, и две тысячи  лет  должно  было
пройти прежде чем ее собственное тепло, накопившись в океанах, взломала бы
лед,  и  первые  дожди,  пролившись  на  снег,  сделали  бы  его  серым  и
ноздреватым...
А  пока  планета  была  нарядна,  как  елочная  игрушка,  и  так   же
безжизненна. Снег похоронил под собой все,  и  если  бы  даже  кто-то  мог
посмотреть на нее со стороны, он вряд  ли  бы  обнаружил  следы  человека.
Может быть, и можно  было  угадать  города,  или  плотины  на  реках,  или
развалины каких-то особенно грандиозных сооружений... Только  некому  было
угадывать.  Потому  что  жизнь  теплилась  в  одном  лишь  месте,   и   то
глубоко-глубоко под землей.
Здесь многие сотни лет люди добывали соль, и в  результате  получился
громадный круглый зал с неимоверно высоким сводчатым потолком и  множество
помещений поменьше, соединенных коридорами и тоннелями. Спрятанный в одной
такой пещерке атомный реактор давал тепло и электричество, лампы  заливали
помещения ослепительным белым  светом,  и  местами  даже  росли  жиденькие
кустики. Устроители убежища позаботились о плодородной почве, но ее  никто
не возделывал: не  было  нужды.  В  специальных,  насквозь  просвечиваемых
ваннах, насыщенных углекислотой и органикой (о происхождении которой лучше
умолчать),  вырастали   водоросли;   автоматы,   примитивные,   а   потому
безотказные,  отцеживали   их,   перерабатывали   и   выдавали   "на-гора"
питательные кубики, желе, кисель и пористую массу, имитирующую хлеб. Таким
образом, еды было вдоволь, а словосочетание "вкус пищи"  постепенно  вышло
из употребления за отсутствием объекта приложения...
Я не утомил Вас этими подробностями? В сказке вроде бы не должно быть
реакторов и съедобных водорослей? Видите ли, часто то, что сказка у нас, в
других местах - горькая правда.
Я еще продолжу эту историю. До свидания.
9.04.84.



 ПИСЬМО ВТОРОЕ

Здравствуйте, Ольга!
Простите, но никак  не  могу  заставить  себя  обращаться  к  Вам  по
имени-отчеству. Не обижайтесь, ладно? И еще  простите,  что  так  внезапно
прервал предыдущее письмо - это от меня не зависело.
Итак, на чем я остановился?  На  пище?  Так  вот:  был  там  и  склад
обычного продовольствия, громадный и очень секретный, и знали о нем только
четыре человека: Принцесса, Полковник, Пастор и Физик. Причем первые  трое
знали это по чину и имели ключи, а четвертый (вернее четвертая) - по долгу
службы и ключей не имела.
Что ж, четырех участников грядущих событий я назвал. Расскажу  о  них
чуть подробнее.
Принцесса - настоящая  принцесса,  ее  папа  был  король,  а  мама  -
королева. Это они в свое время  (и  очень  своевременно)  позаботились  об
устройстве Ковчега - так  называлась  эта  пещера.  А  еще  так  назывался
когда-то громадный деревянный ящик, на котором человек по имени Ной спасся
сам, спас свою семью и многих зверей, не умевших плавать, от потопа. Потоп
наслал на землю Бог. Он же,  по  слухам,  предупредил  загодя  Ноя.  Такие
противоречивые  действия  Бога  свидетельствуют  о   глубоком   творческом
кризисе, поразившем его в то время. Картина  Мира,  написанная  им  самим,
стала вызывать у него непреодолимое отвращение, и он замазал холст,  чтобы
начать новую. И первым мазком как раз и были Ной, его семья и звери; и кто
может знать, почему Бог начал писать новую картину  старой  краской  -  из
суеверия ли, или просто потому, что не осеняло его то высшее вдохновение -
то, на волне которого он сотворил Человека? И вообще, если помнить что Бог
- художник, да еще не слишком умелый и удачливый, причем  в  глубине  души
понимающий это и потому страдающий комплексом неполноценности,  пытающийся
умом и техникой сотворить то, что должно творить  сердце,  многое  в  мире
становится понятным. Вот и сейчас - он плеснул на холст белой  краской,  и
новый Ковчег поплыл - теперь не по водам Океана, а по водам Времени...
Это не мои слова, это слова Пастора. Он - единственное духовное  лицо
в Ковчеге, ему под семьдесят, но держится он бодро. Отношения его с  богом
сложные...
Но я отвлекся от Принцессы. Ей только-только исполнилось  шестнадцать
лет, из них три года она сирота: ее папа и мама не успели  воспользоваться
Ковчегом. Воспитанием ее сообща занимались Пастор, Полковник  и  Кукольный
Мастер.
Полковник - тоже  вполне  настоящий  полковник.  Полковник  дворцовой
охраны. Страшно  хочет  выглядеть  боевым  офицером  -  но  не  может,  не
получается. И еще страшно хочет стать генералом. Но в генералы  его  может
произвести только Принцесса - а она не торопится и  намеков,  кажется,  не
понимает...  А  вообще  Полковник,  по  первому  впечатлению  -  исправный
служака, у которого, по анекдоту, "да" - это "да", а "нет" - это "нет",  а
слов "может быть" он не знает. И сомневаться он тоже не  умеет.  И  еще  у
него есть пистолет.
Кукольный Мастер... Это  невысокий,  худощавый,  застенчивый  человек
тридцати восьми лет, и двадцать пять из них он делает игрушки. Он достиг в
этом немыслимого мастерства. Принцесса всю свою жизнь  провела  среди  его
игрушек, а теперь она становится взрослой...
Физик - симпатичная тридцатилетняя женщина. Чуть-чуть слишком резка -
впрочем, не всегда. В ее обязанности входит следить за реактором, что  она
и делает. Однако у нее остается масса свободного времени.
Художник  -  нервный  пожилой  человек.  Почему-то  даже   здесь   не
расстается  с  зеленой  тирольской  шляпой.  Где-то  имеет  не  то   запас
спиртного, не то самогонный аппарат, потому что часто бывает пьян.
Клерк - самый обычный клерк, ничем не выделялся среди себе  подобных.
В последнее время прибился к Полковнику.
И еще сто тридцать два человека,  мужчин  и  женщин  всех  классов  и
сословий, волею судеб попавших в  Ковчег  и  оставшихся  жить.  Оставшихся
жить, чтобы продолжить род  людской  -  потом,  через  сто  поколений,  их
потомки должны будут выйти на поверхность и возродить  освободившуюся  ото
льда планету. Так это задумано.
Ну вот, дорогая, декорации  расставлены,  с  действующими  лицами  Вы
познакомились, занавеса в этом театре нет, можно начинать спектакль... Да,
совсем забыл обозначить жанр.  Но  тут  возникают  сложности.  Что  это  -
трагедия? Безусловно, ведь главных героев ждет смерть. Но  можно  сказать,
что это комедия - потому что конец счастливый. Или  мелодрама  -  любовные
треугольники, сильные страсти, а чего стоит сцен смерти главного героя  на
руках возлюбленной? Или фарс - потому что, по сути, на каждое лицо  надета
маска? Не знаю. Не берусь судить. Просто все так и было.
Представьте себе: огромное помещение, такое огромное,  что  не  видно
стен, и луч света, падающий с потолка, освещает Кукольного Мастера.
Кукольный  Мастер  заканчивал  радугу.  Радуга  была  давнишней   его
придумкой, но только сейчас до нее дошла очередь. Надо было  научить  петь
плюшевого  кота,  хорошо  отрегулировать  механического  слугу  Принцессы,
доделать, наконец, клоуна... Но вот и радуга, можно сказать, готова. Потом
все это оформить поприличнее, а пока надо попробовать, как она работает..
Мастер положил на пол два медных зеркальца, соединенных  проводами  с
плоской коробочкой, и замкнул цепь. Не  сразу,  секунд  через  тридцать  -
Мастеру они показались очень длинными - в воздухе,  опираясь  на  зеркала,
появилась радуга, сначала бледно-сиреневая, мерцающая, как лампа холодного
света,  потом  проступили  цвета,  налились  -  и  перед  Мастером,   чуть
покачиваясь, заиграла настоящая, свежая и яркая, как после короткой грозы,
радуга. Что с  того,  что  под  ней  можно  было  пройти,  пригнувшись,  и
потрогать ее рукой? Радуга была настоящая...
- Сын мой! - воскликнул подошедший Пастор. - Неужели  и  это  сделали
вы? Невероятно! Таким чудом мог бы гордиться сам Христос! Нет, вы сами  не
понимаете... А лет триста назад вас обязательно сожгли бы на костре.
- Вряд ли, - усмехнулся Мастер. - Лет триста назад  я  и  не  мог  бы
соорудить ничего такого.
- Не скажите, - возразил Пастор. - Вы гений, а гений  в  любую  эпоху
найдет себе материал для творчества.  И  в  любую  эпоху  он  представляет
опасность для сложившегося положения вещей... Полковник на вас еще косо не
смотрит?
- Полковник? У нас с ним вполне  приличные  отношения...  И  потом  -
какой я вам гений? Я мастер - но не больше.
- Вы слишком добры, чтобы быть только мастером... Ладно, не будем  об
этом. Скажите, вы не думаете, что эта игрушка будет в тягость Принцессе?
- В тягость? Вы имеете в виду воспоминания?
- Конечно.
- Может быть - на первых порах. Потом это пройдет. У меня,  например,
почти прошло. А потом... Ведь на настоящую рассчитывать не  приходится.  А
из ее предков один, например, предпочел заводного соловья живому - помните
эту историю?
- Помню. Но там же речь шла о китайском императоре?
- Совершенно верно. Это ее пра-пра-пра-дядя по материнской линии.
- Забавно, я и не знал.
- Я тоже узнал недавно... А  еще  эта  игрушка  для  того,  чтобы  не
забывать, что нас ждет в конце пути.
- Иногда я думаю, - сказал Пастор, - каким благом  было  бы  забвение
всего, что было. А иногда - пугаюсь, что мы действительно  все  забудем  и
наделаем прежних ошибок - если это были ошибки... Скажите, Мастер,  а  вам
не хочется создать мир?
- Кукольный мир? Зачем?
- Хотя бы для того, чтобы не забывать о настоящем... то есть  прошлом
мире.
- Создать этот мир еще раз?... Нет, не хочется.
- А новый?
- Для этого нужна мудрость целого мира. А в  одиночку...  Сколько  их

 
в начало наверх
уже было, этих попыток создать новый мир. - Если бы не эти попытки, человечество все еще жило бы в пещерах и питалось корешками. - Человечество и так сидит в пещере и питается собственным дерьмом. - Я вижу, вы при случае могли бы быть беспощадным, Мастер. - Пока еще не пробовал, не было нужды... С куклами в этом отношении легко. Надо просто вкладывать в них побольше души, и все будет в порядке. - Так ведь и с людьми точно так же... - Возможно, - вздохнул Мастер. Радуга продолжала сиять в двух шагах от них, а дальше была скалистая стена, уходящая вверх, во мрак, у стены - строительные механизмы, к которым давно никто не притрагивался, а в самой стене - черный провал коридора. - Может быть, - подумал вслух Мастер, - имеет смысл как-то украсить это все? Я смогу. Подвесить вверху солнце, луну и звезды, понаделать механических птах, разрисовать стены... деревья вот подрастут, траву посеем... Надо только всем взяться. Пастор сосредоточенно молчал и, кажется, не слышал Мастера. - Ненависть, - сказал он, наконец. - Ненависть и насилие. Они так вросли в нас... Да что говорить - во все времена ненависть и насилие были первыми помощниками в борьбе за выживание. Еще со времен обезьян. Вообще в нас слишком много осталось от обезьян и слишком мало привнеслось человеческого - до отчаянья мало. Стадность наша, наше слепое повиновение вожаку, который распоряжается пищей... Когда-то это было необходимо - или неизбежно. И вдруг все нарушилось: стадо стало ненужным, нам никто не угрожает; пищи вдоволь, причем даром, без труда. Что касается размножения, то тут природа, конечно, имеет в запасе сладкий пряник, но впервой ли нам обманывать природу? В прошлом году родилось трое детей, в этом - один... Мы стали не нужны друг другу. Мы можем прекрасно существовать по отдельности - и из-за этого-то благополучно вымрем... Вы говорите: взяться всем вместе. Попробуйте предложить это кому-нибудь. Вас поднимут на смех - если не изобьют. Вы просто не можете представить, что делается кругом. Ненависть... Знаете, последнее время я перестаю восхищаться мудростью, проявленной богом в этой истории с Адамом и Евой; он не просто изгнал их из рая, где они стремительно деградировали бы, он еще и обрек их на труд... - Но ведь и я предлагаю трудиться! - Вы ничего не понимаете, сын мой. Труд должен быть необходим - только тогда он в радость. А труд от нечего делать... Вам хорошо, вы творите. Вы способны творить, и кто знает, что это: редкий ли дар, воспитание ли - или, может быть, дар, проявившийся вопреки воспитанию? Может быть, вас дурно воспитали? А других воспитали хорошо, творить они, правда, не могут, зато могут стоять у конвейера, или разносить почту, или считать чужие деньги, или свои... Вас-то ведь не заставишь, а? Воспитание плохое. Но так оказалось, что за всю жизнь они не научились ничему больше, кроме как своему делу. Труд же свой все они рассматривали как тяжкое бремя, и вот теперь они стряхнули его. И в душах их отверзлась черная бездна, которую им нечем заполнить... Когда-то они трудились для того, чтобы жить в тепле и сытости. Тепло и сытость они получили. - Вы хотите сказать, что человеку больше ничего не нужно? - В сущности, ничего. - Вы просто клевещете на людей. - Ну что вы! Наоборот... Впрочем, не стоит об этом. - Жаль. Мы часто с вами беседуем, но всегда чего-то недоговариваем. - Простите меня. Просто я уже старый человек, и у меня масса предрассудков, в том числе самых распространенных. Например, если чего-нибудь не называть вслух, то этого как-будто бы и нет. Причем такого мнения придерживаются не только частные лица. Сами понимаете, время такое. - Не понимаю. Я, как правило, все говорю вслух. - Вам проще. Вы молоды, и потом... не обижайтесь, ладно?... Вы ведь почти не общаетесь с людьми. Все куклы... - Вы хотите сказать, что я много не понимаю? Или просто не вижу? А впрочем, вы правы. Я действительно многого не вижу и многого не понимаю. Вы говорили о ненависти... - Именно. Это не дает мне покоя. Она пока еще всем не видна, эта ненависть, но она есть, и она зреет. И мне страшно подумать, что будет здесь завтра или послезавтра. Или через месяц. - Но откуда взяться ненависти? Вы сами говорите; тепло, сытость. - И безделье, добавьте. Кажется, здесь ничто не может вырасти, кроме равнодушия... хотя и равнодушие страшно даже само по себе, а еще страшнее в соединении... Простите, я говорю слишком банальные вещи - дурацкая поповская привычка изрекать значительным тоном прописные истины, - так вот, о ненависти: как вы понимаете, людей объединяет немногое: или стремление защититься от опасности, или совместный труд. Третьего не дано. Когда же обе эти опоры выбиты, человек повисает над той бездной - помните, я говорил? И начинает проваливаться в нее. И падение это воспринимает как опасность, а как еще человек может отреагировать на опасность, если не ненавистью? Никак. Не приспособлен. И обращает эту ненависть против ближних своих - за неимением иных объектов приложения... Иногда мне становится так страшно, что хочется умереть тут же, на месте. Наш дорогой Художник два раза говорил при мне фразу: "У нас нет будущего". Если он убежден в этом, то я ему завидую. Но, скорее всего, он, как и я, просто боится поднять глаза и взглянуть будущему в лицо. - Не представляю, как вы еще держитесь, - сказал Мастер. - Будь у меня такие мысли, я бы давно отобрал у Полковника пистолет и застрелился. - У Полковника невозможно отобрать пистолет, - сказал Пастор. - Это его инструмент власти. - Интересно, зачем ему власть? - Видите ли, Полковник не меньше нашего обеспокоен современным положением дел. И намерен всерьез взяться за устройство дальнейшего бытия. - Взяв за образец казарму? - А что же еще? Они помолчали, потом Мастер сказал: - Знаете, я, наверное, начну отсюда. Сделаю фонтан, качели. Сделаю дерево - когда еще вырастут настоящие! - и посажу на него медведя. И пусть он рассказывает сказки. А? Пастор огляделся по сторонам, покивал головой, грустно улыбнулся. - Через десять лет нынешние дети подрастут, - сказал он, - и расхотят слушать наши сказки. А других не будет. - Других сказок? - Других детей... Дорогая моя, давайте пока оставим их: моего наивного Кукольного Мастера и моего смертельно уставшего душой Пастора, тем более что они встречаются часто, а разговоры их настолько же бесконечны, насколько бесплодны. Кстати, не знаю, как Вас, а меня наивность Мастера, взрослого и умного мужчины, поначалу раздражала, пока я не понял, что принимаю за наивность нечто совсем иное... Вот Полковник - тот наивностью не страдал. Его апартаменты были роскошны и одновременно уютны. И сам он удивительно вписывался в них - и в парадной форме с орденами, галунами и аксельбантами, и, тем более, сейчас: чуть-чуть разморенный после сауны, в мягком восточном халате и с рюмкой коллекционного коньяка из неприкосновенного запаса. Оттуда же были и деликатесы, приятно разнообразившие его стол. Но не следует думать, что Полковник как-то неверно понимал слово "неприкосновенный". Наоборот, он понимал все как надо и готов был отстаивать эту неприкосновенность с оружием в руках. Итак, в эту минуту Полковник беседовал с Клерком. Полковник был очень демократичен и терпел, что Клерк сидит, в то время как он сам расхаживает по комнате. Расхаживал же он потому, что его донимал застарелый геморрой. Клерк же, в свою очередь, поддерживал беседу, в нужных местах поддакивал, но внимание сконцентрировал на водке и консервированной копченой лососине. - Пришла пора принимать решительные меры, - мягким баритоном, который всегда появлялся у него на фоне коньяка, вещал Полковник. - Мы запустили ситуацию почти до полной потери контроля. Еще немного, и все пойдет к чертям в пекло. Я даже не говорю о дисциплине, о субординации - но хоть страх-то должен быть! Нет, уже и страха нет! И ладно бы молодежь - подумать, почтенные отцы семейств, опора, можно сказать, порядка, - смотрят на тебя, как на моль! С этим надо кончать. С сегодняшнего дня ввожу утреннюю и вечернюю поверку, строевую подготовку и пайки. Не хотят добром - насильно! Как вы считаете? - Вполне с вами согласен. - И с развратом пора кончать! Что это - уже и ни семей, ни домашнего очага, а так, кто с кем хочет. Как кошки, ей-богу. Завтра же разведу всех по семьям и разврат запрещу. И этих... абортников... изолировать надо. Выселить в отдельную пещеру и караул приставить. Заболел кто - пусть лечат. Контролировать. А аборты чтоб не смели. Забеременела - рожай! Забеременела - рожай! Презервативы изъять и сжечь! На костре! Нечего, понимаешь... - Дети - наше будущее, - поддакнул Клерк. - Верно мыслишь. Наливай себе еще. А чтоб дисциплину поддерживать, введем пайки. Эта анархия нынешняя отчего? Жратва легко достается. А вот если за эту жратву служить придется, сразу власть полюбишь. Как говорят в народе: лижи ту руку, которая тебя кормит. Ха-ха! Главное сейчас - добиться единства нации, а каким путем - это уже наше дело. И мы его добьемся! И тогда мы сможем смело смотреть в будущее! - Конечно, добьемся, - сказал Клерк. - И сможем смело смотреть. - Прямо с утра и начнем, - сказал Полковник. - Прозит! А Принцесса в это время спала и видела во сне зеленоватую прозрачную толщу воды, и внизу вода темнела, становилась холодной и неподвижной, а вверху дробилась солнечными бликами, и тоненькие лучи проникали сюда, к ней, лучи можно было потрогать, и они звенели, как ножки хрустальных бокалов, и смешные разноцветные рыбы бродили между лучами, натыкаясь на них или задевая их хвостами, а потом и само солнце село в воду и стало тонуть, остывая, вот оно стало гладким и тускло-красным, как медное зеркало, и в этом зеркале Принцесса, подплыв, увидела себя, только это была не совсем она, потому, что волосы, лицо, руки и грудь были ее, а ниже пояса шла зеленоватая, цвета воды, чешуя, и вместо ног был рыбий хвост; Принцессу это удивило, но не испугало, потому что и солнце, и хвост сделал Мастер, а Мастер не умел делать ничего такого, что может напугать; потом ей пришло в голову, что он тоже должен быть где-то здесь, чтобы как обычно, полюбоваться на свою работу, и что сейчас он видит ее нагую, и это вдруг оказалось совсем не стыдно и не страшно... Художник, пьяный, как всегда, мелом рисовал на стене шарж на Полковника. Когда шарж был готов, Художник отошел на несколько метров, прицелился и запустил в Полковника мелком. Мелок раздробился, и под глазом у Полковника образовалась бородавка. От полноты чувств Художник плюнул на пол, попытался растереть, но зашатался и едва не упал. Случившаяся поблизости Физик подхватила его, вернула в вертикальное положение, взяла под руку и увела к себе. Так закончился Последний День, В Который Ничего Не Произошло. Там наступила ночь, погасли дневные лампы, и Ковчег уснул. А здесь уже восходит солнце, и я не заметил, что просидел всю ночь. Не такое простое это занятие - рассказывать сказки. До свидания, Оля. Я обязательно продолжу эту историю. 17.04.84. ПИСЬМО ТРЕТЬЕ Здравствуйте, Оля. Не знаю, как для Вас, а для меня этот месяц тянулся почти бесконечно. То ли погода виновата, эта слякоть и холод, то ли просто сил еще не хватает, не знаю. Даже тому, что зима кончилась, не радуюсь. Последние дни хожу под впечатлением от одной здешней песни. Говорят, она достаточно популярна, исполняют ее часто, так что Вы, думаю ее знаете. Там рефреном идут строки: "Я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу..." Наверное, если часто слушать, впечатление стирается, да и вообще, может быть, все это чистой воды сентиментальщина и просто попала на мою подготовленную почву... Надо почитать еще этого поэта, у нас его нет. Но от это: Даже если, на землю вернемся, Мы вторично, согласно Хафизу, Мы, конечно, с тобой разминемся - Я тебя никогда не увижу... Боже мой, какая невыносимая безнадежность! Ладно, хватит обо мне. Продолжим наш спектакль. Утро следующего дня началось с Полковника: он, угрожая пистолетом, выстроил население Ковчега и произнес речь. Естественно, среди
в начало наверх
выстроившихся не было тех, к кому благоволил он сам или к кому благоволила Принцесса. В речи он повторил примерно то, что вчера за коньяком говорил Клерку. На этот раз, правда, получилось гораздо длиннее. Потом началась раздача пищи. Сегодня она носила символический характер, так как пайка еще никто лишен не был. Клерк по списку называл имя, человек выходил из строя, получал с транспортной ленты поднос с едой и шел на свое место за столом. Процедура была простой и необременительной; кое-кто ворчал, но явного неповиновения не было. Неприятности начались после завтрака, когда настало время строевой подготовки. Шагать в ногу не хотелось, кое-кто стал шуметь, и Полковнику пришлось применить оружие. Все поняли, что власть, наконец, в крепких руках. Сразу же объявившиеся добровольные помощники унесли тело, а четыре часа строевой хоть частично, но вернули нации утраченную форму и боевой дух. Во время второй раздачи пищи несколько человек - те, кто не проявил должного рвения - еды не получили; жребий свой они приняли с молчаливой покорностью... Как-то так получилось, что наши знакомые встали позже обычного. Мастеру приснилось, что он сделал солнце и русалочку; с русалочкой проблем не было, а солнце оказалось крепким орешком, он подумал над ним полночи, но ничего не придумал - получалось или грубо, или банально, а так он не любил. Пастора мучила бессонница; он заснул только под утро, приняв люминал. Художнику, вдруг среди ночи обнаружившему себя в постели с молодой прелестной женщиной подавно не хотелось вставать - как, впрочем, и его расслабленной партнерше. Поэтому все они собрались в столовой между завтраком и обедом, как раз в разгар строевых занятий, проводившихся в большом зале Ковчега. - "Добрый день", - сказали по привычке все, и только Художник подумал, что приветствие звучит несколько фальшиво, подумал не потому, что знал что-то, просто у него было обостренное чутье художника. А может быть, он недомогал после вчерашнего, и все на свете казалось ему фальшивым. - Странно, что никого нет, - сказала Физик. - Действительно, - подтвердил Пастор, озираясь. - Обычно в столовой всегда кто-нибудь есть... Дочь моя, - обратился он к Физику, - у вас не найдется таблеток от головной боли? - Не найдется, - ответил вместо нее Художник. - Я съел все. А что, вы тоже?... Вид у вас больной, - пояснил он после паузы. - У меня бессонница, - кротко сказал Пастор. - Я принимал люминал. - Ужасная гадость, - сказал Художник. - В смысле, и то, и другое - ужасная гадость. Болезнь, в которую никто не верит, кроме больных ею, и лекарство, которое крадет сон, вместо того, чтобы возвращать его. Знаете, я даже когда напьюсь до беспамятства, среди ночи все равно просыпаюсь совсем трезвым и часов пять не могу уснуть, мучаюсь, а потом засыпаю, а потом просыпаюсь - с вот такой головой... - Зачем же вы так много пьете? - покачал головой Пастор. - То есть как - зачем? Странный вопрос "зачем"?... Я вот, может быть, понять не могу, как это у вас получается - не пить? Вы почему не пьете, Пастор? - Вы не знаете слова: "Положение обязывает"? - Знаю, - сказал Художник, - но это не про меня. А вы, Мастер? - Не знаю, - сказал Мастер. - Не хочется. - Вот ведь как, - вздохнул Художник, - вам не хочется. Вам, наверное, есть чем заняться, а, Мастер? Вам, наверное, хочется украсить этот мир, повесить в небе солнце и звезды и за игрушечными облаками скрыть эти проклятые каменные своды? - А разве вам - нет? - Для кого? Мы скоро благополучно вымрем или перебьем друг друга, и наши труды никто не увидит и не оценит, понимаете - никто! И все видят это, и потому женщины не рожают детей, чтобы не обрекать их на муки или одичание! Неужели вы не понимаете, что тонкий лак цивилизации уже почти слез с нас, и мы уже вполне готовы вцепиться друг другу в глотки! - Не кричите так, дорогой, - сказала Физик. - С вас-то налет цивилизации еще не слез. Во всяком случае, вы отворачивались, застегивая брюки. Впрочем, говорят, у дикарей условностей гораздо больше, чем в цивилизованном обществе? - обернулась она к Пастору. - Да, - согласился Пастор, - у них вся жизнь соткана из условностей и ритуалов; у нас в этом отношении проще... Погодите, - удивился он, а откуда вы знаете, что я был миссионером? Физик помедлила, пожала плечами. - Догадалась, - сказала она. - А как - не знаю. Вообще в последние месяцы я стала о многом догадываться... - Не станьте ясновидящей - это опасно, - очень серьезно сказал Пастор. - К вопросу о полноте жизни... - медленно сказал Художник, ни к кому конкретно не обращаясь. - Знаете, чем я, наверное, буду заниматься? Я буду писать картину о нашем славном прошлом. Огромную картину. Панно. Или панораму. Личный заказ господина Полковника. Дорогая, напрягите ваше ясновидение: станет он генералом? - Он что, сам предложил? - спросил Мастер. - Да. Он сказал: "Великий народ должен иметь ясное представление о своей великой истории". - А больше ничего не говорил? - спросил Пастор. - Ничего. Сказал только, что следует отразить все основные моменты. - Какие именно - не уточнял? - поинтересовался Пастор. - А что, есть разночтения? - усмехнулся Художник. - Приступите вплотную - узнаете, - сказал Пастор. - Приступите? - Наверное, - сказал Художник. - Хоть какое-нибудь дело. - Послушайте, - удивился Кукольный Мастер, - вы ведь противоречите себе самому. Что вы говорили пять минут назад, помните? - Ничего я не противоречу, - махнул рукой Художник, - как вы не понимаете?... - Не понимаю, - искренне сказал Мастер. - Он хочет совершить маленькую акцию гражданского неповиновения, - сказала Физик. - Так или нет? - Зачем вы меня выдаете? - спросил Художник. - Ну, им-то можно, - сказала Физик. - Им можно - мне нельзя. Зачем мне знать о себе то, чего я знать не хочу? - Вы это знали заранее или догадались? - спросил Пастор. - Догадалась, - сказала Физик. - Мне даже неуютно стало, - сказал Пастор. - Вообще-то это моя привилегия - видеть людей насквозь, а с вами я сам становлюсь полупрозрачным. Чем вы занимались до всего этого? Не телепатией? - Нет, - засмеялась Физик. - Я занималась любовью. - Если вы хотите меня шокировать, - сказал Пастор, - то вам это не удастся. - Я говорю совершенно серьезно - я занималась любовью с точки зрения физики. - Секс под научным соусом, - сказал Художник. - Очень забавно. - Эх вы, - вздохнула Физик. - Ни черта вы не понимаете. Для вас любовь - это приятный физиологический акт, а ведь в данном случае слово "любовь" используется как термин, потому что из-за скудости нашего языка прочие термины - это или ругательства, или от них прет карболкой. Но ведь физиология - это только строчка из песни, а всю песню могут спеть так немногие! Не знаю, откуда она берется, эта чудесная сила, но она есть, и именно она позволяет человеку жить без отдыха и сна, творить без усталости, в короткий миг озарения создавать новые слова и языки без тени страха бросаться в огонь или в небо... Чудовищна энергия любви! Вы знаете, что влюбленный может ускорять или замедлять бег времени? А ведь сами звезды горят потому, что время замедляется около них! Он может управлять случайностями, из миллиона билетов вытаскивая единственный счастливый - или он становится счастливым только в его руках? Вы не представляете, сколько счастливых совпадений возникает вокруг влюбленных! А тепло и свет, которые лучатся от них... - Понял! - воскликнул Мастер. - Я понял! Ох, простите меня, но я так обрадовался... - Чему? - спросил Художник. - Я понял, как сделать солнце. - Еще одну игрушку? - усмехнулся Художник. - Простите, Художник, что я вмешиваюсь, - сказал Пастор, - но вы не правы. Или в вас говорит зависть? Вы же прекрасно понимаете, что вся наша прежняя жизнь представляла собой огромный павильон игрушек. Я не говорю, конечно, о тех людях, которым приходилось каждодневно бороться за жизнь; я говорю о других, для кого эта борьба кончилась или даже не начиналась - о людях обеспеченных. Наверное, среди них девяносто пять из ста всю жизнь занимались только игрушками, правда, придумывая этому занятию более солидные названия... - Вы хотите сказать... что и искусство?! - возмутился Художник. - Безусловно, - сказал Пастор. - Причем, заметьте, я вполне одобряю это занятие. Я и сам всю жизнь занимался чем-то подобным. Искусство, религия, спорт, бизнес, вязание на спицах... Просто мне захотелось заступиться за нашего Мастера, и я напоминаю вам, что и вы не без греха... - Теперь это надолго, - негромко сказал Мастер, наклоняясь к Физику. - Если их не остановить, они будут спорить до вечера, причем каждый будет абсолютно прав. Я перебил вас тогда, а дело вот в чем: я вдруг понял, как надо сделать солнце. Пусть оно светит и греет, черпая энергию в любви. Я знаю, как это сделать. Но я слаб в теории, и хотел бы, чтобы вы мне помогли... Несколько позже и в другом месте беседовали Полковник и Клерк. - Авторитета, авторитета недостает, - с досадой говорил Полковник. - Подумаешь, пистолет. С пистолетом и дурак сможет. А надо, чтобы только показался - и все встают, и не потому, что боятся, а потому, что не мыслят иначе. Чтобы восторг! Чтобы в глазах счастье и великая готовность подчиняться! Как этого добиться? Эх, орденов маловато, скуповат был покойник король на ордена... Да, орденов надо бы побольше, - он придвинул к себе изящную бронированную шкатулку старинной ручной работы и стал рыться в ней, выбирая ордена покрупнее; выбрав, схватил перламутровый маникюрный ножичек и, вывернув шило, стал неумело ковырять им драгоценное генеральское сукно парадного мундира. - Позвольте, Полковник, - Клерк мягко отобрал у него инструмент. - Зачем вам утруждать себя? А хотите, устроим торжественное награждение? - Не стоит, не стоит, - проворковал Полковник. - Вот если так же просто было переменить погоны... - Генеральские погоны были бы вам очень к лицу, - сказал Клерк. - И даже маршальские. А выше звание есть? - Генералиссимус... - мечтательно сказал Полковник. - Но только на время военных действий, - вздохнул он. - Ради этого не грех начать небольшую войну, - сказал Клерк. - Все равно звание может присвоить только Принцесса, - еще раз вздохнул Полковник. - А вы женитесь на ней, - брякнул Клерк, возясь с орденами. Полковник даже вздрогнул. - Но... как так?... Ведь я же не королевской крови. И потом... я все-таки уже в возрасте и... это... я не могу, вы понимаете... Клерк с интересом смотрел на него. - Ерунда, - сказал, наконец, он. - Если хорошо порыться в архивах, непременно выяснится, что вы побочный внук одного из принцев-консортов - они их столько наштамповали... А что касается вашего "не могу", то поверьте - молоденькая женщина при желании всегда сможет расшевелить любого мужчину, независимо от возраста. - Но ведь Принцесса может и не захотеть! - заволновался Полковник. - Может и не согласиться! - Доверьте это дело мне, - сказал Клерк. - Кстати, вы в курсе, что Кукольный Мастер - скрытый коммунист? - Не может быть, - сказал Полковник. - Я его двадцать лет знаю. - И все-таки, - сказал Клерк. С Принцессой занимались Физик и Пастор. Физик обучала ее точным наукам, а Пастор - всему остальному. Сегодня они задерживались, и Принцесса в ожидании урока валялась на диване и читала роман. В романе героиня убегала от мужа-банкира с гусарским поручиком. Это происходило на фоне живописного народного восстания - почему-то в защиту короля и королевы от козней парламента, - и читалось взахлеб. И нет ничего удивительного в том, что она так долго не замечала отсутствия своих учителей. Но Физик увлеклась идеей Мастера и села за расчеты, а Пастор от своей паствы узнал о подробностях введения на Ковчеге нового порядка... - Скажите, Полковник, - спросил он Полковника, придя к нему в апартаменты, - зачем вы это затеяли? - Что значит - "затеяли"?! - сразу повысил голос Полковник. - Разве
в начало наверх
вы не видите, что без решительных действий мы погибнем? Процветают разврат, анархия, преступность. Дисциплина отсутствует. Что вы как служитель церкви, как носитель духовной власти сделали для их искоренения? - Я, к сожалению, не носитель духовной власти, - сказал Пастор. - Здесь, в Ковчеге, я - частное лицо. - А раз так, господин Частное Лицо, - с сарказмом сказал Полковник, - не путайтесь под ногами тех, кто пытается что-то сделать. - Но ведь вы убили человека, - сказал Пастор. - Бунтовщика, - сказал Полковник. - Следует различать. Все, я вас больше не задерживаю, - и он встал. - Будем надеяться, - сказал Пастор, - что это последняя жертва. Он вышел от Полковника, постоял в раздумье и направился к Принцессе. Но дверь в покои Принцессы оказалась запертой. Если бы Пастор прислушался, он услышал бы за дверью приглушенные голоса. Он был занят своими мыслями и не прислушался. - Мы с вами взрослые люди, - говорил Клерк, развалившись в кресле, - и можем довольно щекотливые вопросы обсуждать без обиняков. Не так ли? - Попробуем, - сказала Принцесса. Она сидела на диване, отложив книгу, и с интересом смотрела на Клерка. - Дело в том, что ваша власть иллюзорна, - сказал Клерк. - И вы это прекрасно понимаете. В предыдущие три года нашего нового существования казалось - и вам, наверное, тоже, - что можно обойтись совсем без власти. Это было пагубное заблуждение. Настал момент, когда для сохранения человечества нужна твердая рука, способная осуществлять наиболее рациональное управление. К счастью, такая рука есть. Это наш Полковник, который уже принял меры по обеспечению дисциплины и укреплению морали. Но он нуждается в укреплении, в решительном поднятии его авторитета. В глазах народа вы наследница богом данной королевской власти. Поэтому ваш брак с Полковником придаст наиболее благоприятный оттенок всем его начинаниям. - И что же он собирается делать? - совершенно спокойно спросила Принцесса. - Устранить анархию, - начал перечислять Клерк, - восстановить семьи, настаивать на безусловном продолжении рода... - Благодарю вас, - перебила Принцесса. - Я поняла. Ну что же, я подумаю и сообщу Полковнику свое решение. Клерк встал и подошел к ней вплотную. - Девочка, - сказал он, глядя на нее сверху вниз, - ты что, всерьез думаешь, что твое мнение кого-то интересует? - Как вы смеете? - побледнела Принцесса. - Слушай меня внимательно. Если ты сегодня - сегодня же! - не дашь согласия, то твой Мастер умрет. Поняла? И не просто, а очень медленно и болезненно - я уж позабочусь. А ты будешь сидеть рядом на пенечке и все видеть и слышать. Тоже поняла? Умница. Так вот с сегодняшнего дня будешь все делать так, как я велю. Его жизнь в твоих руках. Станешь артачиться или пикнешь кому-нибудь - все. Ну? Принцесса молчала, сжав побелевшие губы. Клерк взял ее за подбородок и вздернул голову вверх. - Ну? - повторил он. - Согласна, - прошептала Принцесса. - Вот и умница. Да, кстати - никаких этих дамских фокусов с таблетками или лезвиями. Ему от этого легче не будет. - Совершенно не представляю, что теперь будет, говорил Пастор Художнику. - Полковник сорвался со всяческих тормозов. Он убил уже четверых. И собирается продолжать. Что делать? - Вы просите у меня совета? - удивился Художник. - Я жалуюсь на судьбу, - сказал Пастор. - Кстати, на нее же я уповаю. Помните выражение: "Сила есть - ума не надо"? Остается надеяться, что Полковник в опьянении силой совершит, наконец, такую глупость, которая его погубит. Художник пожал плечами и ничего не сказал. В тот день совершилось много событий, но не событиями он, как мне кажется, интересен. Меня поразило поведение людей. Жизнь Ковчега замерла, и более чем полторы сотни людей оцепенели. Многих сковал ужас; многие выжидали; многие растерялись; были и такие, которые поспешили воспользоваться ситуацией и занять наиболее выгодные места. Полковник понемногу обрастал свитой. И за весь день, когда он во всех направлениях, как мечущаяся в рикошетах пуля, пронизывал Ковчег, не нашлось ни одного, кто осмелился бы подставить ему ногу. Власть он получил сразу, как по волшебству - все признали его право распоряжаться ими полностью, вплоть до распоряжения жизнью и смертью. Вначале он расстреливал только тех, кто пытался сопротивляться или хотя бы не подчиняться... До сих пор не понимаю, откуда у нас столько холопства? Неужели действительно об обезьян? Вы, наверное хотите спросить, что делал я сам? Ничего. Я только что перенес довольно тяжелую пневмонию и лежал в лазарете. Доктор считал меня чересчур слабым и долгое время ничего не говорил. Но я, ей-богу, не знаю, что делал бы в тот день, окажись я на пути Полковника... В жизни Ковчега произошло много перемен. Кроме обязательной строевой, Полковник вменил в обязанность всем жителям пять часов в день посвящать благоустройству территории. Были четко определены семейные пары, и какие-либо изменения в списке разрешались только с ведома самого Полковника. Клерк произвел конфискацию всех противозачаточных средств и запер их в сейф (от сжигания на костре отказались ввиду возможного демографического взрыва). Был оглашен Рескрипт о Наказаниях; в качестве мер пресечения были объявлены: принудительные работы на различные сроки и различной тяжести, порка, лишение и снижение пайка, а также смертная казнь через расстрел или повешенье. Были сформированы три министерства: Министерство Порядка, Министерство Информации и Министерство Продолжения Рода. В давно пустовавшей механической мастерской началось производство колючей проволоки... Вечером Министерство Информации объявило о предстоящем в ближайшее время бракосочетании Принцессы и господина Полковника. На этом я, наверное, прерву свой рассказ. Слишком много событий впереди, и мне надо подумать, о чем и как рассказывать дальше. Все подряд - невозможно. И в то же время так трудно выбрать что-то более, чем остальное, заслуживающее внимание. Так что я прощаюсь с Вами, возможно, месяца на два. До свидания. Не скучайте, Оля. 23.05.84. ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ Здравствуйте, Оля. Вот видите, как трудно писать романы с продолжением: обещал через два месяца, а получилось почти через четыре. Но это, главным образом, по личным причинам: болела мама. Теперь она поправилась - относительно, конечно - и я снова принимаюсь за письмо. Вообще-то был у меня довольно сильный позыв бросить это занятие - после того, как я увидел Вас в компании Ваших близняшек. Честное слово, такого счастливого лица, как у Вас, я не видел никогда в жизни. Но по складу своего характера мне как-то неловко бросать на половине начатое дело, поэтому сказку я постараюсь дорассказать, пусть даже с другими целями. Итак, продолжаю. - От этого оно не загорится, - сказал Мастер. - Нечего даже было и рассчитывать. - Ну почему же? - возразила Физик. - Не так уж много мы о себе знаем. А вдруг? - Нет. Мне следовало бы помнить, в каком месте мы находимся. Это все равно что строить водяную лестницу в Сахаре. - Но вам же было хорошо? - Конечно, было. Но, кажется, с неменьшим удовольствием я съел бы что-нибудь вкусное. - Можно попросить Принцессу. - Не стоит, наверное. - Вот вы говорите - в Сахаре... Смотрите: хоть чуть-чуть, а светится. Не так уж и в Сахаре. - Вряд ли это из-за нас. - Да. Во всяком случае, не из-за меня. Странно, уж я, кажется, и верю в любовь, и знаю о ней все, что возможно, и далеко не фригидна - а вот не дано... Все время у меня так: то из любопытства, то от скуки, с вами вот - в порядке эксперимента... Интересно, от кого же оно все-таки светится? Солнце, висевшее под потолком мастерской, голубовато светилось, как пустой экран невыключенного телевизора, иногда по нему пробегали мерцающие блики, иногда они задерживались и играли, напоминая полярное сияние, а иногда исчезали совсем. И легкое тепло исходило от него - легкое, почти незаметное... - Все равно его надо вынести в большой зал, - сказал Мастер. - Конечно, - сказала Физик. - Зря, что ли, старались?... Полковник и Клерк вновь беседовали за коньяком - это у них входило в традицию. - Это было совсем не трудно, - сказал Клерк. - Она согласилась сразу. Наверное, давно мечтала. - Даже не верится, - сказал Полковник. - Такой старик в роли жениха... - Какой же вы старик, бросьте. Главное - ничего не бояться. А давайте, я вам сейчас такую женщину приведу, тигрица, а не женщина, она вас так полечит... - Ну что вы, накануне свадьбы... - Тем более! Вам просто надо обрести веру в себя. Это как с властью, понимаете? - Не надо, я думаю, все будет хорошо. Я так, знаете, предчувствую... - Как хотите. Прозит! - Я думаю, нам нельзя останавливаться на достигнутом. Это как езда по скользкой дороге: нельзя резко тормозить. Надо, пока есть патроны, завершать преобразования. Главное - это не забывать о цели. Мы сейчас должны рассчитывать на сто поколений вперед. Чтобы постоянно прослеживать род, причем примерно одинаковая численность людей все время была постоянной, вы понимаете меня? Надо это тщательно обдумать и воплотить. Очень мало нельзя, очень много тоже плохо, нужна стабильность. Я думаю, без регларен... регмалер... регламентации не обойтись. Давайте прямо сейчас решим, как это все будет в будущем. Забота о будущем - вот что должно двигать нами. - Разумеется, - с воодушевлением подхватил Клерк. - Я предлагаю следующее: теперь, после введения нового порядка, начнут родиться... рождаться дети. Надо, чтобы Министерство Продления Рода создало выбраковочную комиссию. Все слабые, болезненные, хилые должны уничтожаться. Особенно мальчики. Следует добиться того, чтобы уже в следующем поколении число мужчин было раз в десять меньше числа женщин. И так постоянно. Что это даст? Главное - это улучшение человеческой породы. Второе, и тоже главное - позволит поддерживать численность населения на одном уровне без ограничения рождаемости. Наоборот, пусть рожают как раз больше, будет из чего выбирать. Наконец, создание совершенно нового общества, в котором мужчина будет самой природой поставлен над женщиной! - Что-то вроде гаремов, - с пониманием кивнул головой Полковник. - Вот-вот! Мусульмане понимали толк в жизни! Так что давайте, за оставшиеся девять месяцев как следует подготовиться и во всеоружии... Н-да, не подумал... А ведь не все нас поймут, народ не приучен мыслить государственными категориями, тут такое может начаться... Хорошо, что заговорили о подготовке. Может быть, имеет смысл заняться выбраковкой уже сейчас? Зачем позволять оставлять потомство таким законченным алкоголикам, как Художник? Или таким мозглякам, как ваш Мастер - не пойму, почему вы так хорошо к нему относитесь? - И что вы предлагаете, убивать их, что ли? - Да не обязательно. Можно стерилизовать, а можно просто изолировать. Пусть живут. Пока. - Ладно, подумаем. Сейчас они никому не мешают. - Сложный вопрос: мешают или нет. Посудите сами: пользы от них новому обществу никакой, а вред всегда может быть. Неприятные они люди. Скользкие. И Пастор этот... Не люблю его. Да, о подготовке... Может быть, имеет смысл, хотя бы на первое время, разделить вообще всех мужчин и
в начало наверх
женщин? Хотя нет, смысла не имеет. А вот детей - так точно надо сразу отнимать у родителей и растить по отдельности. Воспитывать в новом духе. Иначе ничего не выйдет. И Художника надо простимулировать, пусть там в своей картине как надо историю отражает, а то потомки посмотрят - а предки-то не так жили... Все должно иметь смысл. Все должно подчиняться одной идее. И если будем ее придерживаться неуклонно, все вещи обретут свой смысл, и к цели мы придем непременно... Коньяк весь уже? - Нет, еще есть. - Надо срочно заняться выбраковкой. И начинать с этих... с интеллигентов. На кой черт они нужны? Очкарики и мозгляки. Человек будущего должен быть здоровым, сильным, красивым! А они-то сопротивляться начнут. Они чу-уют! Каких только слов не напридумывают! И культура, мол, и знания, и те-те-те!... Вроде как без них и не проживешь! Проживем, прекрасно проживем, вы еще завидовать будете. Мнят о себе много, а толку от них... Так что мы и начнем: потихоньку, по одному, чтобы без паники... А то и поработать заставим, пусть пещеру порасширяют да поблагоустраивают. Привыкли бездельничать. Где у нас там список? А, вот. Смотрите: архитектор, сорок шесть лет. На кой черт на него жратву переводить? Или вот этот: писа-атель! Надо еще узнать, что он там пишет. Может, он такое пишет... Антрепренер... это что за чушь? Полковник, вы не знаете, что такое антерпринер? Я что-то слышал этакое, но не помню. Ладно, разберемся. А, впрочем, чего там разбираться, всех их под корень... - Ну, вы что-то размахнулись. - Только так и надо. Я, если хотите знать, нутром чую - надо их убирать. Потому что тут или-или: или мы их, или они нас. Убирать беспощадно. Это и в наших интересах, и в интересах будущих поколений. Всегда от них был один вред и смута; пока нужны они, их еще можно терпеть, а теперь не стоит. Опасно. - Да какая от них опасность, что вы... - Вы уж мне поверьте, я знаю, что говорю. - Можно, конечно... В конце концов, мы ничего не теряем. - Вот именно. - Прозит! - Прозит! - Потомки нам не простят, если мы сейчас не воспользуемся ситуацией и не заложим основы идеального общества. - И будут правы, если не простят. Во имя будущего! - Во имя! Первое и единственное покушение на Полковника было совершено утром следующего дня: подросток, сын одного из расстрелянных, метнул в Полковника нож. Полковник получил не опасную, но болезненную рану правой грудной мышцы. Мальчика схватили, и Клерк куда-то увел его. Никто не знает, что с ним стало. - С Принцессой творится что-то страшное, - говорил Пастор, расхаживая по мастерской. - От этой истории с ее согласием воняет самым неприкрытым шантажом, но я ума не приложу, на чем ее держат. Главное, сама она молчит. Хоть бы намек какой... Или задумала она что-то? Она ведь отчаянная девица, от нее всего можно ожидать. Понимаете, страха я в ней не чувствую. Наоборот, решимость какая-то. Но ведь наломает дров девчонка, а то и хуже... Давайте вместе подумаем, что делать будем? - У нас нет материала для думанья, - сказал художник. - Надо попытаться разузнать подоплеку этого дела. - Пожалуй, да, - сказала Физик. - Попробую-ка я с ней поговорить - как женщина с женщиной. А вы что думаете по этому поводу, Мастер? - Не знаю, - сказал Мастер. - Меня это как-то выбило из колеи... Видимо, это действительно шантаж, но действовать вслепую нельзя. - От вас я ждал более свежей мысли, - сказал Пастор. - Не могу отвечать за ваши несбывшиеся ожидания, - неожиданно резко сказал Мастер. - Не можете - не надо, - сказал Пастор. - Тем более что этого я от вас и не требую. Просто теперь нам действительно придется думать и действовать быстро и безошибочно. Время собирать камни прошло, наступает время бросать камни... (Дорогая, он действительно так сказал - слово в слово. Я абсолютно уверен, что он вполне мог бы подыскать готовую цитату, подходящую в данной ситуации - у того же Екклезиасте, - но он взял эту, всем известную, и на глазах публики ввернул ее наизнанку...) Все - Мастер, Физик, Художник - посмотрели на него, и ни один не сказал вслух, но подумал про себя каждый, что прошло время жить и наступило время умирать. Знаете, дорогая, я уже не первый раз встречаюсь с подобным психологическим феноменом: вокруг человека происходят самые бурные, необыкновенные и даже грозные события, и человек реагирует на них, но как-то отвлеченно - до тех пор, пока кто-то, очень знакомый, не совершит в русле этих событий какого-нибудь поступка или хотя бы не заговорит непривычным тоном; только после этого чувствуешь себя по-настоящему вовлеченным в действие. Разница примерно такая же, как если бы наблюдать за уличным шествием из двери дома - или примкнуть к нему. Но для этого часто надо, чтобы кто-то рядом шагнул первым. Первым, как ни странно, шагнул Пастор. Художник всегда работал необыкновенно быстро, а на этот раз его многое подгоняло. Еще позавчера он загрунтовал и разметил гладко обтесанную каменную стену в большой пещере. Картина получалась внушительной: четыре на два, - но он рассчитывал управиться за неделю, тем более что поначалу это замышлялось не как произведение искусства, а, как догадалась Физик, "акция гражданского неповиновения". Потому что главной темой были зверства первопоселенцев - данные общим планом, - и страдания узников концлагерей и рудников времен так называемого "военного правления"; это и было главной темой картины и отражалось на первом плане. Художник знал, что Полковник будет крайне раздражен выбором темы; потом ему пришло в голову, что соскребать краску никто не станет и картину, скорее всего, просто закрасят - и она получит шанс сохраниться для потомков; и, хотя в существование потомков Художник верил слабо, в нем проснулось вдохновение. Он никогда не произносил это вслух - кроме как с иронией или сарказмом, - но всегда тайно верил в него и прятал эту тайну от других. Примерно так взрослые люди тайно верят в свою способность летать, смутно помня детские сны... Мастер, завернув в брезент, вынес солнце в большую пещеру и здесь выпустил его. Оно медленно-медленно стало подниматься, дрожа и переливаясь, как огромный мыльный пузырь; по-прежнему оно слабо светилось и мерцало, и только приблизив к нему лицо, можно было почувствовать тепло. Солнце поднялось под свод пещеры и замерло там, а Мастер долго стоял под ним с пустым брезентом в руках, потом перебросил брезент через плечо и пошел в мастерскую, где его ждала Физик. - Выпустили? - спросила она. - Да, - сказал Мастер. - Дурацкая затея. - Надо делать бомбы, - сказала Физик. - Да, - сказал Мастер. - Сейчас начнем. - Вы очень расстроились? - А вы? - Не знаю. Кажется, не очень. Я ожидала этого. - А я вот нет. То есть знал, но не верил. Не верилось. - Надо знать людей. - А вы знаете? - Боюсь, что да. - Почему боитесь? - Ну что вы спрашиваете? Ведь это же так понятно... - Да, конечно. - А впрочем, ни черта я не знаю. И вы не знаете. И никто не знает, один Пастор думает, что знает, но это у него возрастное... Извините. - За что? - Просто так... Будем сегодня работать или не будем? - Обязательно будем. - Не расстраивайтесь так, ладно? - Постараюсь. - Потому что я тоже расстраиваюсь. - Хорошо я не буду. - Сегодня надо хотя бы начать... - Вы разговаривали с Принцессой? - Нет, она не захотела. - Как странно. - Действительно, странно. Такое впечатление, что она что-то задумала и боится, как бы ей не помешали. - Она же совсем еще ребенок. - Ну что вы! Ей шестнадцать лет. Думаю, она хочет отравить Полковника. - Недоставало только ее еще впутывать в эту историю! - Эта история - История. - А хоть бы и так. Неужели... - Послушайте, Мастер. Девочка - умница, всем бы нам такими быть. Она реально может сделать то, на что мы едва ли решимся, а если решимся, то вряд ли сумеем. Ни в коем случае нельзя мешать ей. - Но это просто низко - взрослым людям прятаться за спиной девочки! - О том, чтобы прятаться, речи еще нет. Кстати говоря - будем мы, наконец, делать сегодня бомбы или не будем? Этой ночью стали пропадать люди. Клерк и с ним двое-трое парней из добровольных помощников (которые отныне именовались ДИС - сокращенно от "Добро И Справедливость") врывались в комнаты и уводили с собой мужчин - никто не знал куда. В первую ночь увели троих, произвольно отмеченных в алфавитном списке. Наутро было объявлено, что в Ковчеге вызревал страшный заговор, который удалось раскрыть буквально в последнюю минуту. На утренней поверке Полковник построил всех в одну шеренгу и несколько раз медленно прошелся вдоль строя, пристально вглядываясь в лица стоящих навытяжку мужчин и женщин. На четверых он показал зажатым в руке стеком, их тут же уводили. Люди оцепенели от ужаса. Потом им приказали стоять "вольно", но не расходиться. Стояли до обеда. Обед прошел в жутком молчании. Стояли после обеда. Увели еще семерых. Потом остальным приказали расходиться. - Мне кажется, получилось неплохо, - сказал Клерк. - В заговор, я думаю, все поверили. Только я так и не понял, как вы выбирали тех, первых. Из тех, кого назначили, остался только один, остальные - другие. - Что я их, всех в лицо должен помнить? - возмутился Полковник. - И какая разница - кого? Количество ведь соблюдено, а это главное. - Разумеется, - сказал Клерк. - Кто-то идет, - сказала Физик, и Мастер тут же накинул брезент на рабочий стол. Вошел Пастор. Молча сел. Покачал головой. - Что-то еще?... - спросила Физик. - Это немыслимо, - сказал Пастор. - Они продолжают убивать. - Всех подряд? - спросила Физик. - Пожалуй, да. Но главным образом интеллигентов. - Как всегда, в первую очередь. - Естественно. Самая непокорная фракция. - Скоро примутся и за нас. - Лично за вас - вряд ли. Вы необходимы как деталь жизнеобеспечения. Это делает вас неуязвимой и уязвимой одновременно. - Пастор, что вы предлагаете делать дальше? - Не знаю. Рано или поздно Полковник совершит серьезную ошибку. Этого нельзя упустить. Хотя... Одну он уже точно совершил: он пытается создать общество. - То есть? - То есть он считает, что в наших условиях может существовать общество. Не может оно существовать. Ведь мы задуманы не как общество. Мы - живые консервы. Консервы. Банку должны вскрыть через две тысячи лет. Чтобы сохраниться, мы обязаны не меняться. А перестать меняться мы не сможем тогда, когда изменимся радикально. Полковник положил начало изменениям и уже вызвал к жизни факторы, которые уничтожат его самого...
в начало наверх
- Вы верите в инстинкт самосохранения у человека? - вступил в разговор Мастер. - Вы хотите сказать, что история этого не подтвердит? - усмехнулся Пастор. - Но ведь то, что случилось - это вовсе не коллективное самоубийство. Это катастрофа. Резонансное накопление неблагоприятностей. Вы знакомы с теорией катастроф? - Почти нет. - Это интереснейшая дисциплина. Когда-нибудь мы побеседуем с вами на эту тему. В человеческом обществе, в сущности, идут те же процессы, что и в иных сложных системах. Помните анекдот о соломинке, переломившей спину верблюду? Типичный образчик катастрофы. Об этом же говорит и диалектика... - Вы ждете, что кто-нибудь положит эту соломинку? - Кто знает, что может оказаться этой соломинкой? - И что же может оказаться?... - Во всяком случае, не физическое уничтожение Полковника. - Я уже ничего не понимаю, - сказал Мастер. - Пастор, у вас что, склероз? Вы не помните, случайно, что именно вы говорили вчера в это же время? - У меня нет склероза, - сказал Пастор, - меня проверяли. Что касается вчерашнего, то об устранении Полковника я не говорил ничего. Сейчас, поймите вы, устранить его, с одной стороны, уже поздно, с другой - еще рано. Клерк много бы дал, чтобы какой-нибудь... э-э... ну, ладно... убил Полковника. Поясню. Поздно потому, что Полковник успел захватить и начал осуществлять власть, пользуясь поддержкой части населения. У них есть организация, есть программа, кстати, весьма забавная; такое впечатление, что составлял ее типичный половой неврастеник, налицо все признаки перманентной сексуальной неудовлетворенности. Это было бы смешно, если бы не требовало уничтожения почти половины населения... Так что если Полковника убрать, власть все равно останется в руках этой шайки. Это - почему поздно. А рано потому, что вся оппозиция пока состоит из нас четверых, хотя потенциально она велика. Но пока это "потенциально" не перейдет в "кинетически", трогать Полковника глупо. - Значит, в перспективе - гражданская война? - спросил Мастер. - Очень вероятно, - сказал Пастор. - Огромные жертвы - ведь эмиграция невозможна, - разруха, голод, может быть, всеобщее уничтожение, ну да ладно, авось обойдется, наша победа... А потом? Опять тепло и сытость? Что же вы молчите? Что говорит ваша диалектика? А ваше предвидение, Физик? Ну что вы молчите? - Вся беда в том, Мастер, - сказал медленно Пастор, - что вы абсолютно правы. Цугцванг - вы знаете это слово? Нельзя пропускать ход, а любой ход ведет к проигрышу. Что делать в такой ситуации? - Изменить правила игры. - Ради бога. Если сумеете.. - Знаете что? - сказала Физик. - Пойдемте к Художнику. А то он там все один да один... - Надо спрятать бомбы, - сказал Мастер. - Я знаю куда, - сказала Физик. - В реакторный отсек. Они боятся его, как огня. - Я не пойду с вами, - сказал Пастор. - Я хочу еще поговорить с Принцессой... А ведь программа Полковника, как бы уродлива она ни была, сулит выживание человека как вида - хотя и сильно измененного, как члена социума. Может быть, стоит подумать - да и поддержать ее? - Это вы так шутите? - спросил Мастер. - Это я так размышляю, - сказал Пастор и вышел. - Ну и что вы на это скажите? - обратился Мастер к Физику. Физик молча развела руками. Последние двое суток Принцесса прожила как в кошмаре - неимоверно подробном и затянувшемся кошмаре. Она металась по своим комнатам, но выйти из них ей мешал откуда-то взявшийся ужас перед этими пустыми полутемными коридорами; она часами сидела в одной позе, напряженно размышляя, но не могла удержать в голове ни одной мысли. Клерка следовало убить, это она знала точно. Но как? Яда одна только порция. Если отравить Клерка, как тогда быть с Полковником? И во что насыпать яд? Вино из ее рук он не возьмет, не дурак ведь. А во что больше? Один раз ей пришла дикая мысль отравить Мастера, избавить его от мук и обрести самой свободу действий - и она долго не могла очиститься от омерзения к себе. Самое простое - отравиться, ее много раз подмывало это сделать, она буквально ощущала горький вкус яда на языке; но нет, нельзя, надо жить, чтобы жил он, жил и ни о чем не догадывался, а она побудет немного куклой на ниточках, немного, до момента... Будет же какой-нибудь момент. Потом она вспомнила - и поразилась, как могла забыть о таком необходимом предмете. Она перерыла все саквояжи и в одном нашла то, что искала - маленький браунинг с перламутровой рукояткой. Она вытащила обойму и заплакала: в обойме был всего один-единственный патрон. Коробочку с патронами она так и не нашла - невероятно, коробка была среди тех вещей, что остались наверху. Но и один патрон нес в себе пулю. Она положила пистолет под подушку, сразу успокоилась и стала ждать. Ждать ей пришлось всего несколько часов. Принцесса любила Мастера всю жизнь, и если в прежние времена такая любовь могла быть только безнадежной или преступной, то теперь Принцесса готова была благодарить небо за это пожизненное заточение. Пусть он все еще видит в ней только августейшего ребенка - она объяснит ему, что он ошибается, она такая же женщина, как и другие - но никто из этих других не любит его так, как она. Почему она не сказала ему этого несколько дней назад? Почему не решилась? Господи, как обидно... Клерк вошел к ней без стука, уверенными шагами прошел через прихожую, вошел в гостиную; Принцесса сразу узнала его шаги, его наглую развинченную походку - и внутренне подобралась, приготовилась. На секунду она испугалась, что руки будут дрожать от волнения, быстро взглянула на них - руки не дрожали. Она откинула со лба волосы, улыбнулась и села прямо, опираясь руками о диван - так, что кончики пальцев правой руки касались гладкой рукоятки пистолета. Клерк вошел в кабинет. - Привет, - сказал он. - Ну как, куколка, готовишься понемногу? - Уже приготовилась, - почти весело сказала Принцесса. - Прелестно! - сказал Клерк и плюхнулся в мягкое кресло рядом с журнальным столиком. Когда он снова поднял на Принцессу глаза, то увидел только маленький и очень черный четкий кружок пистолетного дула; все остальное будто терялось в тумане. Принцесса впервые в жизни видела, как человек мгновенно становится синим. Лицо Клерка изменилось страшно, глаза остекленели, рот оскалился, он вдавился в спинку кресла и сползал все ниже и ниже, прикрываясь вытянутыми вперед растопыренными руками; он был настолько жалок, что Принцесса помедлила - и в следующее мгновение Клерк ногой подбросил вверх столик, журналы и книги разлетелись веером, а сам он в каком-то немыслимом прыжке перелетел, изогнувшись, через подлокотник кресла и на четвереньках бросился к двери, Принцесса вскочила на ноги и опять промедлила с выстрелом, боясь промахнуться - и вдруг в дверях оказался Пастор. Никто не слышал, как он вошел. Клерк налетел на него, поднырнул ему пор руку и вдруг оказался позади, за спиной Пастора, одной рукой держа его за шею, а другой что-то нашаривая у себя в кармане; Принцесса сделала еще два шага вперед, Пастор прохрипел: "Стреляй!", а Клерк вытащил из кармана пружинный нож, раскрыл его и приставил лезвие к груди Пастора. - Брось пистолет! - крикнул он сорвавшимся голосом. Принцесса еще шагнула вперед, продолжая ловить на мушку его лицо. - Брось пистолет, сука! - зажмурившись, завизжал Клерк, и в этот миг Пастор рванулся. Несмотря на свои без малого семьдесят лет, он оставался сильным и крепким человеком, годы, проведенные в сельве и джунглях, закалили его; локтем левой руки он ударил Клерка под ложечку, а правой попытался перехватить руку с ножом, но промахнулся и схватил за запястье, за рукав пиджака, материя с треском разорвалась, и Принцесса увидела, как лезвие все, по рукоять, погружается в грудь Пастора; он коротко и страшно вскрикнул, выгнулся дугой и, обмякнув, повис на руках Клерка; Клерк разжал руки, и тело Пастора, неестественно ломаясь в суставах, с громким стуком упало на пол. Клерк стоял, прижавшись к стене и ловя ртом воздух. Принцесса еще шагнула вперед - теперь их разделяло шага три, не больше, - направила пистолет на его грудь - Клерк конвульсивно дернулся, без прикрытия он был как голый - и нажала спуск. Курок сухо щелкнул. Патрон дал осечку. Несколько секунд они неподвижно стояли, как стояли: Клерк - прижавшись к стене, а Принцесса - держа уже ненужный пистолет в вытянутых руках. Позы их не менялись, но менялись лица. С лица Клерка пропала бледность, закрылся рот, глаза сузились, потом лоб и щеки стали все больше и больше краснеть, приобретая свекольный оттенок; Принцесса, наоборот, побледнела, и лицо ее делалось спокойным, слишком спокойным, противоестественно спокойным, отрешенным... Вдруг щеку ее свело судорогой, она в досаде закусила губу и бросила пистолет в Клерка. Пистолет ударил его в грудь, в то место, куда должна была попасть пуля, и Клерк будто очнулся. Он перевел дыхание, наклонился, не спуская глаз с Принцессы, левой рукой нащупал нож и вынул его из раны. Потом перешагнул через труп Пастора и двинулся на Принцессу. Она отступала, пока не наткнулась на диван. Клерк сильно ударил ее по лицу тыльной стороной кисти. Она упала, но продолжала смотреть на него. Он отвернулся, подошел к портьере, вытер об нее нож и сунул его в карман; потом посмотрел на разорванный рукав пиджака, покачал головой и пошел из кабинета. В дверях он остановился и оглянулся. - Ну что же, - сказал он. - Тебя никто не неволил. Сама выбрала, - и он криво усмехнулся. И только в эту секунду Принцессе стало страшно. Не просто страх - ужас обрушился на нее, заглушив мгновенно все остальные чувства, все на свете, все, кроме одного: того, что должно было последовать за этим неудачным восстанием, нельзя было допустить, нельзя - любой ценой, любыми средствами, любыми, совершенно любыми... Она бросилась к Клерку, она стояла перед ним на коленях, она хватала его за руку, молила его, валялась у него в ногах - а он стоял и смотрел... И улыбался. - Ладно, - сказал он наконец. - Пусть он поживет. Но платить тебе все равно придется. Раздевайся. И Принцесса дрожащими пальцами, торопясь, начала расстегивать платье... Оля! Простите, что я заставил Вас прочитать все это. Понимаете, все так и было, и что-то пропускать и недоговаривать, мне кажется - значит, проявить неуважение к тем, кто это перенес и пережил. Художник как-то сказал мне: "Какой смысл говорить правду, если говорить не всю правду?" Я долго пытался придумать возражение, но так и не смог. Как и на жуткий афоризм одного японца: "Терпение - это романтическая трусость". Сегодня я не могу больше писать, я страшно устал. До свидания. 10.09.84. ПИСЬМО ПЯТОЕ Здравствуйте, Оля! Начинаю это письмо с твердым намерением дорассказать все до конца. Получится или нет, не знаю, но постараюсь. Будет, думаю, лучше, если я сразу перескочу через три дня, коротко перечислив основные события. Продолжалась выбраковка, хотя и не так интенсивно, как в первый день: исчезало по два-три человека за сутки. По-прежнему ссылались на заговор. Согласно официальной версии, заговорщики злодейски убили Пастора, мстя ему за участие в разоблачении сообщников; похороны Пастора завершились всеобщим траурным парадом, который принимали, стоя рядом на дощатом помосте, напоминающем эшафот, Полковник и Клерк: оба при орденах и с черными бантами на груди. На строевую подготовку теперь отводилось меньше времени, зато каждый должен был пять часов в день отработать на благоустройстве - под наблюдением инспекторов ДИСа. Физик вела рискованные разговоры и к концу третьего дня у нее уже была группа человек в семь. Клерк развернул тайную торговлю презервативами, получая за них разные милые безделушки или услуги; кстати, члены ДИС снабжались ими бесплатно. Полковник не без труда одолевал Наполеоновский Кодекс - он желал знать, как в тех или иных случаях поступал его предшественник. Доктора в преддверии свадьбы подкармливали его стимуляторами, а Клерк раздобыл где-то порнографический журнал, и Полковник, разглядывая картинки, ощутил кое-что полузабытое и очень обрадовался. Клерк часто заглядывал на полчасика к Принцессе. Мастер продолжал делать бомбы. Художник закончил картину. - А вам не кажется, что вы акцентировали внимание не на том, на что следовало? Представьте себе, какого мнения о нас будут потомки, если оставить все как есть? - вопрошал Полковник, переводя взгляд с Художника на картину и обратно. - Но вы же не собираетесь оставлять все как есть, - пытался возразить Художник. - Я слышал, грядут перемены. Поэтому изображение тягот и мук
в начало наверх
предков только оттенит счастливую жизнь потомков. Кстати, давайте я напишу ваш портрет. В полный рост, а? Вот здесь, рядом? Мне кажется, вы пренебрегаете портретами. Все великие диктаторы обожали свои портреты. - Это позже. Это мы с вами обязательно обсудим, но сейчас давайте не отвлекаться. Ведь согласитесь: военное правление было жестокой, но вынужденной мерой... - Скорее вынужденной, но жестокой. - Не вижу разницы. Не перебивайте. Так вот: уроки его учтены, виновники злоупотреблений наказаны, так стоит ли ворошить былое? Тревожить, так сказать, тени? У нас ведь с вами иные цели: не предупреждать о чем-то потомков, а нести им свет и радость мирного труда землепашца и садовника, ученого и конструктора, военного и э-э... этого... антрепренера. Почему у вас все так мрачно? Разлейте синеву на холст, пусть наполняются ветром паруса, колосятся хлеба, вздымаются мосты и плотины, пусть люди поют и танцуют, мечтают и смеются, читают мемуары античных авторов и стихи великих поэтов, любуются красотами гор и долин, городов и парков, а вот здесь, в углу, пусть обнаженные девушки купаются в волнах прибоя. Отринем излишнее пуританство! Пусть знают потомки, что мы умели повеселиться, умели выпить и закусить, любили женщин и музыку - кстати, на вашей картине совсем нет музыки! - и так далее. А этого, вашего, не надо. Переделайте. Да, и вот еще что: вы слышали, я так понял, что принята программа улучшения рода человеческого. Это значит, что в грядущих поколениях число мужчин будет в десять раз меньше числа женщин. В своих работах вы должны руководствоваться этими соотношениями. - Но ведь это же прямой подлог! - Вы это называете подлогом, а мы - профилактикой неоднозначного восприятия. - Послушайте, Полковник: у нас было прошлое, сложное, жестокое, запутанное, странное, но наше, понимаете - наше реальное прошлое! Оно у нас с вами в нашей памяти - и больше нигде! И если мы сейчас начнем его изменять сообразно нашим сегодняшним капризам и интересам, то мы неизбежно его лишимся! А дальше - больше, и кто-то решит стереть нас с вами и нарисовать что-то посимпатичнее - цветочек или бабочку. А потом будут переписывать не только историю, но и современность, и вот тогда уж точно все пойдет прахом! - Да в гробу я видел эту твою историю! Что ты там нашел-то такого, что стоит ценить и помнить? Нам сейчас предоставилась единственная возможность наконец-то привести ее в порядок! Мы вычеркнем и забудем все грабежи и глупости, все эти заговоры и революции - на кой они нужны?! Мы заново напишем все - и вот тогда это будет поистине великая история великого народа! - Кто это - мы? Вы и ваш Клерк? - Я и мой министр. - Ну представляю, что вы там напишете! Так вот, запомните: с сегодняшнего дня я тоже начинаю создавать историю! У меня хорошая память, и работаю я быстро. И я знаю, где прятать мою работу, чтобы вы-то уж ее никогда не нашли. Но я - учтите - буду свято придерживаться фактов, и когда потомки сравнят вашу стряпню и то, что было в действительности, - неужели, вы думаете, они не поймут, где правда? Вот уж точно получится бомба времени! - Вы даже не успеете пожалеть, - сказал Полковник и удалился. - Посадить его в какую-нибудь пещерку, закрыть - и пусть малюет ваши портреты, - предложил Клерк. - Нет, - сказал Полковник. - Он такое намалюет... Надо его убрать. Только сделайте это тихо - и так, чтобы я ни о чем не догадывался. А портреты - это любой сумеет. Поздним вечером этого дня, дня накануне бракосочетания Полковника и Принцессы, в Ковчеге началась и закончилась партизанская война. Отряд Физика был заперт в отдельной пещере патрулями ДИСа и почти весь перебит. У партизан было три бомбы, но одна не взорвалась. У патрулей были арбалеты. Однако Физик и один из партизан, оба раненные, прорвались и скрылись. Ночью партизан умер. Физик сумела пробраться в мастерскую Мастера. - Господи, что с вами? - ужаснулся Мастер. - Не спрашивайте, - прошептала Физик, - я не могу... - Ложитесь скорее. - Меня ищут. - Здесь не найдут, я вас спрячу. - А солнце светит сильнее, я видела... - Давайте я вас перевяжу. - Не надо, я сама. Дайте только бинт. Я не брежу, правда, сильнее. Я шла и видела. - Хорошо, хорошо, молчите. Потерпите чуть-чуть... - Больно... - Все уже. - Они всех перестреляли. Как в тире. - Молчите ради бога, вам ведь больно говорить. - Ерунда. Как в тире, понимаете? Пока мы подошли на бросок... - Держитесь мне за шею, я вас перенесу в другое место. - Так обидно - как в тире. - Все, здесь вас не найдут. - Какой-то тайник? - Не знаю, для чего это предназначалось. Я случайно наткнулся. Снаружи дверь совсем незаметна. - Здорово. Дайте воды, а? - Нельзя, наверное? - Меня же не в живот. - Если не в живот, то можно? - Можно. - Сейчас принесу. Когда Мастер вернулся с водой, Физик уже спала, разметавшись на диване. Он постоял немого над ней, прислушиваясь к дыханию, поставил стакан на столик в изголовье и вышел, прикрыв за собой секретную дверь. В мастерской он сел в кресло и задумался. Ему было о чем подумать. Под утро он задремал и увидел странный сон. На песке умирала русалочка. Он схватил ее на руки и бегом понес куда-то, где была вода, но воды там не оказалось, на всей земле не было воды, и только в одном месте посреди пустыни зияла темная воронка, и из нее тянуло сыростью, края воронки были зыбки, но он колебался только миг - и ступил на край, и сразу же песок потек под ногами, и он как мог быстро побежал вниз, чтобы упредить эту песчаную лавину, которая ринулась, нарастая, следом за ним, и уже воздуха не хватало для этого безумного бега, и он проснулся - но за какую-то долю секунды до пробуждения успел заметить - или показалось? - как там, внизу в черном зеркале воды отразилось солнце... Проснувшись, он все забыл. Когда он вошел в тайник, Физик уже не спала. - Как вы себя чувствуете? - Лучше. Только слабость. - Скоро все заживет. - Конечно. Раны пустяковые! Не понимаю, что это меня так вчера развезло. - Если это "развезло", то что значит "хорошо держаться"? - Бросьте. Что я, ребенок, чтобы меня так утешать? - Я не утешаю. - Мастер помолчал, вздохнул. - Знаете, сегодня, видимо, будет очень бурный день, поэтому я должен сказать вам одну важную вещь. Я вас люблю. - Нет, - сказала Физик. - Не говорите так. Это неправда. - Я вас люблю. Это правда. Я ничего от вас не требую. Я просто хочу, чтобы вы знали. - Зачем вы так? Я старая распутная женщина, я никогда не смогу полюбить, не смогу вам ответить... Если хотите, я буду спать только с вами, но разве в этом дело? - Нет, конечно. Не в этом. Да и этого нам, видимо, не суждено больше. Сегодня будет бурный день. - Вы что-то затеваете? - Да. Вы помните, как Пастор предложил создать новый мир? Я не понял его тогда. Понял только сейчас, этой ночью. И его слова о том, что надо измениться, радикально измениться - чтобы остаться неизменными. - Что вы задумали? - Не спрашивайте, я все равно не скажу. Я даже себе боюсь признаться, так это чудовищно. Так что даже сгоряча - не осуждайте меня, ладно? Помните, что я вас люблю. - Я, кажется, догадываюсь... Нет, не скажу. Вдруг вы задумали что-то иное, а я натолкну вас на эту мысль... Боже мой, какой это риск! Но если удастся... Я вам скажу еще кое-что, чего вы не знаете и не принимаете в расчет. Принцесса любит вас. Ее шантажируют, угрожая вас убить. Клерк растлил ее. Сегодня будет фарс бракосочетания. Она отравит Полковника - сегодня или завтра. Клерк займет его место. Его надо убить. Она безумно любит вас. Она готова на все, лишь бы вы жили. Она вас любит. Это от нее светит солнце. Церемония торжественного бракосочетания Полковника и Принцессы была продумана до мелочей. Посередине большой пещеры из фальшивого мрамора соорудили что-то вроде древнегреческого храма в миниатюре - здесь и должен был свершиться обряд. Клерк составил перечень свадебных ритуалов, из которого Полковник, смущаясь, выбросил половину ("Ей-богу, чересчур смело. В следующий раз все так и сделаем, а сейчас попроще, поскромнее, ладно?"), в спальне Полковника воздвигли громоздкую и широкую - "трехспальную", решил для себя Клерк - кровать, и специальным приказом все население Ковчега было приглашено на церемонию; исключение делалось для больных и несущих караульную службу; этим же приказом Клерк назначался приемником Пастора в сфере отправления обрядов и Главным разработчиком Новой Религии. - Не слишком ли много у меня должностей? - спросил Клерк. Полковник покровительственно похлопал его по плечу. - Вы человек молодой, - сказал он. - Справитесь. - Да просто дел накапливается невпроворот, - пожаловался Клерк. - Не знаю, за что браться. Сегодня вот... Ладно, успею. В двенадцать начало? - Да, и пожалуйста, не опаздывайте. Принцесса будет недовольна. Церемония была назначена на двенадцать, поэтому в одиннадцать народ был уже построен. На постаментах переминались с ноги на ногу закутанные в покрывала девушки, назначенные на роли античных статуй. Уцелевшие после вчерашнего ДИСовцы старались держаться в тени. Поначалу тишину нарушали негромкие разговоры, реплики, вздохи, но потом установилось тяжелое, угнетающее молчание. Принцессу любили все. Вряд ли можно понять истоки этой любви - то ли к ребенку, выросшему у всех на глазах, то ли к символу невозвратимого прошлого, то ли к жертве (это интуитивно понимали, несмотря на пропагандистскую трескотню, все до единого) тех самых сил, которые гнетут их самих, то ли к человеку, который, имея в силу традиций массу привилегий, никогда не пользуется ими, - но, так или иначе, у каждого в душе горел крохотный светлячок горькой, ностальгической любви, и если бы не яркий парадный свет ламп и прожекторов, можно было бы увидеть, как эти светлячки, сливаясь, заставляют гореть солнце... Полковник и Принцесса подошли к храму с разных сторон. Свиту Полковника составляли два рыцаря в латах, наспех склепанных из дюралюминия, свиту Принцессы - две девушки, наряженные пастушками (а не наядами, как хотел Клерк). Полковник был в парадном мундире с новыми орденами, включая раздобытый где-то орден Подвязки, Принцесса - в простом белом платье с ниткой жемчуга на шее. Полковник попытался было выразить пожелания насчет свадебного наряда Принцессы, но наткнулся на взгляд, полный такого холодного презрения, что повторять опыт не решился. Они встретились между колоннами храма и остановились, не зная, что делать дальше. По сценарию, к ним должен был подойти Клерк и после торжественной речи провозгласить их мужем и женой. Но Клерка почему-то не было на месте. Его не было минуту, две, пять; все ждали. Потом земля дрогнула, погасли лампы, и по ушам ударил приглушенный камнем, но все еще упругий звук недалекого взрыва. Как это ни поразительно, молчание продолжалось. Конечно, кто-то вскрикнул от неожиданности, завизжала одна из девушек-статуй, ее сняли с постамента и успокоили, прозвучали возгласы недоумения и растерянности, - но вскоре все стихло, и было слышно, как с потолка пещеры текут струйки соли. Может быть, паника возникла бы, наступи полная темнота, но темноты не было, стояли сумерки наподобие вечерних, и все, подняв головы, увидели солнце. Но никто еще не знал, что это такое. Прошло, наверное, минут десять-пятнадцать, но ничего не менялось. Все так же стояли люди, все так же царило молчание, нарушаемое только каким-то неживым шуршанием и поскрипыванием, да изредка кто-то принимался кашлять, и так же сумеречно светило солнце, и Принцесса обводила глазами лица
в начало наверх
стоящих вокруг людей и все искала, не находя, - и вдруг Полковнику стало жутко, немыслимо жутко, и он, еще ничего не зная, понял, что погиб, что он уже мертв, даже более чем мертв, и стал пятиться, пригибаясь и прячась за колоннами, и больше всего на свете ему хотелось сейчас повернуться и побежать, вот только повернуться он никак не мог... И в этот момент раздались шаги. Кто-то шел неровной, прерывающейся походкой, тяжело дыша, и люди расступились перед ним и пропустили его, он вышел на середину и вдруг упал - упал бы, не подхвати его под руки - да, его подхватили под руки и посадили спиной к постаменту, на котором стояла раньше девушка-статуя, и Принцесса вдруг оказалась на коленях перед ним, потому что это был Мастер, и Мастер открыл глаза и увидел ее, и улыбнулся ей, и что-то сказал, но что - она не поняла. Откуда-то в ее руках оказалась фляжка с водой, и она стала лить воду на плотно сжатые губы, он приоткрыл рот и несколько раз глотнул, и снова сказал, теперь уже понятно: "Тепло и свет... Все, что мы есть - это тепло и свет. Иначе нельзя". - Что вы сделали? - спросил кто-то рядом с Принцессой, она не оглянулась, а Мастер, не открывая глаз, проговорил: - Я его взорвал. Все наши бомбы... Тогда Принцесса повернула голову и встретилась глазами с Физиком. - Он взорвал реактор, - прошептала Физик. - Зачем? - одними губами спросила Принцесса. - Чтобы вся надежда была только на солнце, - сказала Физик. - А солнце горит от любви... Боже мой, - спохватилась Физик, - он же жутко радиоактивный! Отойдите все! - крикнула она. - Отойдите еще, еще дальше! И ты отойди, - сказала она Принцессе. - Отойди, это же опасно. - Нет, - сказала Принцесса. - Я с ним. Физик вынула из нагрудного кармана Мастера похожий на авторучку предмет, сняла колпачок и поднесла к глазам открывшийся индикатор. - Все, - сказала она. - Безнадежно. - Когда? - спросила Принцесса. - Не больше суток, - сказала Физик. - Он будет сильно мучиться? - Да, - сказала Физик. - Сильно. Принцесса, стоя на коленях, кончиками пальцев провела по щеке Мастера, по губам его, по векам, смахнула капли пота, выступившие на лбу, потом сняла со своего пальца темный, старинной работы перстень, отвинтила камень и извлекла из тайника крупный желтоватый кристалл. Физик молча смотрела на нее. Принцесса бросила кристалл во фляжку, встряхнула ее несколько раз и поднесла к губам Мастера. Мастер жадно выпил воду. Принцесса отложила фляжку, наклонилась над Мастером и сказала: - Я люблю тебя. Я всю жизнь люблю тебя. Ты мой. Слышишь: ты мой. Я тебя люблю. - И она поцеловала его в губы. Она поцеловала его, а потом медленно отстранилась, вгляделась в его лицо и провела по нему ладонью - сверху вниз. И сразу же встала на ноги. - Он умер, - громко сказала она. - Я дала ему яд. Я люблю его, я мечтала о счастье с ним, но мне пришлось дать ему яд, чтобы он умер без мук. Я люблю его, потому что нет больше людей с такой огромной душой, он вкладывал ее во все, что делал, вкладывал щедро, не жалея, и теперь, не пожалев, всю ее вложил в нас с вами - и вот в это солнце, которое будет отныне греть нас и светить нам... Он обманул нас всех, он обманул саму нашу сущность, и теперь, чтобы не замерзнуть, чтобы жить, мы вынуждены будем любить друг друга, изо всех сил любить, и через сто поколений мы, может быть, научимся любить друг друга так, как мы того заслуживаем... И стало светлее... - Он тоже любил вас, - сказала Физик. - Он просил меня сказать это вам... если он сам не сможет. Стало еще светлее; свет из голубовато-сумеречного становился белым с розоватым оттенком, таким он бывает только в то короткое мгновение, когда из-за горизонта показывается самый краешек солнечного диска; ропот пробежал по толпе, все смотрели то на солнце, то на Принцессу и Физика, стоящих рядом, взявшись за руки. И вдруг кто-то громко захохотал. Хохотал Клерк. Он стоял, придерживаясь рукой за колонну храма, и хохотал, не в силах остановиться. Хохот сгибал его пополам, он пытался что-то сказать, но не мог, а только повизгивал. На голове его была тирольская шляпа Художника - зеленая, с перышком. Он был пьян. Наконец, речь вернулась к нему. - Ну ты даешь! - простонал он. - Любовь! Ты бы рассказала лучше чем мы с тобой занимались, как я задирал тебе юбку, как ты... Резкий звук выстрела прервал его. Клерк выгнулся назад, заскреб руками по спине, будто пытаясь вытащить пулю, и рухнул между колоннами. - Меня? - прохрипел он. - Зачем? (Вот ведь вопрос! В самом деле: что двигало Полковником? Прозрение, ревность, расчет? Все вместе? Или нечто иное? Как говорится, "не знаем и не узнаем". Да и знал ли это сам Полковник?) Полковник стоял над все еще шевелящимся Клерком, держа в правой руке пистолет, а левой делая какие-то приглашающие жесты. - Любите! - наконец, закричал он. - Меня любите! Вы должны любить меня, только меня, слышите, вы! Меня! Беззаветно, преданно! Как солнце, как мать, как жизнь, больше жизни! Я всегда хотел вам только добра! Любите меня! - Тебя? - спросила негромко Принцесса, но все ее услышали. - Тебя, значит... - и она медленно двинулась на Полковника. И все так же медленно, сами, может быть, не осознавая того, двинулись на него. И с каждым их шагом солнце светило слабее и слабее, и подступила тьма, и Полковник задохнулся от хлынувшей вдруг на него ненависти. - Не подходи! - завизжал он. Но и в почти полной тьме он видел, как подступает к нему все ближе и ближе стена тел, смыкается вокруг, и тогда, выставив пистолет перед собой, он стал стрелять, но вспышки выстрелов выхватывали то же самое: приближающуюся стену тел... Потом выстрелы смолкли, и, покрывая все прочие звуки, завыла сирена... Сирена выла долго, очень долго, но вот замолчала и она. В Ковчеге воцарилась тишина и тьма. Камень стен понемногу отбирал тепло у воздуха. Потом... Потом робко, мерцая, засветилось солнце. Оно постепенно, медленно, по каплям набирало силу, светило ярче, ярче, еще ярче, нестерпимо ярко... И больше не гасло. Вот и все, дорогая. Прощайте. Хотя, может быть, я напишу вам еще раз. Будьте счастливы. 31.10.84. ПИСЬМО ШЕСТОЕ Здравствуй, Оля! Я прощаюсь - теперь уже окончательно. Мне нужно продолжать поиски - ведь если не здесь, то где-то ты должна меня ждать. Чтобы было понятно, попробуй вспомнить - хотя едва ли: (здесь густо замазано чернилами, слова разобрать невозможно). Ты училась в шестом, когда я закончил школу. Но призвали меня не в пехоту, как везде, а в пограничники, да еще попал на восточную границу, да еще в такое время... А в нашем мире мы встретились и полюбили друг друга. И, наверное, это правильно, потому что во всех остальных мирах, где я побывал, мы с тобой живем в мире и любви. Но в нашем мире произошло вдруг такое, что теперь мне приходится скитаться по всем прочим мирам - в поисках тебя. В первую секунду здесь, в вашем мире, мне показалось, что я достиг цели. Потом понял - нет. Ты счастлива с ним, и не знаю, кем надо быть, чтобы в вашу жизнь вмешаться. Поэтому я иду дальше. Маму, которая все эти пятнадцать лет продолжала меня ждать, я недавно похоронил. Здесь мне делать уже нечего, и рана моя зажила. Прощай. И еще, последнее. Чтобы не было сомнений, оставляю тебе стихотворение Блока (у нас он умер не в 1916-м, а в 1921-м), которого ты не знаешь и знать не можешь: Вы предназначены не мне. Зачем я видел Вас во сне? Бывает сон - всю ночь один: Так видит Даму паладин, Так раненому снится враг, Изгнаннику - родной очаг, И капитану - океан, И деве - розовый туман... И сам не знаю, для чего Сна не скрываю моего, И слов, и строк, ненужных Вам, Как мне, - забвенью не придам. Вот и все. Теперь - совсем все. Никак не могу поставить точку. Прощайте. Хоть изредка вспоминайте все это. И пожелайте мне удачи. Прощайте. 6.01.85.

ВВерх