UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

   Святослав ЛОГИНОВ

  ЦИРЮЛЬНИК




Всю ночь Гийома Юстуса мучили кошмары, и утром он проснулся с тяжелой
головой. Комната была полна дыма, забытый светильник  чадил  из  последних
сил, рог, в который была заключена лампа, обуглился и скверно вонял. Юстус
приподнялся на постели, задул лампу. Не  удивительно,  что  болит  голова,
скорее следует изумляться, что он вообще не сгорел  или  не  задохнулся  в
чаду. Хорошо еще, что ставень плотно закрыт, и свет на улицу не  проникал,
иначе пришлось бы встретить утро в тюрьме: приказ магистрата,  запрещающий
жечь по ночам огонь,  соблюдается  строго,  а  караул  всегда  рад  случаю
вломиться среди ночи в чужой дом.
Юстус распахнул окно,  вернулся  в  постель  и  забрался  под  теплое
одеяло. Он  был  недоволен  собой,  такого  с  ним  прежде  не  случалось.
Возможно, это  старость;  когда  человеку  идет  пятый  десяток,  слова  о
старости перестают быть кокетством и превращаются  в  горькую  истину.  Но
скорее всего, его просто выбил из колеи таинственный господин Анатоль.
Слуга Жером неслышно вошел в  комнату,  поставил  у  кровати  обычный
завтрак Юстуса - тарелку сваренной на воде овсяной каши  и  яйцо  всмятку.
Юстус привычно кивнул Жерому, не то здороваясь, не то благодаря.  Есть  не
хотелось,  и  Юстус  ограничился  стаканом  воды,  настоянной  на   ягодах
терновника.
Город за окном постепенно просыпался. Цокали копыта лошадей, скрипели
крестьянские телеги, какие-то женщины, успевшие повздорить с утра,  громко
бранились,  и  ссору  их  прекратило   только   протяжное   "берегись!..",
донесшееся из окон верхнего этажа. Кумушки,  подхватив  юбки,  кинулись  в
разные стороны, зная по опыту, что вслед за этим криком им на головы будет
выплеснут ночной горшок.
Книга, которую Юстус собирался читать вечером, нераскрытой лежала  на
столике. Такого с ним тоже еще не бывало. Вечер без книги и утро без  пера
и бумаги! Господин Анатоль здесь ни при чем,  это  он  сам  позволил  себе
распуститься.
Юстус рассердился и встал, решив в наказание за леность  лишить  себя
последних минут утренней неги. Едва он успел одеться, как  Жером  доложил,
что мэтр Фавори дожидается его.
Мэтр Фавори был модным цирюльником. Он  редко  стриг  простых  людей,
предоставив это ученикам, за собой же оставил  знатных  клиентов,  которых
обслуживал на дому. Кроме того, он контрабандой  занимался  медициной:  не
дожидаясь указаний врача, пускал больным кровь,  вскрывал  нарывы  и  даже
осмеливался судить о внутренних болезнях. Вообще-то Гийом Юстус обязан был
пресечь  незаконный  промысел  брадобрея,  но  он  не  считал  это   столь
обязательным. Рука у молодого человека была твердая,  и  вряд  ли  он  мог
натворить много бед. К тому же мэтр Фавори прекрасно умел держать себя. Он
был обходителен, нагловато вежлив и вот  уже  третий  год  ежедневно  брил
Юстуса, ни разу не заикнувшись о плате.
Мэтр  Фавори  ожидал  Юстуса  в  кабинете.  На  большом  столе   были
расставлены медные тазики, дымилась паром чаша с горячей  водой  и  острым
стальным блеском кололи глаза приготовленные бритвы. Юстуса всегда смешила
страстишка цирюльника раскладывать на столе много больше инструментов, чем
требуется для работы. Хотя бритвы у мэтра Фавори были хороши.
Юстус уселся в кресло; Фавори, чтобы не замарать кружевной  воротник,
накинул ему на грудь фартук, молниеносно взбил  в  тазике  обильную  пену,
выбрал бритву и  приступил  к  священнодействию.  Прикосновения  его  были
быстры и легки, кожа словно омолаживалась от острого касания бритвы. Юстус
закрыл  глаза  и  погрузился   в   сладостное   состояние   беспомощности,
свойственное  людям,  когда  им  водят  по  горлу  смертоносно  отточенной
бритвой. Голос Фавори звучал издалека, Юстус привычно не  слушал  его.  Но
тут его ушей коснулось имя, которое заставило мгновенно насторожиться:
-  ...господин  Анатоль  сказал,  что  жар  спадет,  и  рана   начнет
рубцеваться. Я был с утра в палатах,  любопытно,  знаете...  И  что  же?..
Монглиер спит, лихорадка отпустила,  гангрены  никаких  следов.  Если  так
пойдет и дальше, то послезавтра Монглиер снова сможет  драться  на  дуэли.
Кстати, никто из пациентов господина Анатоля не умер этой ночью, а ведь он
их отбирал единственно из тех, кого наука признала безнадежными...
- Их признал неизлечимыми я, а не наука, - прервал брадобрея Юстус, -
человеку же свойственно совершать ошибки. Наука, кстати, тоже  не  владеет
безграничной истиной. Иначе ученые были бы не нужны, для  лечения  хватало
бы цирюльников.
- Вам  виднее,  доктор,  но  в  коллегии  нам  говорили  нечто  прямо
противоположное. Ученейший доктор Маринус объяснял, что  в  задачи  медика
входит изучение вполне совершенных трудов Галена и Гиппократа и наблюдение
на их основе больных. Аптекари должны выполнять действия терапевтические и
наблюдать выполнение диеты. Цирюльники же обязаны заниматься manus  opera,
сиречь оперированием, для чего следует иметь тренированную руку и  голову,
свободную  от  чрезмерной  учености.  Таково  распределение  сословий   во
врачебном цехе, пришедшее от древних...
- Во времена Гиппократа не было цирюльников! - не выдержал Юстус, - и
Гален, как то явствует из его сочинений, сам обдирал своих  кошек!  Доктор
Маринус - ученейший осел, из-за  сочинений  Фомы  и  Скотта  он  не  может
разглядеть Галена, на которого так храбро ссылается! Если  даже  поверить,
что великий пергамец знал о человеке все, то и в этом случае за тысячу лет
тысяча безграмотных переписчиков извратила всякое его слово!  К  тому  же,
небрежением скоттистов многие труды Галена утеряны, а еще больше появилось
подложных, - прибавил Юстус, слегка успокаиваясь.
- Господин доктор! - вскричал  мэтр  Фавори,  -  заклинаю  вас  всеми
святыми мучениками: будьте  осторожны!  Я  еще  не  кончил  брить,  и  вы,
вскочив, могли лишиться щеки, а то и самой жизни. Яремная вена...
- Я знаю, где проходит яремная вена, - сказал Юстус.
Фавори в молчании закончил бритье  и  неслышно  удалился.  Он  хорошо
понимал,  когда  можно  позволить  себе  фамильярность,  а  когда  следует
незамедлительно исчезнуть. Юстус же, надев торжественную  лиловую  мантию,
отправился в отель Святой Троицы. Идти было недалеко, к  тому  же  сточные
канавы на окрестных улицах совсем недавно иждивением  самого  Юстуса  были
покрыты каменным сводом, и всякий мог свободно пересечь улицу,  не  рискуя
более утонуть в нечистотах.
Отель Святой Троицы располагался сразу за городской стеной, на берегу
речки. Четыре здания соприкасались углами,  образуя  маленький  внутренний
дворик. В одном из домов были тяжелые, окованные  железом  ворота,  всегда
закрытые, а напротив ворот во дворе устроен спуск к  воде,  чтобы  удобнее
было полоскать постельное белье и замывать  полотно,  предназначенное  для
бинтования ран. Отель Святой Троицы стоял отдельно от  других  домов,  все
знали, что здесь больница, и прохожие, суеверно крестясь,  спешили  обойти
недоброе место стороной.
Под навесом во дворе лежало всего пять тел: за ночь  скончалось  трое
больных, да возле города были найдены трупы двух бродяг, убитых, вероятно,
своей же нищей братией. Юстус ожидал в этот день  найти  под  навесом  еще
четверых, но вчера поутру их забрал себе господин Анатоль,  и,  как  донес
мэтр Фавори, все они остались живы.
Юстус совершил обычный обход палат. Все было почти как в  былые  дни,
только исчезли взгляды больных, обращенные на него со страхом и  ожиданием
чуда. У молвы  длинные  ноги,  чуда  теперь  ждут  от  господина  Анатоля.
Вероятно, они правы, господин Анатоль действительно творит чудеса.
Сначала Юстус не хотел один смотреть вызволенных у смерти больных, но
господина Анатоля все еще не было, и  Юстус,  махнув  рукой  на  сословные
приличия, и без того  частенько  им  нарушаемые,  отправился  в  отдельную
палату.
Брадобрей был прав: четверо отобранных господином Анатолем больных не
только не приблизились к Стигийским топям, но и явно  пошли  на  поправку.
Монглиер - бретер и, как поговаривали, наемный убийца, получивший  недавно
удар ножом в живот, - лежал закрыв глаза, и притворялся спящим. Он  должен
был умереть еще вечером, но  все  же  был  жив,  хотя  дыхание  оставалось
прерывистым, а пульс неполным. Состояние  его  по-прежнему  представлялось
очень тяжелым, но то, что уже  произошло,  повергало  в  изумление.  Ни  у
древних, ни у новейших авторов нельзя найти ни одного упоминания  о  столь
быстром и непонятном улучшении.
Остальные трое больных представляли еще более отрадную картину.
Нищий, переусердствовавший в изготовлении  язв  и  получивший  вместо
фальшивой  болячки  настоящий  антонов  огонь,  выздоровел  в  одну  ночь,
воспаление прекратилось, язва начала рубцеваться.
Золотушный мальчишка, сын бродячего сапожника,  день  назад  лежавший
при последнем издыхании, прыгал  на  тюфяке,  а  при  виде  Юстуса  замер,
уставившись на шелковую мантию доктора. Осматривать себя он не  дал  и  со
страху забился под тюфяк.
Четвертый больной - известный в городе ростовщик, богач  и  сказочный
скареда, решивший лучше лечь  в  больницу,  чем  переплатить  докторам  за
лечение, - страдал острым почечным воспалением. Его вопли в течение недели
не давали покоя обитателям отеля Святой троицы.  Теперь  же  он  сидел  на
постели, наполовину прикрытый одеялом, и при виде доктора закричал,  грозя
ему скрюченным хизагрой пальцем:
-  Не  вздумайте  утверждать,  будто   применили   какое-то   дорогое
лекарство! Вы не выжмете из меня ни гроша! Господин Анатоль обещал  лечить
меня даром! Что, любезный, не удалось ограбить бедного старика?
Юстус повернулся и, не говоря ни слова, вышел. Ростовщик ударил его в
самое больное место: господин Анатоль не брал денег за лечение, а огромные
гонорары Гийома  Юстуса  вошли  в  поговорку  у  местной  знати.  Конечно,
господин Анатоль прав - грешно наживаться на страданиях ближних,  но  ведь
для бедных есть больница, а за удовольствие видеть врача у себя дома  надо
платить. Еще Аристофан заметил: "Вознаграждения нет, так и лечения нет". К
тому же, это единственный способ заставить богачей  заботиться  о  бедных.
Город  выделяет  средства  скупо,  и  почти  все  улучшения   в   больнице
произведены за счет "корыстолюбивого" доктора. Этого даже господин Анатоль
не сможет отрицать.
Господин Анатоль сидел в кабинете Юстуса. Доктора уже не удивляло  ни
умение молодого коллеги всюду принимать непринужденную небрежную позу,  ни
его смехотворный костюм.  Одноцветные  панталоны  господина  Анатоля  были
такими широкими, что болтались на ногах и  свободно  свисали,  немного  не
доставая до низких черных башмаков.  Одноцветный  же  камзол  безо  всяких
украшений не имел даже шнуровки и застегивался на  круглые  костяшки.  Под
камзолом виднелось что-то вроде колета или обтягивающей венгерской куртки,
но, как разузнал мэтр Фавори, короткое и без рукавов. Только рубашка  была
рубашкой, хотя и на ней нельзя было найти ни вышивки, ни клочка кружев, ни
сплоенных  складок.  Сначала  наряд  господина  Анатоля  вызвал  в  городе
недоумение, но теперь к  нему  привыкли,  и  некоторые  щеголи,  к  вящему
неудовольствию портных, даже начали подражать ему. Ни шпаги, ни кинжала  у
господина Анатоля не было, к оружию он относился с презрением.
- Приветствую высокоученого доктора! - оживился господин Анатоль  при
виде Юстуса. - В достаточно ли равномерном смешении находятся сегодня соки
вашего тела?
- Благодарю, - отозвался Юстус.
- Вы долго спали, - продолжал господин  Анатоль,  -  я  жду  вас  уже
двадцать минут. Излишний сон подобен смерти, не так ли?
- Совершенно верно, - Юстус решил не объяснять господину Анатолю, что
он уже вернулся с обхода. - Если вы готовы, мы могли бы пройти в палаты.
- Следовать за вами я готов всегда!
Молодой человек поднялся и взял со спинки кресла белую  накидку,  без
которой не появлялся в больнице. Юстус никак не мог определить,  что  это.
На мантию не похоже, на белые одеяния древних -  тем  более.  Немного  это
напоминало шлафрок, но куцый и жалкий. Господин Анатоль  облачился  и  они
отправились в общие палаты.
Там их ждало совсем иное зрелище, нежели в  привилегированной  палате
господина Анатоля, где каждому пациенту  полагалась  отдельная  кровать  и
собственный тюфяк.  В  первом  же  помещении  их  встретила  волна  такого
тяжелого смрада, что  пришлось  остановиться  и  переждать,  пока  чувства
привыкнут к дурному воздуху. На кроватях не  хватало  места,  тюфяки  были
постелены даже поперек прохода, и их приходилось перешагивать.
- Лихорадящие, - кратко пояснил Юстус.
Господин Анатоль уже бывал здесь  раньше  и  теперь  чувствовал  себя
гораздо  уверенней.  Он,  не  морщась,  переступал  тела  больных,   возле
некоторых останавливался, спрятав руки за спину, наклонялся  над  лежащим.
Тогда пациент, если он был в  памяти,  приподымался  на  ложе  и  умоляюще
шептал:
- Меня, возьмите меня...
Однако, на этот раз господин Анатоль не выбрал никого. Он лишь иногда
распахивал свой баульчик и, выбрав нужное лекарство, заставлял страдающего
проглотить порошок или маленькую белую лепешечку.  Порой  он  извлекал  на
свет ювелирной работы стеклянную трубку  со  стальной  иглой  на  конце  и

 
в начало наверх
впрыскивал лекарство прямо в мышцу какому-нибудь счастливцу. Впрочем, некоторые больные отказывались от подозрительной помощи господина Анатоля, и тогда он, пожав плечами, молча шел дальше. А Юстус вдруг вспомнил, как горячился господин Анатоль в таких случаях в первые дни после своего появления. Что же, время обламывает всех. Разве сам он прежде позволил бы кому-нибудь распоряжаться в своих палатах? Особенно такому малопочтенному лицу, каким представлялся господин Анатоль. Молодой человек не походил на врача, он не говорил по-латыни, весело и некстати смеялся, порывисто двигался. Не было в нем степенной важности, отличающей даже самых молодых докторов. Ведь именно уверенность в своем искусстве внушает пациенту доверие к врачу. Главное же - господин Анатоль боялся больных. Юстус ясно видел это и не мог себе этого объяснить. Но сейчас скептические мысли оставили старого эскулапа. Он наблюдал, как от лепешечек и порошком господина Анатоля спадает жар, утихают боли, как умирающие возвращаются к жизни и болящие выздоравливают. Это восхищало, как чудо и было столь же непонятно. Сомнения вернулись лишь после того, как господин Анатоль наотрез отказался идти в палату чесоточных. Юстус, который уже был там сегодня, не стал настаивать, и они вместе двинулись туда, где четверо спасенных ожидали своего избавителя. Господин Анатоль первый вошел в палату и вдруг остановился в дверях. - Где больные? - спросил он, повернувшись к Юстусу. Юстус боком протиснулся мимо замершего Анатоля и оглядел палату. Два тюфяка были пусты, в помещении находились только Монглиер и ростовщик. Монглиер на этот раз действительно спал, а меняла лежал, натянув одеяло до самого подбородка, и мелко хихикал, глядя на вошедших. - Удрали! - объявил он наконец. - Бродяга решил, что язва уже достаточно хороша для его промысла, и сбежал. И мальчишку с собой увел. - Идиоты! - простонал господин Анатоль. - Лечение не закончено, а они вздумали бродяжничать! Это же самоубийство, стопроцентная вероятность рецидива! Вы-то куда смотрели? - повернулся он к старику. - Надо было остановить их. - А мне что за дело? - ответил тот. - Так еще и лучше, а то лежишь рядом с вором. Да и по мальчишке небось виселица давно плачет. Господин Анатоль безнадежно махнул рукой и, достав из баульчика трубку с иглой, склонился над лежащим Монглиером. После осмотра и процедур они вернулись в кабинет. Господин Анатоль сбросил накидку, расположился в кресле и, дотянувшись до стола, двумя пальцами поднял лист сочинения, над которым накануне собирался работать Юстус. - Можно полюбопытствовать? Некоторое время господин Анатоль изучал текст, беззвучно шевеля губами, а потом вернул его и, вздохнув, сказал: - Нет, это не для меня. Не объясните ли неграмотному, чему посвящен ваш ученый труд? Признание Анатоля пролило бальзам на раны Юстуса. Уж здесь-то, в том малом, что создал он сам, он окажется впереди всемогущего господина Анатоля!.. Кстати, как это врач может не знать латыни? Преисполнившись гордости, Юстус начал: - Трактат толкует о лечебных свойствах некоего вещества. Чудесный сей состав может быть получен калением в керотакисе известных металлургам белых никелей. Летучее садится сверху и называется туцией. Свойства туции, прежде никому не известные, воистину изумительны. Смешавши мелкий порошок с протопленным куриным салом и добавив для благовония розового масла, я мазал тем старые язвы и видел улучшение. Раны мокнущие присыпал пудрой, из туции приготовленной, и они подсыхали и рубцевались. Туция, выпитая с водою чудесных источников, утишает жар внутренний и помогает при женской истерии. Господин Анатоль был растерян. Не знаю такой туции, - признал он. - И вообще, никель не бывает белым. Юстус поднялся и выложил на стол сосуд с туцией, скляницу с мазью и осколок камня. - Ничего удивительного нет, - сказал он, - потому что я первый изучил это тело. А вот - белый никель, или, в просторечии, обманка. Лицо господина Анатоля прояснилось. Он высыпал на ладонь немного порошка, растер его пальцем. - Ах вот оно что! - воскликнул он. - А я уж подумал... Только это не никель, а цинк. Кстати, он внутрь не показан и от истерии не помогает, разве что в качестве психотерапевтического средства. Тоже мне, нашли панацею - цинковая мазь! Господин Анатоль нырнул в баульчик, вытащил крохотную баночку и протянул ее Юстусу. Баночка была полна белой мази. Юстус поддел мизинцем немного и, не обращая внимания на удивленный взгляд господина Анатоля, попробовал на вкус. На зубах тонко заскрипело, потом сквозь обволакивающую приторность незнакомого жира пробился чуть горчащий вкус туции. С помрачневшем лицом Юстус вернул баночку. - Я упомяну в трактате о вашем первенстве в этом открытии, - сказал он. - Право, не стоит, - Анатоль дружелюбно улыбнулся, - к тому же... - он не договорил, махнул рукой и повторил еще раз: - Ей-богу, не стоит. Юстус убрал со стола лекарства и рукопись, а потом негромко напомнил: - Сегодня операционный день. Не желаете ли присутствовать? В операционной царила немилосердная жара. Стоял запах сала от множества дешевых свечей, жаровня наполняла комнату синим угарным дымом. Цирюльники - мэтр Фавори и приезжий эльзасец мастер Базель готовили инструменты. Базель говорил что-то вполголоса, а мэтр Фавори слушал, презрительно оттопырив губу. Аптекарь, господин Ришар Детрюи, примостился в углу, взирая на собравшихся из-под насупленных седых бровей. Предстояло три операции, первый больной уже сидел в кресле около стола. Это был один из тех ландскнехтов, которых недавно нанял магистрат для службы в городской страже. Несколько дней назад он получил рану во время стычки с бандитами, и теперь левая нога его на ладонь выше колена была поражена гангреной. Наемник сидел и разглядывал свою опухшую, мертвенно-бледную ногу. От сильного жара и выпитого вина, настоянного на маке, взгляд его казался отсутствующим и тупым. Но Юстус знал, что солдат страдает той формой гангрены, при которой человек до самого конца остается в сознании и чувствует боль. И ничто, ни вино, ни мак не смогут эту боль умерить. Господин Анатоль, вошедший следом, брезгливо покрутил носом и пробормотал как бы про себя: - Не хотел бы я, чтобы мне вырезали здесь аппендикс. Квартирка как раз для Диогена. Врач-философ подобен богу, не так ли? - спросил он громко. Юстус не ответил. Последним в помещении появился доктор Агель. Это был невысокий полный старик с добрым домашним лицом. Он и весь был какой-то домашний, даже докторская мантия выглядела на нем словно уютный ночной халат. Доктора Агеля любили в городе, считая врачом особо искусным в женских и детских болезнях, и, пожалуй, один только Юстус знал, сколько людей отправил на тот свет этот добряк, назначавший кровопускания при лихорадках и иных сухих воспалениях. Больного положили на стол и крепко привязали. В правую руку ему дали большую палку. - Жезл вращайте медленно и равномерно, - степенно поучал доктор Агель. Солдат попытался вращать палку, но пальцы не слушали его. Тогда он закрыл глаза и забормотал молитву. Юстус склонился над больным. Господин Анатоль тоже шагнул вперед. - Здесь обязательно нужен общий наркоз, - испуганно сказал он. Юстус не слушал. Им уже овладело то замечательное состояние отточенности чувств, благодаря которому он успешно проводил сложнейшие операции. И только потом горячка и операционная гангрена уносили у него половину пациентов. Юстус взял узкий, похожий на бритву нож и одним решительным движением рассек кожу на еще не пораженной гангреной части ноги. Комнату наполнил истошный, сходящий на визг вопль. Далее начался привычный кошмар большой операции. Солдат рвался, кричал, голова его моталась по плотной кожаной подушке, он отчаянно дергал ремни, стараясь освободить руки с намертво зажатой в побелевших пальцах палкой. Господин Анатоль что-то неслышно бормотал сзади. А Юстус продолжал работать. Рассеченные мышцы округлыми буграми вздувались у основания бедра, мелкие артерии вспыхивали фонтанчиками крови. Наконец, обнажился крупнейший сосуд бедра - ответвление полой вены. Он туго пульсировал под пальцами, напряженный, болезненный. Перерезать его - значит дать пациенту истечь кровью. - Железо! - крикнул Юстус. Тут же откуда-то сбоку подсунулся мэтр Фавори с клещами, в которых был зажат багрово-светящийся штырь. Железо коснулось зашипевшего мяса, вена сморщилась и опала, крик пресекся. В нахлынувшей тишине нелепо прозвучал голос доктора Агеля, державшего больного за свободную руку: - Пульс ровный. Юстус быстро перерезал сосуды и оставшиеся волокна, обнажил живую розовую кость и шагнул в сторону, уступая место мастеру Базелю, ожидавшему с пилой в руках своей очереди. Мастер согнулся над столом и начал пилить кость. Безвольно лежащее тело дернулось, наемник издал мучительный булькающий хрип. Базель торопливо пилил, снежно-белая костяная стружка сыпалась из-под зубьев и мгновенно намокала алым. Наемник снова кричал тонким вибрирующим голосом, и в этом крике не было уже ничего человеческого, одна сверхъестественно огромная боль. Детрюи ненужно суетился около стола, отирая несчастному влажной губкой пот со лба. Доктор Агель сидел, положив для порядка пальцы на пульс больному, и поглядывал в окошко, за которым виднелись круглые башенки городской стены. И тут... Крик снова резко пресекся, тело ландскнехта изогнула страшная судорога, потом оно вытянулось и обмякло. Белые от боли глаза остекленели. - Пульс пропал, - констатировал доктор Агель. Он помолчал немного и добавил: - Аминь. "Как же так? - Юстус непонимающим взглядом обвел собравшихся. - Зачем, в таком случае, все они здесь? Милая тупица доктор Агель, цирюльники, аптекарь со своим негодным вином, он сам наконец?.." Странный звук раздался сзади - то ли икание, то ли бульканье. Там у стенки скорчился господин Анатоль. Господину Анатолю было худо. Но он быстро справился с собой и поднялся на ноги, пристально глядя в лицо Юстусу. Юстус молча ждал. - Муж прекрасный и добрый! - истерически выкрикнул господин Анатоль. - Мясником вам быть, а не доктором! Молодой человек выбежал из комнаты. Юстус медленно вышел следом. В свой кабинет Юстус вернулся совершенно разбитым. Во рту сухо жгло, ноги гудели и подкашивались, и, что хуже всего, дрожали руки. Две операции пришлось передать другим, и мэтр Фавори, вероятно, режет сейчас этих бедняг под благожелательным присмотром доктора Агеля. Ну и пусть, он тоже не железный, к тому же врач не обязан сам делать операции, для этого есть цирюльники. Юстус поднялся, отомкнул большим ключом сундук, стоящий у стены, двумя руками достал из его глубин костяной ларец. Гомеопатия учит нас, что избыток желтой желчи вполне и безо всяких лекарств излечивается здоровым смехом. Поднятие же черной желчи следует врачевать спокойным созерцанием. Ничто так не успокаивало доктора Юстуса, как редкостное сокровище, хранящееся в ларце. Осторожно, один за другим Юстус раскладывал на черном бархате скатерти потускневшие от времени медные ножи, долота, иззубренные ударами о кость, погнувшиеся шила, пилу со стершимися зубьями. Странно выглядела эта утварь, отживший свое инструмент на роскошной бархатной ткани. И все же для Юстуса не было вещи дороже. В ларце хранились инструменты Мондино ди Люцци, великого итальянца, воскресившего гибнущую под властью схоластов анатомию, первого доктора, отложившего книгу, чтобы взять в руки скальпель. Скрипнула дверь, в кабинете появился мэтр Фавори. Перехватив удивленный взгляд Юстуса, он поспешил объяснить: - Я уступил свое место мэтру Боне. У старика много детей и мало клиентов. Пусть немного заработает. Это было очень похоже на обычные манеры модного цирюльника, не любившего больничные операции, так как за них, по его мнению, слишком мало платили. Фавори подошел к Юстусу и, наклонившись, произнес: - Монглиер умер. - Как? - быстро спросил Юстус. - Ему перерезали горло. Вероятно, убийцы влезли в окно. Скотина ростовщик уверяет, что спал и ничего не видел. Врет, конечно.
в начало наверх
Юстус тяжело задумался. Мэтр Фавори некоторое время ожидал, разглядывая разложенные на скатерти инструменты. Ему было непонятно, что делает здесь этот никуда не годный хлам, но он боялся неосторожным замечанием вызвать вспышку гнева у экспансивного доктора. Наконец он выбрал линию поведения и осторожно заметил: - Почтенная древность, не правда ли? Нынче ими побрезговал бы и плотник. - Это вещи Мондино, - отозвался Юстус. - Да ну? - изумился брадобрей. - Это тот Мондино, что написал "Введение" к Галену? И он работал таким барахлом? - глаза Фавори затянулись мечтательной пленкой, он продолжал говорить как бы про себя: - Жаль, что меня не было в то время. С моими методами и инструментом я бы затмил всех врачей того времени... - Вы остались бы обычным цирюльником, - жестко прервал его Юстус. - Возможно, поначалу вам удалось бы удивить ди Люцци и даже затмить его в глазах невежд, но все же Болонец остался бы врачом и ученым, ибо он мыслит и идет вперед, а вы пользуетесь готовым. И звание здесь ни при чем. В вашем цехе встречаются истинные операторы, мастера своего дела, которых я поставил бы выше многих ученых докторов. Но это уже не цирюльники, это - хирурги, прошу вас запомнить это слово. - Да, конечно, вы правы, - быстро согласился Фавори и вышел. Он был обижен. Но и теперь Юстусу не удалось побыть одному. Почти сразу дверь отворилась снова, и в кабинет вошел господин Анатоль. Он был уже вполне спокоен, лишь в глубине глаз дрожал злой огонек. Взгляд его на секунду задержался на инструментах. - Решили переквалифицироваться в столяры? - спросил он. - Похвально. Юстус молчал. Господин Анатоль прошелся по кабинету, взял свой баульчик, раскрыл, начал перебирать его содержимое. - Вы слышали, Монглиера прирезали, - сказал он, немного погодя. Юстус кивнул головой. - Идиотизм какой-то! - пожаловался господин Анатоль. - Варварство! Хватит, я ухожу, здесь невозможно работать, сидишь словно в болоте... Он замолчал, выжидающе глядя на Юстуса, но не услышав отклика, сказал: - Запомните, доктор, чтобы больные не умирали у вас на столе, необходимы две вещи: анестезия и асептика. Что же, в бауле господина Анатоля, вероятно, есть и то, и другое, но скоро драгоценный баул исчезнет навсегда. Потому и ждет господин Анатоль вопросов и жалких просьб, на которые он, по всему видно, уже заготовил достойный ответ. Жалко выпускать из рук такое сокровище, но что он стал бы делать, когда баул опустел бы? Два дня назад Юстус обошел всех городских стеклодувов, прося их изготовить трубку с иглой, какой пользовался гость. Ни один ремесленник не взялся выполнить столь тонкую работу. - Скажите, - медленно начал Юстус, - ваши методы лечения вы создали сами, основываясь на многочисленных наблюдениях больных и прилежном чтении древних авторов? И медикаменты, воистину чудесные, изготовили, исходя из минералов, трав и животных, путем сгущения, смешения и сублимации? Или, по крайней мере, дали опытным аптекарям точные рецепты и формулы? Господин Анатоль ждал не этого вопроса. Он смутился и пробормотал: - Нет, конечно, зачем мне, я же врач... - Благодарю вас, - сказал Юстус. Да, он оказался прав. Баул действительно скрывал множество тайн, именно баул. Сам же господин Анатоль - пуст. Удивительная вещь: блестящая бездарность - мэтр Фавори и всемогущий господин Анатоль сошлись во мнении по поводу вещей Мондино ди Люцци. Да, они правы, инструмент Мондино в наше время пригодился бы разве что плотнику, и все же учитель из Болоньи неизмеримо более велик, чем оба они. Господин Анатоль кончил собираться, взял свой баульчик, несколько секунд смотрел на Юстуса, ожидая прощальных слов, потом пробормотал: - Ну, я пошел... - и скрылся за дверью. И только тогда Юстус презрительно бросил ему вслед: - Цирюльник!

ВВерх