UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

   Святослав ЛОГИНОВ

  ЯБЛОЧКО ОТ ЯБЛОНЬКИ



   Яблока сырые прияты вредительны
   суть телу паче всех овощей.
   Вертоград прохладный.


- А что, дорога вполне приличная, - произнес Путило,  резко  крутанув
руль.
Автомобиль накренился и начал заваливаться в колею, густо наполненную
серой жижей, больше всего  напоминающей  шламовые  отстойники  абразивного
завода. Ефим Круглов судорожно ухватился за ручку дверцы, словно собираясь
выпрыгивать сквозь ремни безопасности,  но  машина  всего  лишь  ухнула  в
колдобину и, натужно взревывая, принялась расплескивать тракторного замеса
грязь. Струйки глинистой суспензии стекали по  заднему  стеклу,  превратив
мир в серый  абстрактный  витраж.  Сквозь  лобовое,  почти  чистое  стекло
Круглов видел грязевые разливы: глубокие, податливые и  цепкие.  Самый  их
облик однозначно предсказывал, что  случится  через  минуту:  звук  мотора
изменится, колеса забуксуют, не находя опоры в полужидкой среде. С  минуту
Путило  помучается,  переключая  скорости  и  пытаясь  раскачать  завязшую
"ниву", потом щелкнет дверцей и скажет:
- Приехали. Придется тебе меня подтолкнуть.
Ефим опустил взгляд на  свои  ноги.  Три  часа  назад,  в  городе  он
опрометчиво полагал, что надел резиновые сапоги. Теперь стало ясно, что по
здешним меркам его обувка в лучшем случае может сойти за тапочки. Голенища
сапожек едва доставали до щиколоток, и, значит, лучше было  сразу  снимать
их и шагать в холодную октябрьскую грязь босиком.
Круглов осторожно, выискивая ногой опору, ступил в грязь и  сразу  же
провалился выше сапог. Казавшаяся густой каша  мгновенно  хлынула  внутрь.
Загустелая в глубине масса покорно раздалась  под  ногой.  Ефим  попытался
сохранить  равновесие,  немедленно  черпанул   вторым   сапожком   и,   не
удержавшись, плавно, как в замедленном фильме, повалился  набок.  В  самый
миг падения отчетливо  представилось  жуткое  бурое  пятно  в  полплаща  и
вспомнилось красивое слово: "бежевый". Больше плащу бежевым не быть.
Он еще старался вскочить быстрее, как будто  грязь  может  не  успеть
прилипнуть к чистой ткани, но ноги, так и не встретив опоры,  проскользили
в разные стороны, и он снова  упал,  на  этот  раз  на  живот,  до  локтей
погрузив оба рукава в пованивающее навозом и соляркой месиво.
"Гнила, - мелькнула неуместная мысль. -  Деревенские  называют  глину
гнилой".
После этого его опять повалило на сторону, и он понял, что тонет.
"Нива", смердя сиреневым выхлопом, и швыряясь из  под  колес  грязью,
медленно уплывала по разбитой дороге.
- Сергей Лукич! - крикнул он, уже зная, что машина не остановится.  -
Путило! Помоги!.. Сто-ой!!
Шматок грязи хлестко залепил в лицо,  мгновенно  ослепив  и  наполнив
открытый рот пресной горечью разведенного  глинозема.  С  натугой  Круглов
выдрал  наружу  одну  руку,  но  лишь  сильнее  замазал  глаза.  Когда  он
проморгался, легковушки уже не было, а успокоившаяся колея  плотно  зажала
ноги и туловище, словно не  земля  была  вокруг,  а  мгновенно  твердеющий
алебастр. И  не  за  что  было  схватиться,  чтобы  вытащить  себя,  и  не
оставалось  сил  держать  запрокинутую  голову  над   поверхностью   жижи,
терпеливо ждущей, чтобы засосать и уложить его на дно колеи  под  гусеницы
запоздалому трактору.
Почему-то даже сейчас он не мог заставить себя  крикнуть:  "Спасите!"
Стыдно было, что ли? Он набрал воздуха, сколько вошло в сдавленную  грудь,
и попытался звать на помощь,  но  сумел  издать  лишь  сиплый  писк.  Зато
липучка, в которой он барахтался, словно проснулась и потянула  его  вниз.
Ефим  хлебнул  холодной  грязи,   забился,   понимая,   что   топит   себя
окончательно, и булькая, закричал:
- А-а-а!..
- Ты чего? - спросил Путило.
Круглов  попытался  вскочить,  но  ремни  удержали,  заставив   вновь
откинуться на сиденье.
- Приснилось, - выдавил он.
- Бывает, - согласился Путило. - Здесь в два счета может укачать. Но,
заметь, дорога отличная. Сверху жижа, а внизу плотный  грунт.  Тут  прежде
тракт проходил, так до сих пор путь держится.
- Понял, - сказал Круглов, вытирая лицо. На зубах  скрипело,  во  рту
был вкус глины.
- А вот и деревня, - сообщил Путило. - Называется  Горки.  Хотели  ее
переименовать, чтобы не путали, да руки не дошли. Так и осталось Горки.
Букву "г"  Путило  произносил  мягко  на  хохляцкий  манер,  так  что
получалось "Хорки".
"Хорки, так Хорки, - подумал Ефим. - Главное, чтобы сухо было".
- Нам еще версты полторы, сказал Путило. - Склады там.
- Чего так далеко?
- Укрепрайон. Где немцы доты строили, там и склады.
Автомобиль наконец доплыл к первым домам. Здесь  Путило  не  рисковал
опрокидывать "ниву" в переполненные колдобины, он слишком хорошо знал, как
деревенские бутят ямы под окнами битой стеклотарой и прочими составляющими
культурного слоя. Путило старался  держаться  тропки,  протоптанной  вдоль
палисадничков, огороженных  пряслами  в  одну  жидкую  жердинку.  Обвислые
розетки счерневших от мороза георгинов уныло размазывали грязь на  дверцах
раскачивающейся машины. Пару раз автомобильный  бок  шкрябнул  по  жердям,
кажется даже сломал одну, но и после этого в деревне ничто не  проснулось,
она оставалась такой же молчаливой, серой и придавленной к  земле,  как  и
молчаливое, серое, придавленное к земле небо над ней.
Деревня была длинная, всяко  дело  больше  километра,  а  домов  Ефим
насчитал десятка два. Между одинокими постройками словно провалы в  хорошо
прореженной челюсти пустели заросшие бурьяном фундаменты, кучи  деревянной
трухи, уголья. Казалось, здесь много лет кряду не утихала война, и  теперь
уцелевшие людишки нарочно живут победнее, зная, что все  равно  налетят  и
ограбят. Не одни, так другие. Так что не стоит и наживать.
Возле одного дома у  калитки  Круглов  заметил  человеческую  фигуру.
Существо, кажется женского пола и  очень  неопределенного  возраста,  сухо
смотрело на телепающийся  в  грязи  экипаж.  На  существе  была  затертая,
пыльного  цвета  телогрейка,  из-под  которой   свисал   выцветший   подол
подозрительного покроя, а уж из-под него торчали  преогромнейшие  кирзовые
сапоги. То был не человек даже, а  как  бы  природное  явление,  такое  же
вечное и обязательное, как заросли пожухлой лебеды или покосившийся столб,
неведомо кем и когда вкопанный в стороне от дороги.  Мимо  сквозили  века,
народы, завоеватели какие-то,  а  существо  стояло,  опершись  о  плетень,
строго глядя на разболтанную колею и не видя, кого  несет  по  этой  колее
мимо тихой деревни Хорки.
Оккупанты спрыгивали с танковой брони  и  храпящих  степных  лошадей,
бежали по избам, волокли кур, граммофоны и  голосящих  девок,  с  оттяжкой
рубили кривым булатом непокорных, жгли дома и  сараюшки,  но  не  обращали
внимания ни на бурьян, ни на кривоватый столб,  ни  на  безликую  кирзовую
фигуру. А зря, потому что проходило малое время, и следа не оставалось  от
захватчиков, самая память о них истиралась,  а  бурые  стебли,  подгнивший
столб и согнутая фигура продолжали стоять.
Щелкнув дверцей оппеля, Ефим выскочил наружу. Настроение у него  было
прекрасное. Да и в самом деле, чего  опасаться?  -  глубокий  тыл,  земля,
можно сказать, своя. Смешная  деревня,  забавные  люди,  осень,  яблоки...
Хорошо! Автомат остался висеть на плече дулом вниз: все  кругом  зер  гут,
яблоки не стреляют. Пропечатывая  на  скользких  размывах  глины  рубчатые
шрамы следов, Ефим приблизился к стоящему у плетня  существу.  Сдвинув  на
затылок пилотку, оглядел аборигена. - Пожалуй, это  все-таки,  женщина.  -
Затем спросил:
- Шпрехен зи дойч?
- Ich verstehe nicht, - непонятно ответило существо,  глядя  насквозь
прозрачными выцветшими глазами.
Ефим недоуменно пожал плечами, четко, словно на плацу, развернулся. О
чем говорить, с кем не о чем говорить? Нога,  уютно  упрятанная  в  сапог,
проскользнула, словно под каблук попал небрежно брошенный огрызок  яблока.
Ефим изогнулся,  стараясь  удержаться  растопыренными  руками  за  воздух.
Брошенный шмайсер ударил дулом в поясницу, и Ефим всем телом грохнулся  на
дорогу, смертельно скользкую, но все еще твердую под тонким слоем жижи.
Коротко в три толчка ударила очередь.
"Совсем не больно... - успел удивиться Ефим. - Сейчас..."
- Опять что-то приснилось? - вопросительно произнес Путило. -  Здоров
ты спать.
- Недосып, -  севшим  голосом  выговорил  Ефим.  -  Сессия.  Экзамены
сдавал.
- Какие же экзамены в сентябре? - недоверчиво поинтересовался Путило.
- Сессия, вроде, весной бывает и зимой.
- Так получилось, - уклончиво ответил Круглов.
- Ага, - согласился Путило. - А что сдавал?
- Помологию. Профессор Рытов - зверь. Душу вынимает.
- Ага, - повторил Путило, не отрывая взгляда от дороги.
"Нива", натужно завывая, ползла в гору. Деревня уже осталась  позади,
дорога  оврагом  вгрызалась  в  холм  или,  может  быть,  изначально  была
проложена по впадине. Время от времени по сторонам над  обрывами  являлись
невысокие деревья, корячившие пустые ветви в провисшее небо.
- Яблони, - сказал Путило, мотнув головой. -  Раньше  тут  сплошняком
сады росли, торговля шла крупная,  на  ярмарке  плодоводства  в  девятьсот
одиннадцатом году отдельный павильон был - "Псковские яблоки", в Берлине -
фирменный магазин, не помню чем. Потом, конечно, все хизнуло,  повалилось,
при Хрущеве яблони порубили - ничего не осталось.
- Как это ничего? Откуда тогда склады?
- Ну,  кое-что,  конечно,  осталось.  В  основном  -  по  заброшенным
деревням, где рубить  было  некому.  Работаем  помаленьку,  но  фирменного
магазина на Seestrasse мне еще долго не открыть.
- Ого! Ты глянь, Сергей Лукич! - перебил Круглов.
Влево от дороги, где холм приминался  пологой  ложбинкой,  неприкрыто
распласталось серое военное сооружение. На  десяток  метров  в  окружности
земля была заменена замшелым от старости  цементом.  Его  грубая  фактура,
выветренная и потемнелая, казалась  камнем,  искони  росшим  тут,  забытым
рассеянным ледником в далекий мамонтовый период. Но сквозь  эту  твердь  в
свою очередь пробивалось иное творение чужеплеменных рук: стальной  колпак
неведомой толщины, столь мощный, что даже ржавчина не осмеливалась пятнать
его.  Раскосая  прорезь  амбразуры  сторожила  танкоопасное   направление,
неприязненно глядя на гражданский экипаж, вздумавший прошмыгнуть мимо.
- Это и есть укрепрайон? - с тихим восторгом спросил Ефим.
- Он самый.
- А где вход?
- Нам к нему еще пилить и пилить. Он на той стороне холма, за бугром.
- Не слабо сказано, - оценил фразу Ефим.
Легковушка перевалила водораздел и юзом сползла вниз, где  в  сторону
от  дороги  отходила  еще  одна  раздолбанная  колея.  С  виду  она   была
точь-в-точь, как та, по которой они только что плыли, но, видимо, качество
этой хляби было иным, потому что Путило вывел машину на обочину и заглушил
мотор.
- Дальше - ножками, - произнес он, распахивая дверцу. - Дальше только
трактор пройдет.
- Вход в бункер открылся неожиданно: путники обогнули отрог  холма  и
увидели, что часть склона словно срезана долой и  на  этом  месте  темнеет
заложенная кирпичом арка. Когда-то, должно быть, она была замаскирована  и
страшна гордой неприступностью, но сейчас,  выставив  напоказ  обшарпанное
уродство, сооружение походило на брошенный  за  ненадобностью  туннель,  а
никак не на крепость минувшей войны. Расколотые остатки бетонных  тюфяков,
некогда прикрывавших горжевую часть, теперь  были  свалены  вниз  и  густо
зеленели лишайником.
- Ну как? - спросил Путило,  опуская  тяжелый  рюкзак  на  треснувшую
плиту.
- Впечатляет, - согласился Круглов. - А что, тут никого нет?
- Да уж, - с неожиданной злобой произнес Путило. -  Был  тут  у  меня
один - сторож. И смотал. Объект бросил,  даже,  вот,  смены  не  дождался.
Хрена он у меня получит соленого, а не  зарплату.  Почему,  думаешь,  тебя
сюда так спешно везти пришлось? Тут яблок лежит  немеряно  и  оборудование
завезено. А охраны - никакой. Все для добрых людей. Во, гляди!
Путило подошел  к  двустворчатой  железной  двери,  украшавшей  центр
кирпичной кладки, пошарил под порогом и  вытащил  ключ.  Тяжелый  амбарный
замок со скрипом распался, открывая проход.
- Это тоже немецкое? - с сомнением спросил Круглов, кивнув на сварную

 
в начало наверх
дверь. - Не, это потом. Тут все было замуровано году в пятидесятом, чтобы не шастали, кто ни попадя. Мы только проход пробили и дверь навесили. Ну, и конечно, вычистили оттуда гору дерьма. Ворота завизжали на петлях и открыли вторую дверь из плотных деревянных плах. - Это уже для тепла, - пояснил Путило, снимая крошечный контрольный замочек. Желтые лампы под потолком осветили уходящую вглубь горы штольню. Она была широка, больше трех метров в свету, как говорят строители, и до половины заставлена заколоченными ящиками. Сделанные по трафарету надписи навевали мысли о чем-то техническом. - Оборудование, - предупредил вопрос Путило. - Консервный цех, мармеладное производство... и все стоит без дела, распутица строить не позволяет. А яблоки - в рокадной галерее и казематах. Там глубина метров двенадцать, температура всегда комфортная, ни мороз там не страшен, ни жара. - А боевая линия? - щегольнул знаниями Ефим. - Это далеко. К тому же, там постройки котлованного типа, они для фруктохранилища хуже приспособлены, - видно было, что Сергей Лукич отлично изучил свое хозяйство и разговор поддержать может. - Там до сих пор пусто, только один из орудийных дотов оборудовали тебе под жилье. - А почему не наблюдательный пункт? Он сторожу больше подходит. - Да, конечно. Ты как-нибудь туда сходи, полюбопытствуй. А понравится, так и переезжай. - Разрушен? - догадался Круглов. - Не, что ты. Просто там потолки семьдесят сантиметров высотой. Очень удобно. Они спустились вниз, засветив следующую цепочку сиротливо болтающихся лампочек. Проходы здесь были не так широки, но все равно почудилось, будто стены раздвинулись, и вольный простор дохнул в лицо. Пахло яблоками. Сладостный винно-пряный аромат в недвижном воздухе, казалось, стоял стеной, тонкие оттенки запаха слились, дух был так силен, что уже не имел отношения к чему-то съедобному - пахло как на кинофабрике: эссенциями и растворителями. Флюиды пропитывали старый бетон, возвращая ему призрак жизни, душистая сытость висела в воздухе, дыхание участилось, кровь прилила к щекам, жар охватил пальцы рук. - Ишь, как сладко, - пробормотал Путило. - Вентиляцию надо включить, а то как бы не заткнулись. Он повернул рубильник. Где-то наверху заворчал вентилятор. Яблоки были повсюду. Поддоны с розовкой наполняли галерею, ящики боровинки расписной в четыре ряда громоздились в тесных казематах, тускло зеленели грубой кожей рамбуры, желтела титовка, собранная в разоренных остатках некогда образцовой мызы господина Парамонова. Крошечные китайки, бруснички, сливки наполняли плетеные короба, очаровательная гвоздичная хорошавка алела в решетчатых барабанах. Болгарские щепные ящички, привычные к безвкусному джонатану, не могли вместить ребристые плоды снежного кальвиля - светло-желтые, лишь слегка затуманенные неярким румянцем, который, впрочем, берет свое в глубине, так что на срезе яблоко заманчиво розовеет, исходя приятной кислотой. Стаканчатые гремушки королевского флейнера, бархатный анис, осенняя белая путивка, зимний золотой пармен, облитый багряными полосами черногуз... Артиллерийские погреба заполняла антоновка: желто-зеленая полуторафунтовка; каменичка - кислая, но стойкая в лежке и бесподобная пользой хворым и слабым; румяный сорт, носящий нелепое прозвание "серая антоновка". Но всего больше собралось в подземелье короля и чемпиона окрестных садов - бесподобного, великолепнейшего штрифеля. Крупные четырехдюймовые яблоки, с нежной кожицей, которую не смеет тронуть ни парша, ни загар; словно облитые растушеванным румянцем, с эффектно кинутыми пестринками более густого оттенка, и все это радостное великолепие не режет глаз, а словно светится изнутри притягательным матовым светом. Нет чудесней яблока, и просто диву даешься, как скучно называют его в деревнях: "обрез", "старостино", "Осеннее полосатое". Нет, пусть уж будет дразнящее слово "штрифель", в котором слышится шорох осенней листвы и ожидание праздника. Ефим взял одно яблоко, повертел в пальцах, понюхал. Даже в перенасыщенной ароматами атмосфере от яблока тонко и сладостно пахло. Пахло хорошим вином и жизнью. - Той же яблочный дух, - медленно произнес Ефим, - особна есть лечба тем, кои одержимы суть сухотною, тако же и тем, кои страждут меланколиевою болестию, понеже от того духу вредительное естество переминится. Он осторожно вернул яблоко на место. - Да ты ешь! - щедро предложил Путило. - Это коричное полосатое. Где еще таких попробуешь?.. Кушай! - Боязно что-то, - признался Ефим. - Смотри, сколько их тут. Аппетит отбивает. - Ну, как знаешь, - Путило выбрал яблоко покрупнее и хрустко вонзил в него зубы. - Сочное, - сообщил он. В следующую секунду лицо его искривилось, он судорожно заперхал, стараясь сдержать кашель, но не справившись, согнулся, надрывно закашлял, размахивая руками и ударяя себя в грудь. Разжеванные куски яблока веером полетели изо рта. Ефим, не зная, чем помочь, беспомощно суетился вокруг, что-то спрашивал, хлопал ладонью по спине. - А... а... н-не-е... А-ак-х!.. - пытался выговорить Путило и снова бился в кашле, переходящем в хрип. - Я сейчас... водички! - крикнул Ефим. Он прогрохотал по пандусам и ступеням, влетел в скупо освещенный тамбур, где они оставили вещи, дернул молнию на сумке. Там должен быть термос, вместе с завтраком. Мать, когда собирала его в дорогу, приготовила завтрак. И термос с горячим чаем. Под руку попало что-то круглое. О черт - яблоко! Где же термос? А, вот он! С термосом в руках Ефим кинулся вниз. Там было тихо, и это пугало сильнее самых душераздирающих хрипов. Отчетливо представлялось бездыханное тело Сергея Лукича, его искаженное лицо в пятнах гематом от лопнувших вен. Что делать, как помочь? Путило сидел на перевернутом ящике среди раскатившихся яблок и осторожно, боясь вызвать новый припадок кашля, втягивал в грудь воздух. - Вот, - сказал Ефим, наливая в колпачок дымящийся чай. - Выпей. Путило глотнул немного, кашлянул словно на пробу, потом сипло произнес: - Сладкий. Зря... Я соком захлебнулся, в дыхательное горло сок попал. А он тоже сладкий - знаешь, как тяжело, если сладким захлебнуться? Я думал - не откашляюсь. Путило допил чай, кашлянул еще раз, окончательно освобождая грудь от едкого сока, поднялся и начал собирать раскатившиеся яблоки. - Вот так живешь, - сообщил он, - а потом скушал яблочко неосторожно - и конец. Пошли, лучше, я тебе твое хозяйство покажу. По наклонной штольне они двинулись к боевой линии. По дороге Путило остановился возле одной из ниш. - Тут вода, - сказал он. - Хорошая, вкусная. Из заржавелой трубы в ванну беззвучно падала прозрачная струя. Путило наклонился, поймав воду губами, гулко глотнул. Ефим напрягся в нехорошем предчувствии, но все обошлось. Тогда Ефим наклонился и тоже попробовал. Вода была очень холодная. - Чего крана нет? - заметил Ефим. - Течет без дела. - Какой кран, чудик? Это же ключ. Его перекроешь, так он снизу все к чертям собачьим размоет. Ефим наклонился к пленному роднику и еще отпил воды, от которой ломило зубы и начинало болеть где-то над глазами. - Там еще нортоновский колодец был, - продолжал экскурсию Путило, - но местные колонку свинтили, считай, сразу после войны. Можно было бы восстановить, обсадная труба цела, но как туда штангу опустить - ума не приложу. Потолок мешает. - Путило стукнул кулаком по черным плахам обноски, уцелевшей в этом месте. - Ведь как строили, гады, а? Полста лет прошло, а все цело, все действует. Вот у кого поучиться... Хотя, если вдуматься - на кой ляд они это мастерили? Чтобы я тут сегодня конверсией занимался? Сделали бы нормальный склад, куда как было бы лучше. Минуя погреба, наполненные щедрым урожаем, они поднялись наверх и очутились в доте, возможно том самом, что попался на глаза по дороге сюда. Тесный объем укрепления позволял разместить кровать с пружинной сеткой, шкафчик, в котором хранился запас продуктов, и столик, вплотную придвинутый к кровати. На орудийной площадке стояла новенькая электрическая плита с духовкой. Ефим выглянул наружу. - Дот, да не тот, - сказал он после некоторого раздумья. Пейзаж, открывшийся в бойнице, оказался незнакомым. Дороги видно не было, склон полого упирался в ржавое болотце. На середине склона корявилась старая яблоня. Поломанные сучья почти лишены листьев, вид у дерева был сиротливый. Странным казалось, как уцелело древнее растение, разве что действительно никто не атаковал неприступные доты в лоб, а обошли их и брали с горжи - другой, не так защищенной стороны. Но все равно, крови в этих местах, должно быть, лилось преизрядно, потому и яблоня до сих пор жива. Яблоки, говорят, хорошо на крови родятся. На секунду Ефиму померещилось, будто в одном месте земля среди бурой опавшей листвы мазнута кармином. Ефим потряс головой - почудилось. А если и нет - мало ли что может краснеть под яблоней? Он спрыгнул вниз. Путило деловито перегружал из своего мешка в шкафчик пакеты с провизией. Шкаф и без того был забит до половины. Что там есть, Круглов не знал, видел лишь желтые пачки "Геркулеса" да несколько картонных клеток с яйцами. - А чего предыдущий сторож ушел? - спросил Ефим. - Тут, вроде, хорошо. Тишина, воздух. - А ляд его знает, - отмахнулся Путило. - Умом тронулся от воздуха. Позвонил, сказал, что ключ под дверью, а он здесь больше ни минуты не останется. Хоть дверь запер - и то хорошо. - Понял! - сказал Круглов. - Это привидения. Где им еще быть, как не тут? Забрел мой предшественник куда-нибудь, где еще свет не проведен, и наткнулся на светящийся скелет. В каске и с железным крестом. - Ага, - сказал Путило. - Ты больше языком чеши - тоже рехнешься. Только учти, мы, когда это дело размуровывали, милицию приглашали и саперов. Тут каждая щель осмотрена - ничего нет, одна труха. А труху вычистили даже в пустых помещениях. Мне гниль ни к чему. - Скучный ты человек, Сергей Лукич, - сказал Круглов. - Я, можно сказать, только из-за привидений сюда и приехал. - Ты сюда отсыпаться приехал, - оборвал Путило, - за казенный счет. Вот и отсыпайся - месяц-полтора, пока зимник не станет. А привидения оставь в покое. Как путь установится, начнем товар вывозить, там уж без тебя обойдемся. А пока - спи на рабочем месте. Путило отдал последние инструкции, загрузил в багажник несколько ящиков затесавшихся летних сортов и укатил. Ефим остался один. Он постоял на обочине, глядя вслед уплывающей "ниве". Легковушка удалялась совершенно как во сне, то и дело заваливаясь в сторону и плюясь из-под колес жидкой грязью. Потом пришла тишина - пронзительная, какая только осенью бывает. Вроде и солнце на минуту высунулось из просевших туч, и стайка птиц пролетела с дробным щебетом, и день теплый, а все одно - не светло, глухо, мозгло. В такие дни нарочно ждешь вечера, чтобы сидеть у печки, подкладывая тонкие полешки и слушая песнь закипающего чайника. Под открытым небом неуютно, все время чудится, что сейчас упадет темнота и холод, и некуда будет податься. Ефим поднялся на гребень холма, пошел вниз, выискивая среди ложбин шапку дота. Ничего не попадалось - склон как склон, перерезанный оплывшими остатками траншей. Не верится, что внизу ледниковая морена изрыта бетонированными ходами. Потом Ефим увидел знакомую яблоню и болотину, на поверку оказавшуюся жалкой лужей. Сориентировавшись по знакомым приметам, увидел и капонир. Он удачно прятался на местности: так просто и не углядишь. Застекленная бойница светилась изнутри непогашенным электричеством. Сразу захотелось туда - домой. До чего же быстро человек привыкает к новому месту! Вот уже и бетонный склеп, в котором предстоит провести месяц, для него стал домом. Обидно, что до входа почти километр по крутому склону - сначала вверх, потом вниз, а затем обратный путь, но уже под землей. Но прежде всего Ефим пошел к яблоне. Он догадывался, что вернувшись домой будет глядеть через амбразуру на недоступное дерево и мучиться, что же это краснеет неподалеку? Среди счерневшей листвы открыто на виду у всего мира лежало большущее яблоко. Не верилось, как его могли пропустить и не заметить. Но еще удивительней была мысль, что такие красавцы могут вызревать на искалеченном ветеране, каким представлялась старая яблоня. Ефим поднял прохладный плод. Все-таки хорошо, что это именно яблоко, краснобокий штрифель, а не выцветшая кумачовая тряпка, размокшая пачка
в начало наверх
из-под сигарет или полусъеденная ржой консервная банка. Яблоко удобно лежало в ладони, восковый налет придавал кожице особую приятность, хотелось погладить яблоко словно доверчивого зверька. Светлые точки, проглядывавшие сквозь румянец, делали находку удивительно живой и настоящей. Ефим понюхал яблоко. В осеннем профильтрованном воздухе легкая душистость штрифеля показалась ошеломляющей. Ефим только теперь понял, как он хочет есть. Плотная желтоватая мякоть с легким хрустом подалась зубам. Рот наполнился винной сладостью с легким привкусом не то земляники, не то ананаса. Казалось, от яблока можно кусать бесконечно, и его не убудет. Но внезапно Ефим вспомнил как пострадал час назад Путило, и тоже едва не поперхнулся соком. Он аккуратно доел яблоко, расшелушил огрызок, вытащив темно-коричневые семечки, и, зажав их пальцами, быстро расстрелял в разные стороны. - Прорастайте, - великодушно напутствовал он разлетевшиеся семена. Больше делать на улице было нечего. Круглов вернулся ко входу, заложил дверь изнутри на тяжелый засов, поднял оставленные в тамбуре рюкзак и сумку и двинулся через скупо освещенное подземелье. Теперь, когда он шел один, путешествие доставляло куда меньше удовольствия, чем раньше. Шаги отдавались в переходах, все время чудилось, что кто-то перебежками следует сзади. Шуточки о привидениях почему-то стали не смешны, и мысль, что наверху еще день - не слишком помогала. День, он наверху, а тут - ночь. - Да-а!.. - нарочито громко произнес Ефим. - Сейчас как выскочит фриц в каске и с железным крестом, как гаркнет: "Хенде хох!" - а я ему в ответ: "Штрифель зи дойч? Нонненапфель суислеп!" [нонненапфель, суислеп - сорта яблок] Он и отпадет. Так-то, знай наших. На внутренней бронированной двери капонира Ефим не без удовольствия обнаружил еще один засов, задвинул его; за неимением настоящей печи врубил электрическую и уселся разбирать вещи. Прежде всего вытащил заботливо приготовленный матерью пакет с завтраком: четыре бутерброда с рассеченной вдоль сосиской, помятая помидорина и пара яблоков сомнительной помологической принадлежности. Ефим досадливо поморщился: ведь мама знала, куда он едет, могла бы догадаться, что яблок с собой брать не стоит. Вот, куда их теперь девать? Аромата у привезенного фрукта не было никакого, вкус травянистый, мякоть рыхлая. И вообще, не мякоть это, а хорошо развитый мезокарп. И кутикула жесткая как подметка, из такой только урсоловую кислоту добывать. И семенная камера поражена фузариозом. Ефим запихнул надкушенных уродцев обратно в полиэтиленовый пакет, крепко завязал. Завтра надо будет отнести их подальше и выкинуть. Не хватало еще занести сюда какую-нибудь заразу. Вот станет Путило миллионером, выстроит настоящий склад, повесит под потолком кварцевые лампы, и не будут страшны собранному урожаю ни фомоз, ни глесириозная гниль, ни трихотециоз. А я у него стану главным помологом. Путило хороший мужик, ему плевать, что Рытов опять зарезал меня на экзамене. Ефим вздохнул. Нестерпимо хотелось яблока. Настоящего. Но еще сильнее не хотелось отодвигать засов. Ничего там нет, но все равно, тяжко одному в склепе. И чай в термосе остыл. Можно бы разогреть, да не в чем - посуда в кухонном углу грязная, покрыта засохшими малоаппетитными остатками. Завтра надо будет устроить могучую уборку, все перемыть, вычистить. А пока - спать. Как всегда на новом месте спалось странно. Ефим бессчетное число раз не то просыпался, не то просто осознавал себя спящим. Снилось воспоминание о двух старинных, вручную кованных задвижках, это успокаивало, и Ефим, не проснувшись, засыпал вновь. Снилось, будто он встает и идет за яблоками, чтобы принести их к себе и не бегать вниз каждый раз, когда захочется вкусного. Пол в катакомбах словно листвой засыпан хрусткими железными крестами, а сверху катаются яблоки, прогуливаются парами: гольден с белым наливом, грушевка с кандиль-синапом - беседуют о чем-то своем. "Здесь не растет кандиль-синап", - подумал Ефим и проснулся окончательно. В бронированном проеме густела темень. Ефим попробовал закрыть глаза, но понял, что больше не уснет. Улежавшееся в мягкой пружинной люльке тело требовало движений. Ефим зажег свет, посмотрел на часы. Часы стояли, показывая полпервого. Казалось бы, что за дело? Он не связан ничем, ему никуда не надо спешить, можно есть, когда проголодаешься, спать, когда сморит сон. Под землей всегда ночь, а щелкнув выключателем, всегда можно сделать день. Проснулся - так вставай - плевать, что снаружи темно, октябрь на дворе, скоро вовсе дня не будет. И все-таки, остановившиеся часы словно отрезали его от жизни. Ефим чувствовал, что отныне не он хозяин всего, что творится вокруг, а окружающее ведет его, куда хочет, диктует свою волю. Ощущение времени - одно из новых чувств, подаренных человеку прогрессом. Потерять часы - то же самое, что лишиться зрения. Придется, когда рассветет, идти в деревню, узнавать, который час. А пока - нечего валяться. Работа - лучшее лекарство от меланхолии. Она действует даже вернее, чем "той же яблочный дух". Ефим поднялся, разобрал свои вещи, сходил с ведром к источнику, нагрел воды и перемыл посуду. Разболтал в кастрюльке сухое молоко, поставил вариться овсянку. Настроение понемногу возвращалось. - Не торопись! Приободрись! Мы застрахует твою жисть! - громко запел Ефим. Овсянка традиционно считается мерзким блюдом, но если приготовить ее как надо, то получится что надо. Например - овсяная каша с обжаренными в масле яблоками. Ефим схватил полиэтиленовый пакет и, продолжая распевать, побежал вниз. Путило вчера наврал, но где-то внизу действительно есть коричные яблоки. Господин Изивинский еще сто лет назад утверждал, что никакое другое яблоко не дает столь вкусного варенья, как это. Старые знатоки понимали толк в яблоках, хоть и придумывали иной раз несусветные названия. Чего стоит хотя бы аппетитное словечко "свинцовка". Или - серинка. Мерси боку, сами ешьте вашу серинку. Коричное кликали "коричневым", различая "зеленое коричневое", "желтое коричневое", "коричневое красное" и "росписное коричневое". Но зато они и яблонь не рубили, чтобы избежать налога на каждый привитый ствол. Ага, вот они, ящички из хлипкой фанерки, армированные мягкой проволокой и облепленные цветастыми этикетками марокканских апельсинов. Такие ящички сотнями горели на задних дворах любого универсама, а у Путило и они приспособлены к делу. Так, посмотрим: плод средней величины, форма репчатая, уплощенная, без ребер, блюдце просторное, воронка глубокая, чистая. Плодоножка толстая, но без расширения на конце. Ну-ка, теперь поближе к лампе - нет, не наливное. Потрясти - семечки не шуршат - значит, не гремушка. Так и должно быть, все как учили. И за что Рытов меня с экзамена выпер? Еще должен быть слабый ананасный привкус, за который яблоко и прозвано коричным. Ефим набрал в мешочек десятка полтора яблок, прикрутил на место крышку, и в этот момент безо всякого предупреждения цепочка пыльных ламп под потолком погасла. Немедленно установилась тьма, столь плотная, какая только под землей бывает. - Так, - произнес Ефим, стараясь успокоить себя. - Ничего страшного, выберемся. Главное - не паниковать. Он протянул руку, нащупал горячую лампу, осторожно потряс. Никакого эффекта. Значит, придется выбираться вслепую. Ефим двинулся вперед, постепенно перебирая рукой стопки ящиков. Через минуту рука провалилась, не встретив опоры - вбок отходила какая-то галерея, которой тут не должно быть. Во всяком случае, Ефим не помнил, чтобы в этом месте были развилки. Ефим свернул было направо, потом вернулся и пошел прямо. Теперь, когда темнота поглотила его, ему уже не чудились шаги и сдержанное дыхание за ближайшим поворотом. В том больше не было нужды, он попался, бездумно вляпался в ловушку, его больше не надо пугать, а можно подходить и делать с ним что угодно. Неожиданно Ефим почувствовал, что в полушаге перед ним ждет распахнутый в полу люк. Ну конечно, люк, не замеченный саперами, а внизу новая система ходов еще сложней и запутанней, чем эта, и, главное, никем не проверенная, не изученная... там может прятаться все, что угодно... Ефим ухватился руками за ящики, выставив ногу начал поспешно ощупывать дорогу перед собой. Простукал пол, сделал робкий шажок, снова принялся шарить ногой в темноте. В памяти всплыло воспоминание об оставленном на столе фонарике. Идиот! Ну что стоило захватить его с собой? Вот и мучайся теперь, жди, когда пол кончится, и ты кувырком полетишь в нижний подвал. И даже если там не подвал, а вульгарный поглотительный колодец, выгребная яма, не чищенная с сорок четвертого года... Ефим вспомнил свой сон, как он тонул в грязи, и его передернуло. Ну каким местом думал Путило, когда устраивал склад в подземных казармах? Тут ничьи нервы не выдержат, здесь самые стены убийством пропитаны, никаких призраков не надо, достаточно знать, что творилось вокруг во время войны. А потом полвека могильной тишины. И тьма. И подземный холод. И тлеющие останки, которые Путило, должно быть, велел сбросить вниз вместе с осколками разбитых надолбов. Что-то невесомое коснулось затылка, не прикосновение даже, а лишь намек, словно мягкая лапа воздух огладила вокруг вставших дыбом волос. Ефим вскрикнул и, забыв о ждущих под ногами провалах, кинулся бежать. Задетая плечом стопка ящиков с треском повалилась в проход, какое-то не в меру ретивое яблоко, чмокнув, распалось под ногой. Ефим поскользнулся и упал, не успев даже выставить вперед руки. Мрачный дорожный сон сбывался наяву, но был еще страшнее. Сон милосерден, он всегда позволяет взглянуть в лицо гибели, а здесь безликая темнота скрывала все, не любопытствуя знать, что происходит с жертвой. Лицо и тело ожгло, словно на них плеснули жидким огнем, ощущение было как от удара, поразившего разом все чувства. Ефим отчаянно забился и лишь тогда понял, что никто его не держит, а вокруг не пламя, а вода - ледяная до боли, до ломоты в суставах вода подземного родника. Дрожа всем телом, Ефим выбрался из неглубокой ванны. Купание отрезвило его, и он уже не мог понять, чего испугался минуту назад. Ну да, колодец здесь неподалеку, но закрыт чугунной решеткой, и, вообще, провалиться в него невозможно - просвет меньше полуметра. В крайнем случае - ногу сломаешь, и все. Теперь осталось сориентироваться, в какую сторону идти. Впереди одна развилка на боевой линии и поворот к доту. У развилки сворачивать направо... или налево? Ефим почувствовал, как дрожь от холода вновь начинает сменяться нервным тремором. - Ну хватит, - сказал Ефим, - хватит. Сейчас соображу. Он чувствовал, что вокруг что-то изменилось, появилось новое ощущение. Дело не в сырости и холоде, к ним он уже притерпелся, а тут что-то совсем новое. Ефим потер ладонью лоб и засмеялся. Несомненно, то был нервный смех, но в нем звучало нескрываемое облегчение. Ефим нашел дорогу. В воздух, напоенный дыханием зреющих яблок, вплелась иная, резко отличная нота. Пахло пригорелым молоком. Каша, оставленная на плите, сгорела, и струйка чада, коснувшись носа, верно указывала нужное направление. Принюхиваясь, расширив ноздри, Ефим двинулся в путь. Вот и развилка. И глупый поймет, что сейчас надо сворачивать направо. Теперь главное не прозевать свой поворот. Если наверху рассвело, а дверь открыта - его можно просто заметить. Едва он переступил порог, свет послушно вспыхнул. Ефим выругался и принялся стаскивать мокрую одежду. К тому времени, когда он переоделся, происшествие предстало перед ним в юмористическом ключе, тем более, что и каша, как выяснилось, уцелела. Просто молоко частью сбежало и подгорело на конфорке. А потом, когда пропал свет, вырубилась и плита. Ефим помешал вновь начавшую булькать овсянку и, захватив фонарик, побежал за брошенными в панике яблоками. Разумеется, на этот раз фонарь не понадобился. В амбразуре медленно серело. Обозначилась кривая яблоня и заросли рогоза внизу склона. Пожалуй, можно сходить в деревню, узнать, который час и, вообще, провести рекогносцировку на местности. Ефим плеснул в выскобленную ложкой кастрюльку воды - ему совершенно не улыбалось вновь отдирать от стенок засохшие остатки - надел бежевый плащ и пустился в путь. По дороге задержался ненадолго, чтобы прибрать учиненный внизу разгром. Собрал яблоки, сложил ящики стопкой. Конечно, сортность у плодов будет не та - помяты, побиты, поцарапаны. Теперь это то, что называется подручной падалицей. Хранить такой товар нельзя - сгниет. Ну да ладно, как-нибудь. Пусть об этом у Путило голова болит, в следующий раз будет по-человечески свет проводить. А то бросил времянку на соплях и еще чего-то хочет. Неподалеку от выхода из катакомб, опираясь на причудливую можжевеловую палку, стоял старик. Он молча смотрел, как Ефим возится с замками, потом подошел ближе и спросил: - Стораж тутэйшы? - Сторож, - признался Круглов.
в начало наверх
- А я - Захарыч, - старику явно хотелось поговорить. - Не скажете, который час? - решил воспользоваться случаем Ефим. - У мяне няма гадзiнику, - огорченно сказал Захарыч. "Откуда он такой взялся?" - подумал Ефим, разглядывая колоритного дедка. Тот приблизился и, ухватив Ефима за пуговицу, наставительно произнес: - Ты слухай. Я цябе навучу, якiы спосабы ховання яблык лепшы. Найлепше хаваць яблыкы у тарфяным парашку. Там працент псавання пладоу меншы чым пры хаваннi у стружцы. Яблыкы лепшы дробныя. Буйнейшыя даюць меншы выхад. Адсюль можна зрабиць вывад: неабходна захоуваць плады дробнага калiбру, а буйныя уживаць у першую чаргу... - Дедуль, а ты сам, часом, не буйный? - спросил Ефим. - Якога д'ябла? Я яму о торфы, а ен... У торфы лепшы хаваць. - Дед, ты пойми, я сторож, - проникновенно сказал Ефим. - У меня торфа нет. - Ну, рабi як хочаш, - недовольно произнес Захарыч и отпустил пуговицу. - Пажывем - пабачым. - До побаченья! - крикнул Ефим и быстро пошел к дороге. Деревня оказалась гораздо дальше, чем можно было подумать, глядя из машины. Ругаясь про себя, Ефим брел по обочине. Потом догадался завести часы, поставив их вслепую на двенадцать, и шел еще четверть часа. Наконец, показались серые, обросшие завалинками избы. Еще издали Ефим заметил приросшую к плетню фигуру, пристально всматривающуюся поверх его головы. - Здравствуйте, - сказал Ефим, памятуя, что в деревне нужно первым делом здороваться. - Не скажете, сколько времени, а то у меня часы встали? Для ясности он задрал рукав и постучал ногтем по стеклу часов. В прозрачных глазах ничего не отразилось. Бабец отлепилась от забора и шагнула в сторону, пробормотав на прощанье: - I verstah nuut. - Чево? - спросил Ефим в удаляющуюся спину. Заскрипела низкая дверь, он остался на улице один. - Психичка, - пробормотал он. - Умом тронутая. Однако, от дома отходил осторожно, болезненно ожидая боком короткой автоматной очереди. Большая часть домов в деревне стояла запертая, не то хозяева куда-то уехали, не то и не было этих хозяев. Но в одном из домов между окнами на расстеленной газете лежало два преогромных семенных огурца, а сквозь двойные, к зиме приготовленные рамы слышался говор радиоприемника. О чем он там талдычит, было не разобрать, но сам звук, интонация дикторской речи показались такими родными, что Ефим решился и постучал в окно. Радио мгновенно смолкло, белая занавеска сдвинулась в сторону, и за стеклом замаячило старушечье лицо. Платок, повязанный в скобку и рельефные морщины придавали ему совершенно иконописный вид. - Yoboseyo... - донесся дребезжащий голос. - Muosul wonohashimnikka? - Простите, который час? К меня часы остановились, - по инерции произнес Ефим заранее приготовленную фразу. Слова старуха произносила врастяжку, словно пела, и ударения делала, кажется, на все гласные подряд. Ефим не мог разобрать ни единого слова. - Kamapsumnida... - протянула старуха. - Annyonghi kashipshiyo. Занавеска вернулась на место. Очевидно, разговор был окончен. Во дворе исходил злобой полкан. Громыхал лаем, громыхал цепью. Соваться туда, стучать настаивать не имело смысла. Ефим покорно отошел. "Может - чухонка? - гадал он. - Старая, по-русски не понимает. Прежде они здесь жили: чудь белоглазая, ижора..." Не решаясь больше стучать, он прошел поселок из конца в конец. Избы, не пригородные дачные домики, а кондовые хаты, исконное порождение этой земли, безрадостно смотрели из-под надвинутых на скрыню кровель. Они старались отодвинуться от чужака, отгораживались плетнями, укрывались за поветями и одринами, словно надолбы выставляли вперед сложенные кострами поленницы позалетних дров. Повисшие на стенах драбины превращали их в подобие осажденных крепостей, и цегловые трубы возвышались над крышами словно неприступный донжон. Клямки, зачепки и иные приспособления охраняли плашковые, крепко ошпугованные двери со скрипучими дубовыми журавелями. Весь дом от подрубы до вильчика, до самого конька на нем ясно показывал, что незваному гостю лучше сразу уходить. Ничего он тут не поймет, не узнает, не получит. "Может, староверы? - продолжал мучиться Ефим. - Они пришлых не любят, у них, говорят, даже кружка есть специальная для чужих - так и называется: поганая. Да нет, ерунда, чего тогда говорят по-тарабарски? Возле колонки - должно быть той самой, что свинчена в его подземелье - Ефим заметил еще одну фигуру. Опять женщина - не иначе у них тут матриархат - но на этот раз помоложе, не совсем старуха. Женщина, расплескивая серебристые капли, сняла с крана ведро, поставила его рядом с другим, уже полным. Зацепила дужку ведра крюком коромысла, затем, изогнувшись странным, немыслимым для человека образом, подхватила вторым крюком другое ведро, а коромысло при этом как бы само очутилось на плече. Неведомое, сверхъестественное умение, еще одна тайна здешней жизни. Не оглянувшись на Ефима, женщина пошла по протоптанной вдоль обочины стежке. Капли срывались с покачивающихся ведер. - Сударыня! Гражданочка! - крикнул Ефим и припустил бегом. - Я сторож тут со складов. У меня часы встали. Где можно время узнать? - Neka nesaprotu, - сказала женщина то ли Ефиму, то ли самой себе. - Вы что, с ума посходили все? Ефим загородил дорогу. - Я вас по-человечески спрашиваю: который час? - Tu, maita, mani neaztiec! - теперь местная Венера точно обращалась к нему. - Rokas nost! Ефим по-прежнему ничего не понимал, но движение, которым сопровождалась странная речь, недвусмысленно показывало, что сейчас одно, а возможно и оба ведра будут выплеснуты ему на голову. Вода даже на вид была холодной, ничуть не хуже, чем в роднике. Кроме того, у дамы есть еще коромысло. Ефим отступил в сторону. - Дура! - истово сказал он. - Ei tu dirst! - отпарировала собеседница, не оборачиваясь. Походка у нее была не по возрасту легкая, коромысло приучает красиво ходить. Ефим сам не помнил, как вышел из деревни и направился в обратный путь. Шел, стараясь понять или хотя бы просто уложить в голове происшедшее. Думалось трудно. Может, у них свой говор? Вроде мазовецкого языка? Какой-нибудь разбойный язык. Прежде в этих краях целые деревни жили разбойным промыслом, на большую дорогу ходили. Стоит на карту взглянуть, как села называются? Большие Воры, Малые Воры, Сокольники, Лихославль, Люта... Только как они уцелели, такие дремучие? Хотя, может потому и уцелели. А все, что получше - погибло. Путило говорил, тут прежде сады были. Где они? Торчат местами на крутизне останцы от яблоневых массивов. Старые бесплодные. Редко какое из этих деревьев выхолит и уронит дивный плод - напоминание о том, что не просто абы что растет здесь, а лучшие из лучших сортов. Сад здешний был, конечно, не торговый, а скорее всего - обычный крестьянский, для своих нужд. На склонах, где ни пахать нельзя, ни с косой пройти, располагались, как правило, мужицкие сады. Но какие, однако, нужды были у тогдашних мужиков! А может - господский сад был. Места вокруг красивые. Стояла на холме усадьба, от которой ныне и камней не сыскать, вокруг зеленел сад, скакали по аллеям всадницы в ярких амазонках, вечерами из комнат доносились звуки фортепиано. А возможно, и скорее всего, все было не так. Слишком уж эта картина отдает литературщиной, Толстым да Тургеневым. "Все врут календари", люди жили иначе, чем можно себе представить, но одно держим за верное: поля тогда не вырождались под сорной ивой, и никто не пилил яблонь. Просто было чуть больше людей с живою душой. Куда они делись, знатоки и ревнители садоводства, патриоты русского яблока, прославившие отечественные сорта? Где вы, братья Гозер, пастор Авенариус и Иван Николаевич Гангардт? Вернитесь, граф Клейнмихель - без вас не растет на Руси белое свечковое яблоко и пипка лимонная. Ольга Александровна Кох, где ваши карликовые ренетки, прозванные медуничкой за вкус и цвет? Госпожа Янихен, Вера Козьминична, хутор Сергеевка снесен с лица земли, нет больше сада на двухстах десятинах, и ничего нет. Куда делись псковские садоводы: Бельский, Гартциус, Мальм и господин со странной фамилией Иванов, год за годом поставлявший миру лучшие образцы антоновки обыкновенной? Все забыты, одного Ивана Владимировича Мичурина из города Козлова Тамбовской губернии помнят и то в основном по анекдотам. Ветер дует над пожухлой травой на месте бывших образцовых мыз и торговых садов, топорщат в небо безлистные сучья случайно уцелевшие корявины. Осень. Начало октября. Яблочная пора. Она теперь яблочная больше по названию. Ушли славные люди и умерла русская слава. Один нувориш Путило хоронит в бетонном склепе остатки того, что было. Воистину, "то, что ты сеешь, не оживет, если не умрет". Ефим вышел на склон, свернул к доту. Сквозь амбразуру не было видно ничего. Интересно было бы отыскать эту точку изнутри. Скорее всего, там пусто, но все равно, интересно посмотреть. И ведь что замечательно: как они парами стоят - дот, а напротив яблоня. Может и вправду дерево добра и зла лучше всего растет на крови? Прежде считали, чтобы плодовое дерево скорей принесло урожай, надо при посадке закопать под него селедку. Ну а, чтобы дольше плодоносило - кровушкой землю спрыскивать. Проскальзывая в полегшей траве, Ефим спустился к яблоне. Немного не доходя, остановился. На земле лежало тяжелое, желто-зеленое в красноватых пестринах яблоко. Поземковое - старинный польский сорт, вкусом напоминающий садовую землянику. Медленным заученным движением Ефим поднял яблоко, обтер рукавом плаща, надкусил. Нежная рассыпчатая мякоть таяла во рту. Ефим не чувствовал вкуса. Психологи называют это состояние "ложная память", а если хотят выглядеть особо умными, говорят: deja vu. Хотя, ничего ложного в его состоянии нет - вчера он точно так же стоял на склоне и ел яблоко. Странного в его находках тоже нет, не под березой же он поднял это яблоко. Яблоко от яблоньки, как говорится, недалеко катится. Оно и есть недалеко - правда, вверх по склону. Но это уже какая-то флюктуация. Нечего голову по пустякам ломать, домой пора, обед варить. Подземелье встретило его привычным холодом и затаившейся тишиной. Ефим набрал внизу сетку штрифелей, вернулся в дот и заложил засов. Поковырялся в шкафу, выбрал пакетик куриного супа с макаронными изделиями и кашу московскую с мясом - тоже из пакетика. Пока закипала вода, сидел, жевал яблоки. Яблоки перед обедом не портят аппетит. Скорее - наоборот. Обидно, что так получилось с часами. Странно и непонятно. Может, они нарочно - поиздеваться решили? Злобствуют, что Путило своего человека привез, а не кого-нибудь из местных нанял. Ну и пусть. Чем скорее он забудет о сегодняшнем походе, тем больше нервных клеток сохранит. Суп кипел. Каша загустела и уже не булькала, а сыто пыхала на плите. Ефим добавил в кашу кусочек маргарина и перемешал. Вкусно пахло глютаматом натрия и сублимированным мясом. Ефим вытащил из сумки стопку привезенных с собой книг, сложил их под кровать, чтобы под рукой были. Хватит бегать, пора начинать размеренную жизнь. Завтра он напечет блинов и сделает налистники. Когда еще в наше время удастся попробовать налистники? А чужеплеменные деревни, склепы, привидения пусть живут сами по себе. Он приехал сюда ради яблок. Во второй половине дня облака разошлись, солнце на недолгие пять минут заглянуло в стальную амбразуру. Мир озарился. Свет лучом упал на стол, заставил померкнуть усталую лампу. Ефим выглянул на улицу. Как всегда, когда смотришь с поверхности земли, самыми важными кажутся те предметы, что всего ближе к тебе. Отцветшие травины с развешенными на них паутинками, круто падающий склон, идеально простреливаемый, без единой мертвой зоны. И только потом - замшелое дерево, болотце, жидкий кустарник. Под яблоней, в серо-зеленой осенней траве что-то краснело, словно нечаянный живописец выкрасил землю охрой. Ефим поспешно отвел взгляд. Померещилось. А если и нет - мало ли что может краснеть под яблоней? Обрывок кумачовой тряпки, смятая пачка из-под сигарет, изъеденная рыжей ржавчиной консервная банка... Что же - из-за каждой мусорины под окном двухкилометровые пробежки устраивать? Ефим отключил плиту, снял суп, отхлебнул немного, обжегся, а потом как-то вдруг обнаружил, что уже спешит по проходу, сжимая в кулаке инстинктивно прихваченный фонарь. Под деревом лежало яблоко. Мелба - новый сорт, районированный в Ленинградской, Псковской, Новгородской и, кажется, Костромской областях. Добротный кухонный сорт, вполне обыкновенный в пригородных садоводствах. Порой встречается и по деревням. Но не здесь же! Это же штрифель, он точно помнит! Ефим поднял яблоко, отер рукавом. Нет, никакого обмана, настоящее яблоко: зеленая кожица с ярким румянцем, на боку - след зажившей градобоины, а больше никаких дефектов. Непохоже, что это яблоко прибыло издалека, слишком уж оно свежее и чистое, сразу видно, что оно с этого дерева, здесь выросло, созрело, упало в мягкую траву и откатилось немного.
в начало наверх
Вверх по склону. Пересиливая себя, Ефим поднес яблоко ко рту. И вдруг опустил руку, пораженный простой до очевидности мыслью. Крысы! На этом дереве вообще ничего не растет, яблоки, которые он тут находит, - с его склада. Крысы воруют их и укатывают в норы. Крыса - зверь умнющий, отбирает только самые лучшие плоды. Одна ложится на спину, другие вкатывают яблоко ей на брюхо, а потом тащат за хвост, как на салазках. Вот яблоко и остается целехоньким. А он, кретин, ел их не вымыв! Какая пакость, не хватает еще желтуху подцепить! Ефим размахнулся и зафигачил яблоко подальше в болото. Теперь чуткая тишина подземелья не удивляла. Шаги? - конечно шаги! Дыхание? - сколько угодно! Крысы, всюду крысы. Пробираются между бочками, ползают под ящиками, точат, грызут. Не повезло Сергею Лукичу, не продумал, не предусмотрел. Испортят ему грызуны товар. Но сторожа это не касается, он бережет добро только от людей. И вообще, пора об ужине думать. В нижней галерее стоит несколько ящиков с овощами, значит, можно приготовить фальшивое рагу. И еще хотелось бы попробовать винегрет с яблочным уксусом, надо будет завтра озаботиться этим вопросом. И вообще, довольно жрать концентраты. Времени у него много - да здравствует праздник живота! Ефим вернулся в дот, вытащил из-под койки сочинение Констанции Буожите-Брундзене "Все из яблок" и погрузился в чтение. О своих планах он вспомнил поздно вечером, когда заниматься готовкой уже не имело смысла. Пришлось ограничиться вареной картошкой и открыть баночку снетков с овощами. Спалось плохо. Снились полчища крыс в касках и с железными крестами. Они подбирались к его кухонным припасам, а Ефим стрелял по крысам яблоками из 203-миллиметрового орудия. Боевые действия не помешали ему замечательно хорошо выспаться, Ефим проснулся бодрым и свежим. За окном густела ночь, часы стояли, показывая пол-первого. Настроение сразу испортилось, но все же Ефим поднялся и затворил тесто для налистников. Печь блины - вообще занятие исключительно мужское. Женщины психологически не могут ни сделать пресное тесто без комков, ни испечь тонкий до прозрачности блин на сухой сковороде. Стихия женщины - оладьи, пончики, пышки, в крайнем случае - блинчики, но не блины. Настоящий блин кругл и плотен, величиной во всю сковороду. Маслом его смазывают, когда он уже испечен. Попробуйте бросить масло на сковороду, и блин просквозит миллионом крошечных отверстий. А это уже не блин - мясо, завернутое в него - засохнет, яблоки - растекутся, хорошо приготовленный творог - полезет наружу, словно куча белых червячков. Попытайтесь сказать самой опытной поварихе, что нельзя сыпать муку в воду или молоко, а надо делать наоборот - она вас просто не поймет. Да что там говорить, поджарить мясо и испечь блин по силам только мужчине. Ефим умел и любил готовить, но сегодня дело шло туго. Отвлекала тьма в оконной щели. То и дело Ефим вглядывался в нее, пытаясь разглядеть полузасохший ствол, а под ним неясную красноту, словно жидкий сурик пролился из банки. Один раз даже бросил сковороду и выставив окошко и погасив под потолком лампу, долго светил вдаль фонариком. Яблоня была на месте, а больше ничего разобрать не удалось. Наконец на сковороде, теперь уже в масле, зашипели налистники. Дразнящий запах отвлек Ефима от созерцания темноты. Обильная еда хорошо помогает от дурных предчувствий. Ефим позавтракал, пожалуй излишне плотно, и его снова сморил сон. Размышляя, что прежде надо бы сходить за каменичкой для уксуса, Ефим улегся в неубранную постель. Проснулся, когда сквозь амбразуру уже сочился свет. Ефим припал к холодному металлу. Снаружи все было спокойно, осенний пейзаж изабеллина цвета не разнообразила ни единая яркая искра. - То-то, - произнес Ефим. - Не спорьте со мной. Слушайтесь, яблочки, деда Мазая. Он хотел спуститься вниз, получше осмотреть подземное хозяйство, разобраться, что где лежит, чтобы потом не искать нужное яблоко вслепую, но потом решил, что грешно сидеть под землей короткий световой день. Инвентаризацию он проведет вечером, а сейчас отправится гулять. Не в деревню, боже упаси, туда он больше не ходок, а просто по полю или в лес. Может быть, там еще грибы есть. А нет, так просто пойдет, куда глаза глядят. Перевалив вершину холма, Ефим понял, что глаза глядят в сторону яблонь. Этак он скоро туда настоящую тропу проложит. Впрочем, не все ли равно? Главное, что дурным совпадениям пришел конец. Под яблоней ничего нет, совсем ничего... кроме вот этого яблока... Желтобокая антоновка прекрасно маскировалась среди пожухлой травы. Неудивительно, что он не разглядел ее сквозь амбразуру. Ефим подобрал находку, отер рукавом, положил в карман. Неспешно прошелся ко второму дереву, поднял там небольшое яблоко сорта осеннее бергамотное. Повернул обратно. "По косогору ходить - сапоги косо стопчу", - мелькнула глупая мысль. Возле входа в подвал сидел, дымя беломориной, Захарыч. Меж колен он держал видавшую виды складную линнемановскую лопату. - Гэй, стораж! На вот. Тут балота поруч. Торфу льга богата накапаць! - Сам копай, - невежливо ответил Ефим и канул под землю. С фонарем в одной руке и планом подземелья в другой он облазал все доступные человеку ходы. Путило говорил правду: от прошлого здесь не осталось ничего, кроме старых стен. Отыскал все шесть дотов, два из них оказались наглухо замурованы, а два центральных капонира так и просто обрушены, скорее всего - взорваны; потерны, ведущие к ним - завалены обломками. Обзор сохранился только из тех двух дотов, возле которых росли яблони. Поднялся на наблюдательный пункт, посидел в колодце для перископической трубы, на брюхе слазал в точку прямого обзора, покрытую старой корабельной броней и залитую цементным раствором. Вид оттуда был хорош, а вот крысы там пробраться явно не могли. Туда, в подземелье - сколько угодно, а обратно - увы. Не умеют пока что крысы по потолку бегать. Амбразуру второго дота Ефим накрепко заколотил старыми досками. Окончив это полезное дело, он вернулся в свое убежище. Если верить ксерокопии, снятой с плана военных времен, жил Ефим в правом крональном полукапонире. Два подошвенных полукапонира оказались сырыми и к жилью непригодными. С большим интересом Ефим обнаружил, что заиленная ручьевина у подножия холма, представляет собой остатки противотанкового рва. Особенно порадовала его неразборчивая надпись: "контрэскарп разминир". А эскарп, значит, "не разминир"? Чудесно! Ефим сам понимал, что и его интерес, и восторг, и занятость - неестественны, излишне аффектированы. Он нарочно убеждает себя в благополучии, распаляет хорошее настроение, чтобы не думать о главном. Здесь мертвая, могильная тишина, темные ходы, запах зла и смерти, замаскированный садовым ароматом. Но и на воле ничуть не лучше. И больше всего не хочется представлять безнадежно открытый сквозной простор и избитое ветрами дерево, под которым опять, наверное, лежит неведомо откуда взявшееся яблоко. Агорафобия - родная сестра клаустрофобии, но для горожанина она куда страшней. - А мне все это совершенно все равно!.. - пел Ефим полузабытую песню. Он натушил полную латку фальшивого рагу и наварил на два дня борща со свиной тушенкой. Сметаны у него не было, поэтому незадолго до того, как снять кастрюлю с плиты, Ефим покрошил туда кислое яблоко. Получилось вкусно. И настроение замечательное, и вокруг никого нет - можно петь во все горло, не ожидая недоуменных взглядов: - Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не знаю!.. Хорошо. С определителем в руках (помологию все-таки придется пересдавать), Ефим спустился в подвал и устроил себе небольшой практикум. Сорта обнаруживались самые неожиданные, видать не перевелись на свете "спортсмэны садоводства", желающие во что бы то ни стало выращивать челеби в Архангельске и антоновку в Крыму. Встретилась даже коротконожка королевская, что еще пятьсот лет назад была известна во Франции под именем "карпендю". Считалось, что если съесть это яблоко перед сном, то сон будет вещим. Вот и славно, может, хоть сегодня ночь обойдется без железных крестов. День падал к вечеру, солнечный луч пролез в бойницу, прямоугольником лег на стальную, с войны сохранившуюся дверь. Ефим не хотел выглядывать наружу, но свет был слишком ярок и не предвещал плохого. Под яблоней что-то алело, будто киноварью тронули блеклый холст. - А мне все это совершенно все равно! - запел Ефим. Нехорошо запел, фальшиво. Не одеваясь, Ефим вышел наружу, под одним деревом поднял солнечный экземпляр костикивки сладкой, под другим - коштеля, вновь польский сорт. Должно быть, здешние крысы неравнодушны к польским яблокам. Но каковы зверюги, а? Успели-таки, пока он бродил по переходам, выкатить пару яблок! Но теперь с этим покончено. Ефим подошел к доту, проверил: отверстие было заделано на совесть. Все, лапушки, больше не поворуете, придется на месте есть. Странно, почему он не видел внизу ни одного погрызенного яблока? Дома Ефим, не глядя, сунул беглянок в первый попавшийся ящик и замуровался в жилом склепе. Перед сном он покорно сжевал яблоко карпендю, и ему ничего не снилось. Проснулся Ефим, как всегда, в темноте, но на часы смотреть не стал, и без того догадывался, что там увидит. Зажег свет и лежал с книжкой, прикидывая, что бы этакое соорудить на завтрак. Остановился на штруделе. Печь пироги вообще-то дело женское, но плох тот мужчина, который с этим делом не справится. Ефим поставил тесто и вышел на улицу. Просто подышать свежим воздухом, очистить легкие от яблочных миазмов. А есть ли что под деревом или нет - его не волнует. Он стоял, вдыхая холодный, очищенный туманом воздух. Вокруг потихоньку светало, где-то далеко, на болотах кипели клики журавлей. Потом, заглушив их, возник иной, знакомый и родной звук. По дороге шла машина. Ефим поднялся на гребень и увидел ползущий в гору фургон. На его стене красовалась четкая надпись: "Автолавка". Ну, конечно, Путило же говорил, что по средам в Горках хлебный день, приходит машина. Пожалуй, стоит сходить. Не может же быть, что там и продавец такой же дурной. Ефим сбежал вниз, взял деньги, сетку для продуктов и стоящие часы и поспешил в деревню. Поспел он вовремя: автофургон с распахнутой задней дверью стоял неподалеку от колонки, а вокруг толпились, видимо, все обитательницы выморочной деревни. Некоторые уже отоварились, но не уходили, поддерживая светскую беседу. На продажу был выставлен черный хлеб, мятные пряники каменного свойства и яблоки крымского сорта козу-баш, от долгого и нерадивого хранения и впрямь ставшие похожими на козью морду. Кроме того, была еще пара импортных туфель производства местного кооператива. Каждая бабка брала их, осматривала и, оценив, возвращала обратно. - Добрый день, - сказал Ефим, подходя. Покрытые платками головы на мгновение повернулись к нему, затем вновь возобновился прерванный было разговор. Бабки говорили быстро со странными жалобно-вопросительными интонациями, обрывая фразы, казалось, на середине слова. Понять нельзя было ничегошеньки. Не ясно даже, по-русски они говорят или опять на своем мазовецком. - Кто-нибудь может сказать, сколько сейчас времени? - громко, ни к кому в особенности не обращаясь, спросил Ефим. Беседа вновь прервалась, потом одна бабка, наклонившись к товарке и указывая на Ефима зажатой в темной руке неошкуренной рябиновой палкой, отчетливо произнесла: - Гэвэр музар. Мэдабэр ло барур, кэ'илу hу ло руси. Канир'э - йеhудон. Все было ясно. Ефим послушно умолк. Потом, решившись, прошел мимо очереди, протянув деньги, сказал: - Две буханки, пожалуйста, - и неожиданно получил и хлеб, и сдачу. Старухи неодобрительно смотрели на нарушителя, но ни одна не вмешалась. Очевидно, вымершие мужчины пользовались в деревне льготами и преимуществами. - У вас часов тоже нет? - обратился Ефим к продавщице. Спросил, как в прорубь прыгнул. - Nesaprotu, - ответила та, приветливо пододвигая бучанский ящик с отходами крымского производства. - Vai tu abolus negrili? Ефим попятился. Он узнал местную диву, с которой повздорил намедни. Из деревни Ефим вышел в полном раздрае чувств. Шагал, размахивая авоськой и пел на прежний мотив: - А хле-еба-а черного я-а все-таки купи-ил!.. Навстречу по дороге плелись еще две старухи. Должно быть, спешили на большую распродажу из какой-то совсем уж затруханной деревни, куда и ворон костей не заносит, и автолавка не заезжает. - Привет, бабуленьки! - крикнул Ефим. - Кумарет шалтравух! [кумарет, шалтравух - сорта яблок] - Мен тусiнбеймiн, - ответила одна, а вторая добавила:
в начало наверх
- Би олгох гуй. - Ну конечно, - улыбнулся Ефим. - Чего еще от вас ожидать? Старухи засмеялись визгливо, и первая не без кокетства сказала: - Келе алмайтынма катты экiнмiн. - Я так и знал, - подтвердил Ефим. Хорошо поговорили, содержательно. Поднявшись до половины склона, Ефим свернул к ближней яблоне. Там лежал штрифель. - Повторяетес-сь... - прошипел Ефим и со сладострастным наслаждением растоптал яблоко. Потом он проверил баррикаду на амбразуре. Доски были сбиты и валялись в глубине дота. - Ну я вас! - угрожающе проскрипел Ефим и помчался ко входу. Захарыч ожидал его возле дверей. На этот раз он оставил где-то саперную лопатку, зато приволок небольшой рогожный мешок. - Гэй, стораж! - позвал Захарыч. - Глядзi, якi торф добры. У торфы трэба ховаць. Ефим раскрыл протянутый мешок. Там была какая-то сероватая пакость. Может и в самом деле - торф. Ефим поднял мешок и высыпал торфяную муку на голову деду. - Вон отсюда, - раздельно произнес он. - Еще раз тебя тут увижу - убью. Усек? Он с грохотом захлопнул стальную дверь, следом деревянную. Пробежал подземными ходами к жилому доту, припал к бойнице. Под яблоней ничего не было видно. Должно быть, опять зеленый сорт попался - не иначе - ренет Симиренко. Ненавижу! Но дед-то, а? Каков шутник? Ничего, я ему устрою добры торф. Забудет, как шутки шутить. Дай срок, я тебя поймаю... Ефим сбросил плащ, подошел к столу. Тесто в деревянной дежке уже поднялось. Ефим примял его и вывалил на присыпанный мукой стол. Он месил это тесто так, словно перед ним был виновник всех последних событий. Хотя, собственно говоря, что такого произошло за эти дни? Да ничего! И психовать незачем. С Захарычем он разберется потом, а сейчас предстоит печь штрудель. Настоящий верхненемецкий штрудель с настоящим тирольским розмарином. Спокойная размеренная работа вернула Ефиму благодушное настроение. Он готовил начинку: резал тонкими ломтиками восково-желтые с золотистым отсветом яблоки и рассуждал вслух: - Ну и что такого? Главное - не нервничать. Я сюда отдыхать приехал. У меня все в порядке. Просто края кругом дикие. И люди, которые остались - тоже. Никто надо мною не издевался, они меня всего-лишь не понимали. Мы чужие. Тут уже не разобрать, кто настоящий - я или они, мы просто разные. Нам договориться сложнее, чем элоям и морлокам. Я легче с немцем договорюсь, в каске и с железным крестом... Легкий шорох заставил его оглянуться. Возле запертой двери стоял немец. Совершенно такой, как представлялось. В каске. С крестом. Курносое рыльце автомата смотрело в живот Ефиму. - Штрудель зи дойч? - гортанно спросил фриц. - Скрыжапель, - ответил Ефим. - Сюислеппер [скрыжапель, сюислеппер - сорта яблок]. - Зер гут, - согласился немец и немедленно растворился. - Все ясно, - сказал Ефим. - Я сошел с ума. Как все просто! Можно было догадаться сразу. Сначала - переутомление и огорчение от несданных экзаменов, потом могильная тишина, темнота, жизнь в склепе. И яблоки, что "мозг главной укрепляют, благовония ради своего". В малых дозах, может, и укрепляют, а в больших, если верить гомеопатам, действие будет обратным. Вот они, яблоки, за стеной. Сотни тысяч, миллионы яблок. Скороспелые, прошедшие климактерическую фазу, и зимние, еще не улежавшиеся, кислые. Но все они живы, они не просто лежат, а дышат, забирают кислород, выдыхают углекислоту и этилен. А этилен, между прочим, наркотик и не слабый. Действует, правда, лишь в очень большой концентрации, но кто знает, сколько они его тут надышали, все вместе-то? А запах? Он хорош, пока почти незаметен, но когда он в избытке... Если вдуматься, из какой пакости он состоит... Теперь Ефим четко различал в пропитавшем все яблочном духе отдельные компоненты: смердело бутилбутиратом, несло изобутанолом, пованивало ацетоном и этилацетатом. А еще в яблочном аромате обнаружен метанол. Это уже полный конец. Недаром древние считали, что сырые яблоки есть вредно. Ефим выставил стекло, приник пылающими щеками к стальным щекам амбразуры и долго старательно дышал. Потом как следует собрался, надел телогрейку и ватные непромокаемые штаны, в которых зимами ездил на рыбалку, и отправился в дозор. Запирая двери, вставил в контрольку листочек с самым вычурным из своих факсимиле - кто знает, вдруг у Захарыча есть дубликат ключей, и в отсутствие хозяина он шастает по складу. В сумерках Ефим вышел к дереву, без труда отыскал ожидаемый зеленый плод - крупнину антоновскую, невкусное яблоко, годное в мочку, а также на мармелад и пастилу. Топтать яблоко Ефим не стал - зачем? - так поступают душевнобольные, а он собирается выздороветь. Есть тоже не стал - мало ли какой гадостью мог начинить его Захарыч. Ефим отнес яблоко под горку и утопил во рву. Потом вернулся к дереву, выбрал кочку поудобнее, уселся и стал ждать. Темнота быстро сгустилась, лишь размывы туч над головой продолжали сереть на черном фоне. Ночи еще не было, где-то в безудержной дали заунывно выл вакуумный насос, вытягивающий у колхозных буренок последние капли жидкого молока. Шла дойка. Потом и этот звук смолк. Пала ночь. Ефим сидел недвижно, чутко вслушиваясь в мир. Летом и весной ночная природа непрерывно гомонит: щелкает соловьями, трещит коростелем, орет лягушками, звенит зеленой кобылкой и просто шуршит, пробираясь в траве и по ветвям. Осенью жизнь спит, осенью тихо. В такой тишине невозможно потерять бдительности, Ефим невольно вслушивался, хотя и понимал, что Захарыч, ежели придет, будет с фонариком. Впрочем, вряд ли это шутка Захарыча - слишком уж она сложна, громоздка и, главное, бесцельна. И все-таки, лучше грешить на Захарыча, чем на собственный психоз. Смотреть в глубокой ночи было некуда, но Ефим регулярно обшаривал взглядом окрестности: не мелькнет ли где затаенный луч. По ассоциации вспомнился ломтик солнечного света, проникший сквозь амбразуру, и лицо Ефима вытянулось от неожиданной и дикой мысли. Ведь если вечером в доте солнце, значит, амбразура направлена на запад! Что же это за укрепрайон такой? От кого собирались отбиваться засевшие под землей фрицы? Может это вовсе и не фашистские укрепления, а наши? Скажем, остатки линии Сталина. На Псковщине линия Сталина, вроде, не проходила, хотя, кто знает? - все было засекречено, да и сейчас об этом не слишком охотно пишут. А с другой стороны, его дот - правый фланкирующий полукапонир и, значит, должен смотреть почти точно на юг. Это если взорванные центральные капониры ориентированы строго на восток. А если удар ожидался с юго-востока, от Москвы? И вообще, с чего он решил, что солнце показывается по вечерам? Часы у него стоят, всякое представление о времени - потеряно. Конечно, солнце, когда смотрит в его окно, стоит низко, но в октябре оно высоко и не поднимается. Ефим криво усмехнулся. Вот так - три минуты логических заключений, и запад с востоком поменялись местами. Самого себя можно убедить в чем угодно, было бы желание. Чуть слышный шорох коснулся слуха. Ефим замер, мгновенно подобравшись. Палец напрягся на кнопке фонаря словно на спусковом крючке. По-прежнему вокруг было темно, но в этой темноте кто-то двигался. Тихо, слишком тихо для человека. Ефим направил фонарь на звук и судорожно вдавил кнопку. Яркий луч рассек ночь, вырвал из небытия кусок склона, примятую потоптанную траву и яблоко, катящееся вниз с холма. - Стой! - заорал Ефим, вскочив и описывая фонарем дугу вокруг того места, где двигалось яблоко. Потом он сам не мог понять, кому кричал в ту минуту: мерзавцу, подпустившему живой биллиардный шар или самому яблоку. Вокруг никого не было, не только людей, но даже трава не шелохнулась, потревоженная каким-нибудь мелким существом, на которого можно было бы списать происходящее. Яблоко лениво прокатилось еще немного и замерло неподалеку от стоящего под яблоней Ефима. Луч фонаря скачками шарил по окрестностям, стараясь высветить хоть кого-нибудь, хоть что-то, на что можно выплеснуть злобу и растущий страх, на кого можно закричать, облегчив душу, кого можно ударить или хотя бы просто обвинить в творящемся вокруг молчаливом и спокойном безумии. Но не было абсолютно никого и ничего, кроме яблока, которое лежало, полупровалившись в случайную ямку. Взглянув на него, можно было смело утверждать, что оно выросло здесь, созрело, упало с ветки в мягкую траву и откатилось вверх по склону. На пару шагов, не больше. Давно замечено, что яблочко от яблоньки не далеко катится. - Вот, значит, как... - произнес Ефим, нагибаясь. - Значит, прогуляться захотелось. Дубовый листок оторвался от ветки родимой... Нет уж, пойдем-ка домой. Ефим обтер яблоко рукавом ватника, спрятал в карман. Подошел к доту, посветил фонариком в амбразуру. Окно открыто, правильно, он сам открыл его перед уходом. Дверь тоже распахнута, снаружи она не запирается. Вот только кто мог притащить яблоко из нижних галерей, пропихнуть через амбразуру и так точно направить под ноги сидящему сторожу? Замок на внешних дверях был не тронут, листочек в контрольке - цел. Ефим заперся изнутри, перевесив контрольный замок на дужку засова. Пройдя как сквозь строй мимо рядов ящиков, вышел в дот, закрылся и заставил дверь кроватью. Извлек пойманное яблоко, положил на свет. Долго и пристально разглядывал его, потом предложил: - Признавайся. Ответа не было. Совершенно обычное яблоко лежало на столе. Когда-то это сорт был очень популярен на Московском и Петербургском рынках. Назывался он "черное дерево", поскольку кора яблонь, на которых он рос, отличалась темно-бурым, почти черным цветом. Яблоко непритязательное на вид: мелкое, одноцветное, лишь чуть подкрашенное тусклым румянцем, кожица исчерчена тонкой ржавого цвета сеткой. Зато аромат выше всех ожиданий - с легкой пряностью свежей малины. И хранятся яблоки до середины зимы, и путешествия переносят с легкостью, и даже, как видим, сами порой путешествуют. Ефим достал широкий кухонный нож, протер лезвие полотенцем. Яблоко безучастно лежало на столе. - Ну, как знаешь, - произнес Ефим и рассек яблоко пополам. Яблоко распалось на две половинки, и больше ничего не произошло. Скрыв разочарование, Ефим продолжил исследование. Внимательно осмотрел срез: плоть белая, мелкозернистая, семенные гнезда узкие, глубоко уходящие в тело плода. В каждой камере помещается по одному толстому, хорошо сформировавшемуся семечку. Ефим срезал тончайший до прозрачности ломтик, осторожно, словно яд брал в рот, попробовал. Вкус, пожалуй, излишне островат, не улежалось еще яблоко, в пору войдет недели через две. Вот, кажется и все. А что, собственно, он собирался найти? Ефим изрезал яблоко на мелкие кусочки и выбросил в ведро с картофельными очистками и прочим кухонным мусором. Он проснулся, когда в секторе обстрела начало светлеть. Оставленное со вчерашнего дня тесто кисло в деревянной лоханке, присыпанные сахаром ломтики розмарина потемнели и дали сок. Тесто Ефим выкинул, неудавшуюся начинку отправил в посудину, где бродил яблочный уксус. Обидно, но больше такого не повторится. Пусть хоть бомбежка, хоть прямое попадание в бронеколпак, но завтрак, обед и ужин состоятся вовремя. Штрудель он испечет потом, а сегодня сделает яблочно-картофельные галушки. Жаль к ним нет кровяной колбасы. Но можно открыть баночку колбасного фарша. Прежде чем взяться за готовку, Ефим выглянул наружу. Отблескивающее пурпуром пятно под яблоней было видно издалека, и не стоило гадать, что это там режет глаз. На этот раз, чтобы выяснить принадлежность найденных яблок, пришлось перерыть весь определитель. Первым плодом оказался брейтлинг, известный также под названием "красный кардинал". Под дальним деревом отыскалось красно-оранжевое гранатное яблоко, оно же - зимняя титовка. Справочник утверждал, что брейтлинг особенно вкусен в печеном виде, и Ефим понял, что надо делать. Казнь! Причем не просто казнь, а децимация! Весь виновный сорт должен быть наказан. Конечно, ему не управиться даже с каждым десятым, но все равно, за бегство одного яблока должны отвечать все. Где лежит гранатное, Ефим не знал, зато отыскал пяток картонных коробок с брейтлингами и, не выбирая, отсчитал десять штук яблок. - Так будет с каждым! - заявил он громко. Настроение было праздничным. Он, наконец, нашел противника и теперь занимался делом. - Яблочко, яблочко, - пел Ефим, - соку спелого полно! ...жестяной трубкой извлечь из целых яблок семечки, разложить подготовленные плоды на противне... - Так свежо и так душисто, Так румяно-золотисто...
в начало наверх
...присыпать отверстия сахарным песком по половинке чайной ложки на каждое... - Будто медом налилось! Видны семечки насквозь... ...и в духовку, в самый жар, пока не подрумянятся, не примут насыщенный карамельный цвет. Так будет с каждым! Он не позволит смеяться над собой! Отправившись восстанавливать снесенную преграду в пустом доте Ефим нашел среди досок яблоко тульской духовой антоновки. Что ж, тем лучше. Все равно слаболежкая антоновка в этих условиях не сохранится до зимы. А я проверю, зря мне читали пищевую технологию или все-таки нет. Кучу пустых бочек Ефим отыскал в рокадной галерее, вытащил несколько штук наверх, разжег неподалеку от входа костер, вскипятил три ведра воды и как мог ошпарил бочки. У него не было ни ржаной, ни пшеничной соломы, чтобы застелить дно, ни солода, ни горчичного порошка; нельзя и надеяться получить в таких условиях качественный продукт, но Ефим все же засыпал в бочки яблоки, потом, истратив половину запасов сахара и соли, приготовил маринад и залил подготовленные яблоки. Он неверно рассчитал диаметр бочек в пуке, заливки не хватило, и ее пришлось дополнительно готовить. Еще сложней оказалось укупорить бочки. Сначала Ефим мучился, пытаясь установить дно, не сняв уторный обруч, потом не мог вернуть уторный обруч на место, потому что не догадывался осадить шейный обруч, а драгоценный рассол тем временем утекал сквозь щели. И все же он совладал с этой работой, набил на головки ригеля, разложил подготовленные шпунты вдоль бродильных отверстий и, нянча избитые в ссадинах руки, неведомо в каком часу ночи отправился домой. Жалел только об одном, что поблизости нет подходящего водоема, и нельзя, заколотив бочки в паки, утопить их для подводного зимнего хранения. Утром под яблоней привычно кровавилось пятно. Фрекен красный - французский сидровый сорт. Кто знает, как в условиях могильного хранения готовить сидр? А потом, что, и до кальвадоса дело дойдет? Ефим метался по подземелью, кричал, грозил. Яблоки молчали. Большие и мелкие, румяные и зеленые, с плотной, рыхлой, зернистой и мармеладной мякотью, кислые и приторные, сочные и суховатые, с привкусом ананаса, крыжовника, бергамотной груши, клубники, монпасье, шампанского вина и вяземских пряников. Они были покорны, но не покорялись, позволяли делать с собой что угодно, но жили своей независимой жизнью. Даже та партия антоновки, что была им замочена, оставалась как бы сама собой. Яблоки меняли свой состав, мацерировалась клетчатка, происходил солевой осмос и гидролиз фруктозы, уменьшалось содержание яблочной и лимонной кислот, а взамен накапливались кислота молочная, янтарная и альфакетоглутаровая. Но все это происходило само собой, по закону яблока, а не по закону людей. Ефим испек штрудель, а вечером - американскую мечту: яблочный пирог со взбитыми белками. На утро нового дня поставил тушиться яблоки со свеклой, а выйдя на улицу, принес два новых плода, которые было уже поздно резать в кастрюлю. Одержимый приступом трудолюбия, Ефим распаковал завезенное Путило оборудование. Агрегаты грозно мерцали нержавеющей сталью, но оказались в данной ситуации вполне бесполезны. Шпарочной установке требовался острый пар под давлением в пять атмосфер, протирочной машине - силовой кабель. Сверх того, в поставке обнаружился некомплект: недоставало луженого котла для повторной варки вытерок, не было и окорят из светлой чинаровой древесины. Пару часов Ефим читал найденную в ящиках документацию, изучал график зависимости скорости желирования от температуры и содержания пектина в мармеладной массе, потом убрал технические описания на место и все свое внимание сосредоточил на кухне. Наварил кастрюлю компота и нажарил пряженцев с яблоками. Ночью ему снились яблочные беньеты, миротон и фруктовые тортелеты, которые суть маленькие торты, подаваемые вместо десерта и в качестве сахарного антреме. Утром он обнаружил, что щит в пустом доте разбит в щепу и все ради двух ничтожных ренеток, обнаруженных в законном месте неподалеку от яблонь. Преступниц Ефим изрезал и испек с ними шарлотку. Два десятка отобранных в подвале ренетов Ефим пустил на рисовую запеканку с яблоками и острый соус из поджаренной муки, моркови и красного перца. Плита в доте не выключалась ни на минуту, над конфорками сохли длинные вязки изрезанных кружочками яблок. Ефима мучили изжога и понос, но он продолжал изощренно уничтожать яблоки. Никто ему не мешал, в хранилище царили тишина и порядок. Ждущая, живая, могильная тишина. И порядок. Ефим понимал, что если еще не сошел с ума, то сойдет в самое ближайшее время, если не остановит странные блуждания яблок. Помощи в этом деле ждать было неоткуда. Не идти же в деревню, где опять скажут не на том языке, а в лучшем случае сообщат "як краще зберiгати яблука". Бросить все и бежать в город, как сделал его предшественник, он тоже не может. Надо разбираться самому, а на это не хватает сил. Ночь Ефим с топором в руках провел в пустом доте. Ждал. Никого не было, ничто не шелохнулось в темноте, не потревожило чуткого ожидания. Вот только стекло в жилом могильнике оказалось выдавлено, да под яблонями виднелись багряные пятна яблок. Ефим вернул их на место - рдеющее уэлси и многосемечковый мэк-интош, выведенный в Канаде, но районированный почему-то в Ставрополе. Теперь надо придумать, что с ними делать. А что можно сделать? Кончается мука, кончился сахар, болит живот. Тошнит от яблок. Вот они - истинные виновники, покорные, сладкие, душистые. Подходи и делай с ними что угодно, они согласны. Нездешне красивые, безучастные ко всему. Затаившиеся. Что им надо? Кто они такие? Род Malus, откуда он взялся на нашу голову? Палеоботаники ничего не говорят об этом, словно не было никакого Malus'а в древние времена, будто появился он на свете вместе с людьми, кинут мстительным богом вслед изгнанному из рая Адаму. И с тех пор никакое волшебство - злое ли, доброе - не может обойтись без этого плода. Таинственный Аваллон - Яблочный остров - владения феи Морганы; наливное яблочко бабы-Яги, с помощью которого она наблюдает мир; отравленное яблоко пушкинской царицы; волшебные молодильные яблоки и хитроумный фрукт, от которого у дегустатора вырастают развесистые рога. Золотые яблоки - неодолимый искус для царственного вора и приманка на жар-птицу. Ради яблок обманут Атлант, яблоком обманута Кидиппа. Из-за яблок скандинавские боги-асы убивали великанов-етунов. И самое главное, самое знаменитое среди зловещих плодов познания зла - яблоко раздора, несущее беды всем, кто его коснется. Яблоко - враг, проклятие рода человеческого. Недаром солдаты всех времен мишень называли яблочком. Они знали, куда надо стрелять. А он, глупый, грешил на одичавших, забывших человеческую речь старух, обидел тронутого умом Захарыча, даже мертвых немцев подозревал в замогильном коварстве. Да самый их дух выветрился отсюда, надежно заглушен яблочной вонью. Фигура в каске и с крестом возникла у двери. Черный автоматный зрачок уставился в живот Ефиму. - Ты честное привидение, - сказал Ефим. - Тебе, должно быть, тоже невмоготу среди яблок. - Йа, - гортанно произнес немец. - Wo chemmo ye bu minbai. - Спасибо, друг, - с благодарностью произнес Ефим. Он спустился в рокадную галерею, в самый ад, остановился среди ящиков и коробок. Штрифеля вздымались над его головой, кучилась антоновка, бугрились кальвили, громоздились штрейфлинги. Плотоядно алел румянец, подкожные точки миллионом фасеточных глаз уставились на него. Невыносимо пахло яблоками. Ефим взял из ящика огромный царственный штрифель, пересиливая отвращение, откусил кусок. Следы зубов четко отпечатались в желтоватом мясе. - Ну что? - спросил Ефим. - Тебе безразлично, когда тебя едят? А мне - нет. Яблоко невозмутимо смотрело на него. Укус на румяном боку казался нелепо разинутым ртом с ярко накрашенными губами. - Я знаю, что делать, - сказал Ефим. - Я сегодня же пойду и срублю эти ваши деревья. Все равно они никому не нужны. Я выкорчую все до последнего корешка, землю выжгу... Яблоко дернулось в руке. Вмятины зубов на укусе с сочным чмоканьем клацнули у самых глаз. С нечленораздельным воплем Ефим отшвырнул яблоко, прыгнул в сторону, задел плечом стопку ящиков. Сверху, ударяя по плечам и голове, посыпались яблоки. Ефим отпрянул в сторону и едва не угодил под рушащуюся башню списанной тары. Яблоки хлынули под ноги. Ефим бежал, прыгал, уворачивался, а навстречу из боковых коридоров, казарм, артиллерийских погребов, лазарета выкатывались яблочные валы. Круглые, продолговатые, гладкие, ребристые яблоки падали отовсюду, грозя засыпать его с головой. Это было бессмысленное тупое нашествие, если бы в их движении оказалось хоть немного разума, Ефим не сделал бы и десяти шагов. Но даже сейчас взбесившимся яблокам не было до него дела. Они катились в разные стороны, рассыпаясь и перемешиваясь, сталкиваясь друг с другом, а Ефим бежал, давно потеряв цель и смысл бегства. Так, попав в слишком сильный прибой, избитый волнами пловец еще борется, рвется куда-то и остатками угасающего сознания видит злую волю в том явлении, что равнодушно топит его. Впереди забрезжил тусклый свет, Ефим ворвался в пустой левофланговый дот, захлопнул дверь, вцепился в ручку, ожидая рывка. Вместо этого на дверь обрушился тяжелый удар. Покрытая заклепками сталь прогнулась, но выдержала. Наступила тишина. Ефим спешно собирал разбросанные по помещению доски, стараясь соорудить из них хоть какое-то препятствие. Потом остановился, пораженный простой мыслью. А ведь он в ловушке. Там, за дверью, потерна до потолка забита ждущими яблоками, а другого выхода отсюда нет. Он не яблоко, ему не протиснуться в узкую амбразуру, а они, если захотят, могут обойти его и взять дот в лоб. Яблокам это не сложно. Горбылина выпала из рук Ефима. Он понял, что никто не будет его убивать. Он не нужен. Не вредит - и ладно. Это было страшнее всего. Ефим вскочил, подбежал к амбразуре, приник к холодному металлу. Нет, не пролезть. Почему-то даже сейчас он не мог заставить себя крикнуть: "Спасите!". Стыдно было, что ли? Да и кто услышит его здесь? Даже если и появятся на дороге ковыляющие бабульки, взывать к ним бесполезно, они побредут дальше, пробормотав на прощание: "Non capisco" - или, например: "Jo no comprendo". - Спасите... - прошептал Ефим. Ответа не было. Ефим беспомощно закружил по доту. Как выйти отсюда? Ведь он погибнет здесь, умрет от голода и жажды рядом с бессчетной громадой яблок. Путило появится не раньше чем через шесть недель, а то и позже. Столько ему без воды не прожить. Ефим потолкал намертво заклиненную дверь, поднял и уронил несколько досок. Бесполезно. Прочный свод не сломать. В дальнем углу Ефим поднял смятый клочок бумаги Должно быть, он валялся на полу с самого сорок четвертого года, с тех пор, как взвод саперов разминировал под горой контрэскарп. Зря они это делали. Если бы дот был заминирован, его можно было бы взорвать. Замечательная вещь - минное дело, с ним не страшны никакие преграды. А еще на свете есть минирующая моль. Она портит яблоки. Умница. Ефим разгладил хрупкий листок, поднес его к свету, начал читать: "Разрушение бетонных оболочек при взрыве происходит в соответствии с формулой Сен-Венана: [написание формулы см. в рукописи] где q - критическое давление; t - время действия взрыва; а - пролет выработки; E - модуль упругости материала крепи; I - момент инерции поперечного сечения крепи; m - вес элемента кре..." - дальше страница была оборвана. Ефим просиял лицом. Как все просто! Взорвать дот можно, мудрый Сен-Венан давно решил для него эту задачу. Пусть пленник не властен над модулем упругости и весом крепи, но, чтобы разрушить стену, надо всего лишь увеличить время взрыва. Надо взрываться подольше. - А-а-а!!! - завопил Ефим и забарабанил кулаками по бетонной плите. Тяжелые своды легко погасили крик. Слишком велик момент инерции и малы вес и плотность заряда. Он останется здесь. Ефим расстегнул плащ, вытащил из брюк ремень. Сложил его двойной
в начало наверх
петлей, как учили на гражданской обороне. Так накладывают на раненую конечность ременный жгут. Если как следует потянуть за свободный конец ремня, то жгут можно будет снять только с помощью плоскогубцев или ножа. Ножа у него нет. Плоскогубцев тоже. Ефим осторожно просунул голову в петлю, потрогал свисающий конец ремня, сел на край орудийного стола и начал смотреть наружу. Голый склон, полузасохшая яблоня, пустая дорога, брошенное поле, заросшее цеплючей ивой. Весь мир ужался до размеров сектора обстрела. И нечем стрелять. Бодливой корове бог рог не дает. А как хотелось бы сейчас иметь если не пулемет, то хотя бы винтовку. Уж тогда он не стал бы беспомощно смотреть, как по склону среди бела дня катится яблоко - огромный, праздничной окраски штрифель. Катится вниз, конечно, куда же ему еще катиться? Неприметная ложбинка увела его мимо цели, вбок. Штрифель остановился и так же мерно направился в гору. Неподалеку от древней бесплодной яблони он выбрал место и замер, уютно устроившись в мертвой осенней траве. Ефим закрыл глаза, чтобы не видеть. Эх, яблочко, куда котишься?

ВВерх