UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

Любовь ЛУКИНА
Евгений ЛУКИН

 НЕ ВЕРЬ ГЛАЗАМ СВОИМ




За мгновение до того, как вскочить и заорать дурным голосом,  Николай
Перстков успел разглядеть многое. То, что трепыхалось в его кулаке, никоим
образом не могло сойти за обыкновенного горбатого окунишку. Во-первых, оно
было двугорбое, но это ладно, бог с ним... Трагические нерыбьи глаза  были
снабжены ресницами, на месте брюшных  плавников  шевелили  полупрозрачными
пальчиками крохотные ручонки, а там, где у  нормального  честного  окунька
располагаются  жабры,  вздрагивали   миниатюрные   нежно-розовые,   вполне
человеческие уши. Правое было варварски разорвано рыболовным крючком - вот
где ужас-то!
Николай выронил страшный улов, вскочил и заорал дурным голосом.
В следующий миг ему показалось, что мостки круто  выгнулись  с  явной
целью стряхнуть его в озеро, и Николай  упал  на  доски  плашмя,  едва  не
угодив физиономией в банку с червями.
Ненатурально красный червяк приподнялся на хвосте, как кобра.  Раздув
шею, он отважно уставил на Персткова синие микроскопические _г_л_а_з_а_, и
Николай как-то вдруг очутился на  берегу  -  без  удочки,  без  тапочек  и
частично без памяти.
Забыв моргать, он смотрел  на  вздыбленные  перекошенные  мостки,  на
которых  под  невероятным  углом  стояла  и  не  соскальзывала   банка   с
ополоумевшим червяком. Поперек мостков белело брошенное удилище  -  минуту
назад прямой и легкий бамбуковый хлыст, а теперь  неясно  чей,  но  скорее
всего змеиный, позвоночник с леской на кончике хвоста.
Николай, дрожа, огляделся.
Розоватая береза качнула  перламутровыми  листьями  на  длинных,  как
нити, стеблях.
Небо... Небо сменило цвет - над прудом расплывалась кромешная чернота
с фиолетовым отливом. А пруд был светел. В неимоверной прозрачной  глубине
его просматривались очертания типовых многоквартирных зданий.
Николай охнул и мягко осел на лиловатый песок.
Мир сошел с ума... Мир?
"Это я сошел с ума..." - Грозная истина встала перед Николаем во весь
рост - и лишила сознания.
Снять в июле домик на турбазе "Тишина" считалось среди представителей
культуры  и  искусства  делом  непростым.  Но  художнику  Федору  Сидорову
(коттедж N_9) свойственно было  сверхъестественное  везение,  актеру  ТЮЗа
Григорию Чускому (коттедж N_4) - сокрушительное обаяние, а  поэту  Николаю
Персткову (коттедж N_5) - тонкий расчет и умение вовремя  занять  место  в
очереди.
Молодой Николай Перстков шел в гору. О первом его  сборнике  "Окоемы"
хорошо отозвалась центральная  критика.  Николай  находился  в  творческом
отпуске: работал над второй книгой стихов "Другорядь", поставленной в план
местным издательством. Работал серьезно, целыми днями, только  и  позволяя
себе, что посидеть с удочкой у озера на утренней и вечерней зорьке.
Кроме того, вечерами творить все равно было невозможно: где-то  около
шести  раздавался  первый  аккорд  гитары,   и   над   турбазой   "Тишина"
раскатывался рыдающий баритон  Чуского.  А  куплет  спустя  многочисленные
гости Григория совсем уже пропащими голосами  заводили  припев:  "Ай,  нэ,
нэ-нэ..."
К полуночи хоровое пение выплескивалось из коттеджа  N_4  и  медленно
удалялось в сторону пристани...
Беспамятство Николая было недолгим.  Очнувшись,  он  некоторое  время
лежал с закрытыми глазами  и  наслаждался  звуками.  Шелестели  березы.  В
девятом домике (у Сидорова) работал радиоприемник  -  передавали  утреннюю
гимнастику. Потом над поэтом зашумели крылья и на березу тяжело опустилась
птица. Каркнула.
"Ворона... - с умилением подумал Перстков. - Что же это со мной такое
было?"
Надо полагать, временное помрачение рассудка. Николай открыл глаза  и
чуть не потерял сознание вторично. На вершине  розоватой  березы  разевала
зубастый клюв какая-то перепончатая мерзость.
Теперь уже не было никакой надежды - он действительно сошел с ума.  И
полетели, полетели обрывки страшных мыслей о будущем.
Книгу стихов "Другорядь" вычеркнут из плана, потому  что  творчеством
умалишенных занимается  совсем  другое  издательство.  На  работе  скажут:
дописался, вот они, стихи, до чего доводят... Тесть... О господи!..
Перстков медленно поднялся с песка.
- Не выйдет! - хрипло сказал  он  яркому  подробному  кошмару.  -  Не
полу-чит-ся!
Да, он прекрасно понимает, что сошел с ума. Но остальные об  этом  не
узнают! Никогда! Он им просто не скажет. Какого цвета береза?  Белая.  Кто
это там каркает? А вы что, сами не видите? Ворона!
Безумие каким-то образом овладело только зрением поэта, слуху  вполне
можно было доверять.
И Перстков ринулся к своему коттеджу, где с минуты на  минуту  должна
была проснуться жена.
Два десятка метров пути  доставили  ему  массу  неприятных  ощущений.
Ровная  утоптанная  тропинка  теперь  горбилась,  проваливалась,  шла   по
синусоиде.
"Это мне кажется, - успокаивал себя Перстков.  -  Для  других  я  иду
прямо".
Пока боролся с тропинкой, не заметил, как добрался до  домика.  Синий
деревянный коттеджик был искажен до неузнаваемости.
Дырки в стене от выпавших сучков - исчезли.  И  черт  бы  с  ними,  с
дырками, но теперь на их месте были глаза! Прозревшие доски с любопытством
следили за приближающимся Николаем и как-то нехорошо перемигивались.
- Коля! - раздался испуганный крик жены. - Что это такое?
Из-за угла перекошенного коттеджа, держась тонкой  лапкой  за  стену,
выбралось кривобокое существо с лиловым  лицом.  Оно  озиралось  и  что-то
боязливо причитало.
Николай замер. Жена (а  это,  несомненно,  была  жена),  увидев  его,
взвизгнула и опрометью бросилась за угол.
"Черт возьми! - в смятении подумал Николай. - Что ж у  меня,  на  лбу
написано, что я не в себе?"
Вбежав в коттедж, он застал жену лежащей ничком  на  полуопрокинутой,
словно бы криво присевшей кровати.
- Вера... - сдавленно позвал он.
Существо глянуло на него, ойкнуло и снова зарылось носом в постель.
- Вера... Понимаешь, какое дело... Я... Со мной...
С  каждым  его  словом  лиловое  лицо  изумленно  приподнималось  над
подушкой. Потом оно повернулось к Николаю и широко раскрыло выразительные,
хотя и неодинаковые по размеру глаза.
- Перстков, ты, что ли?
Растерявшись, Николай поглядел почему-то на  свои  пятнистые  ладони.
Сначала ему показалось, что вдоль каждого пальца идет ряд  белых  пуговок.
Присмотревшись, он понял, что это присоски. Как на щупальцах у кальмара.
- Господи, ну и рожа! - вырвалось у жены.
-  На  себя  посмотри!  -  огрызнулся  Николай,  и  существо,  ахнув,
бросилось к висящему между  двух  окон  зеркалу.  Николай  нечаянно  занял
хорошую позицию - ему удалось  одновременно  увидеть  и  лиловое  лицо,  и
малиновое его отражение.
Резанул душераздирающий высокий вопль, и лиловая  асимметричная  жена
кинулась на поэта. Тот отпрыгнул, сразу не сообразив, что  кидаются  вовсе
не на него, а в дверной проем... Так кто из них двоих сумасшедший?
На отнимающихся ногах Николай пошел по волнистому полу -  к  зеркалу.
Что он ожидал там увидеть? Привычное  свое  отражение?  Нет,  конечно.  Но
чтобы такое!..
Глаза слиплись в подобие лежачей восьмерки. Рот ороговел  -  безгубый
рот рептилии. На месте худого кадыка висел кожистый  дряблый  зоб,  сильно
оттянутый книзу, потому что в  нем  что-то  было  -  судя  по  очертаниям,
половинка кирпича. Господи, ну и рожа!..
Николай схватился за кирпич и  не  обнаружил  ни  кирпича,  ни  зоба.
Тонкая жилистая шея, прыгающий кадык... Вот оно что! Значит, осязанию тоже
можно верить. Как и слуху...
Кое-как попав в дверь, Николай вывалился на природу. Небо над головой
золотилось и зеленело. Жены видно не было.  Откуда-то  издали  донесся  ее
очередной взвизг. Надо понимать, еще на что-то наткнулась...
Машинально перешагивая через мнимые пригорки и жестоко  спотыкаясь  о
настоящие, Перстков одолел метров десять и, обессилев,  прилег  под  ивой,
которая тут же принялась с  ним  заигрывать  -  норовила  обнять  длинными
гибкими ветвями. На ветвях росли опять-таки глаза  -  томные,  загадочные,
восточные.  Реяли  также  среди  них  алые  листья  странной  формы.  Эти,
складываясь попарно, образовывали подобия полуоткрытых  чувственных  ртов.
Николай был мгновенно ими испятнан.
- Ты, дура!.. - заверещал Перстков, вырываясь из нежных объятий. - Ты
что делаешь!..
В соседнем домике кто-то всхрапнул, заворочался,  низко  пробормотал:
"А ну, прекратить немедленно!.." - перевернулся, видно, с боку на  бок,  и
над исковерканной турбазой "Тишина"  раскатился  раздольный  баритональный
храп.
Рискуя расшибиться, Николай побежал к коттеджу N_4.
Комната была перекошена, как  от  зубной  боли.  На  койке,  упираясь
огромными ступнями в стену, спал человек с двумя профилями.
- Гриша, Гриш!..
Спящий замычал.
- Гриша, проснись! - крикнул Николай.
Человек с двумя профилями спустил ноги на пол  и  сел  на  койке,  не
открывая глаз.
- Гриша!
Ведущий актер  ТЮЗа  Григорий  Чуский  разлепил  веки  и  непонимающе
уставился на Персткова.
- Никола, - хрипловато спросил он, - кто это тебя так?
Затем глаза его раскрылись шире и обежали  перекошенную  комнату.  Он
посмотрел  на  хлебный  нож,  лезвие  которого  пустило  в  стол  граненые
металлические отростки, на странный предмет, представляющий  собой  помесь
пивной кружки с песочными часами, - и затряс профилями.
Потом вскочил и с грохотом устремился к выходу. Двери как не бывало -
в стене зиял пролом, что тоже, несомненно, было обманом зрения, и  Николай
в этом очень быстро убедился, бросившись следом и налетев на косяк.
- Н-ни себе чего!.. - выдохнул где-то рядом Чуский. - И это  что  же,
везде так?
- Везде! - крикнул Николай, отрывая руку с присосками от  ушибленного
лба.
- Н-ни себе чего!.. - повторил Чуский, озираясь.
Часть лица, примыкающая к его правому профилю, выглядела  испуганной.
Часть лица, примыкающая к его левому профилю, выражала  изумление  и  даже
любопытство.
- А как все вышло-то?
- Рыбу я ловил!  -  закричал  Перстков.  -  Пока  не  клевало  -  все
нормально было! А подсек!..
Турбаза напоминала кунсткамеру. Мало  того:  через  каждые  несколько
шагов это  нагромождение  нелепостей  преображалось.  Наклоненный  подобно
шлагбауму шест со скворечником над коттеджем N_8 внезапно  выпрямился,  но
зато  сам  скворечник  превратился  в  розовую  витую  раковину,  насквозь
просаженную мощным шипом. От раковины во все стороны мгновенно и беззвучно
прокатилась волна изменений,  перекашивая  небо  и  деревья,  разворачивая
домики, заново искажая перспективу.
Как ни странно, актер спотыкался мало. Причина была проста - он почти
не глядел под ноги. Николай предпочитал держаться справа, потому что левый
профиль Григория доверия не внушал - это был профиль авантюриста.
- Ну что ты все суетишься, Никола!  -  скрывая  растерянность,  актер
говорил на пугающих  низах.  -  Ну  странное  что-то  стряслось...  Но  не
смертельное же!..
По левую руку его золотился штакетник,  местами  переходя  в  узорную
чугунную решетку.
- Да как же не смертельное! - задохнулся Перстков.  -  А  книга  моя,
"Другорядь", теперь не выйдет - это как? А чего мне стоило пробить  первый
сборник - знаешь?.. Не смертельное... Ты посмотри, что с  миром  делается!
Может, теперь вообще ничего не будет - ни литературы, ни театра!..
Чуский с интересом озирал открывающийся с пригорка вид.
- Театр исчезнуть не может, - машинально изрек он, видимо уловив лишь
последние слова Николая. - Театр - вечен.
- Ну, значит, изменится так, что не узнаешь!

 
в начало наверх
- Эва! Огорчил! - всхохотнул внезапно Григорий. - Там не менять - там ломать пора. Особенно в нашем ТЮЗе... И Перстков усомнился: верить ли слуху. - Я знаю, почему ты так говоришь! - закричал он. - У тебя с дирекцией трения! А я?.. А мне?.. Острая жалость к себе пронзила Персткова, и он замолчал. Мысль о погибшем сборнике терзала его. Ах, "Другорядь", "Другорядь"... "Моих берез лебяжьи груди..." Какие, к черту, лебяжьи! Где вы видели розовых лебедей?.. Да и не в лебедях дело! Будь они хоть в клеточку - кто теперь станет заниматься сборником стихов Николая Персткова?! Сколько потрачено времени, сил, обаяния!.. Пять лет налаживал знакомства, два года Верку охмурял, одних денег на поездки в Москву ухнул... положительная рецензия - аж от самого Михаила Архангела!.. Все прахом, все! Ива при виде их затрепетала и словно приподнялась на цыпочки. Даже с двумя профилями Григорий Чуский был неотразим. Узкие загадочные глаза на гибких ветвях влажно мерцали, алые уста змеились в стыдливых улыбках. - Эк, сколько вас! - оторопело проговорил актер, останавливаясь. - Ну чего ты, пошли... - заныл Перстков. - Ну ее к черту! Она ко всем пристает... - А ничего-о... - вместо ответа молвил Григорий. - А, Никола? И он дерзко подмигнул иве. - У тебя на роже - два профиля! - с ненавистью процедил Перстков. - Серьезно? - Чуский встревожился и, забыв про иву, принялся ощупывать свое лицо. Подержался за один нос, за другой. - Почему же два? - возразил он. - Один. - Это на ощупь! - проскрежетал Перстков. - На ощупь-то и я тоже прилично выгляжу!.. Актер поглядел на него и вздрогнул - видно, очень уж нехороша была внешность поэта. - Да, братец, - с подкупающей прямотой согласился он. - Морда у тебя, конечно... Особенно поначалу... Но знаешь, - поколебавшись, добавил Григорий, - мне вот уже кажется, что ты всегда такой был... Перстков отшатнулся, но тут в соседнем домике, который, честно говоря, и на домик-то не походил, забулькал электроорган и кто-то задушевно, по складам запел: ...са-лавь-и жи-вут на све-те и-и прасты-ые си-за-ри-и... - Это у Федора! - вскричал Чуский. Актер и поэт ворвались в жилище художника. Оно было пусто и почти не искажено. Неубранная постель, скомканные простыни из гипса, в подушке - глубокий подробный оттиск круглой сидоровской физиономии с открытыми глазами. На перекошенном столе стояла прозрачная запаянная банка, в которой неприятно шевелились какие-то фосфоресцирующие клешни. - ...Как пре-кра-аа-сен этот ми-ир, па-сма-три-и... - глумилась банка. Судя по всему, это и был тразистор. - Передачи... - со слезами на глазах шепнул Перстков. - Передачи продолжаются... Значит, в городе все по-прежнему... - Или кассеты крутятся, а операторы поразбежались, - негромко добавил Григорий. - Мы передавали эстрадные песни, - сообщила банка голосом Вали Потапова, диктора местного радио, и замолчала. Опять, видно, что-то там внутри расконтачилось... Николай зачем-то перевернул лежащий на столе кусок картона. На картоне был изображен человек с двумя профилями. - Это он меня вчера, - пояснил Григорий, увидев рисунок. - И портрет тоже... - с тоской проговорил Николай. - А что портрет? - не понял Чуский. - Портрет, говорю, тоже изменился... Актер отобрал у поэта картон, всмотрелся. - Да нет, - с досадой бросил он. - Портрет как раз не изменился. - Он что, и раньше такой был? Они уставились друг на друга. Затем Чуский стремительно шагнул к задрапированной картине в углу и сорвал простынку. У Персткова вырвался нечленораздельный вскрик. На холсте над распластанным коттеджем N_8 розовел скворечник, похожий на витую раковину. И Николай вспомнил: на городской выставке молодых художников - вот где он видел уже и произрастающие в изобилии глаза, и развертки домов, и лиловые асимметричные лица на портретах... Мир изменился по Сидорову? Что за чушь! - Не понимаю... - слабо проговорил Чуский. - Да что он, Господь Бог, черт его дери?.. - Записка, Гриша! - закричал Перстков. - Смотри, записка! Они осторожно вытянули из-под банки с фосфоресцирующими клешнями белоснежный обрезок ватмана, на котором фломастером было начертано: "Гриша! Я на пленэре. Если проснешься и будешь меня искать, ищи за территорией". Ниже привольно раскинулась иероглифически сложная подпись Федора Сидорова. Штакетник выродился в плетень и оборвался в полутора метрах от воды. Поэт и актер спрыгнули на лиловый бережок и выбрались за территорию турбазы. Взбежав на первый пригорок, Чуский оглянулся. Из обмелевшего пруда пыталась вылезти на песок маленькая трехголовая рептилия. - Ну конечно, Федька, с-сукин сын! - взревел актер, выбросив массивную длань в сторону озера. - Авангардист доморощенный! Его манера... - Он еще раз посмотрел на беспомощно барахтающуюся рептилию и ворчливо заметил: - А ящерицу он у Босха спер... Честно говоря, Персткова ни в малейшей степени не занимало, кто там что у кого спер - Сидоров у какого-то Босха или Босх у Сидорова. Несомненно, они приближались к эпицентру. Окрестность обновлялась с каждым шагом, пейзажи так и листались. Вскоре путники почувствовали головокружение, вынуждены были замедлить шаг, а затем и вовсе остановиться. - Может, вернемся? - сипло спросил Николай. - Заблудимся ведь... - Я тебе вернусь! - пригрозил Чуский, темнея на глазах. - Ты у меня заблудишься! Ну-ка!.. И они пошли напролом. Мир словно взбурлил: линии прыгали, краски вспыхивали и меркли, предметы гримасничали. Перстков не выдержал и зажмурился. Шагов пять Григорий тащил его за руку, потом бросил. Николай открыл глаза. Пейзаж был устойчив. Они находились в эпицентре. Посреди идиллической, в меру искаженной полянки за мольбертом стоял вполне узнаваемый Федор Сидоров. Хищное пронзительное око художника стремилось то к изображаемому объекту, то к холсту, увлекая за собой скулу и надбровье. Другое - голубенькое, наивное - было едва намечено и как бы необязательно. Поражала также рука, держащая кисть, - сухая, мощная, похожая на крепкий старый корень. В остальном же Федор почти не изменился, разве что полнота его слегка увеличилась, а рост слегка уменьшился. Пожалуй, это было эффектно: нечто мягкое, округлое, из чего грубо и властно проросли Рука и Глаз. Сидоров вдохновенно переносил на холст часть тропинки, скрупулезно заменяя камушки глазами и не замечая даже, что в траве и впрямь рассыпаны не камушки, а глаза и что сам он, наверное, впервые в жизни не творит, но рабски копирует натуру. Актер и поэт подошли, храня угрожающее молчание. Федор - весь в работе - рассеянно глянул на них. - Привет, мужики! Меня ищете? - Тебя! - многообещающе пробасил Григорий. Художник удивился, опустил кисть и уставился на соседей по турбазе. Пауза тянулась и тянулась. Линзообразно поблескивающее синее око Федора отражало то сдвоенный профиль Чуского, то зоб Персткова. - Мужики! - обретя дар речи, проговорил художник. - Что это с вами? - Он спрашивает! - загремел Григорий, но Федор уже ничего не слышал. Незначительный левый глаз его увеличился до размеров правого. Художник завороженно оглядывался: розовый березняк, тысячеокий, словно Аргус, кустарник, черное небо над светлым прудом... - Не прикидывайся! - закричал Перстков. - Твоя работа, твоя! Рука с кисточкой, взмыв на уровень синего ока, заслонила сначала верхнюю часть лица Персткова, затем нижнюю. - Ай, как найдено!.. - еле слышно выдохнул художник. - Характер-то как схвачен, а?.. Гриша, ты не поверишь, но я его видел именно так! - Так?! - страшно вскрикнул Перстков, тыча себя пальцем в кадык. - Вот так, да?! Он угодил в яремную ямку и закашлялся. Григорий, не тратя больше слов, двинулся на Федора, и тонкое чутье художника подсказало тому, что сейчас его будут бить. - Мужики, вы сошли с ума! - вскричал он, прячась за мольберт. - Вы что же, думаете, что это я? Что мне такое под силу? Григорий остановился. Стало слышно, как Перстков сипит: "...плевать мне, как ты там меня видел!.. Мне главное, чтобы другие меня так не видели!.." Григорий задумался. Они стояли на поляне, подобной огромному солнечному зайчику, над ними прозрачно зеленел зенит, а с тропинки на них с интересом смотрел праздно лежащий глаз, из-за обилия ресниц похожий на ежика. Так что был резон в словах Сидорова, был. - Хотя... - ошеломленно сказал художник. - Почему, собственно, не под силу? - Ты что сделал с миром, шизофреник? - просипел Перстков, держась за горло. Синее око Федора мистически вспыхнуло. - Мужики, - сказал он. - Есть гипотеза. И далее - с трепетом: - Что, если видение мира - условность? А, мужики? Простая условность! Принято видеть мир таким и только таким. Принято, понимаете? Но художник... Художник все видит по-своему! И он влияет на людское восприятие своими картинами. Мало-помалу, капля по капле... Праздно лежащий посреди тропинки глаз давно уже усиленно подмигивал Чускому и Персткову: слушайте, мол, слушайте - мудрые вещи мужик говорит. - ...И вот в один прекрасный миг, мужики, происходит качественный скачок! Все начинают видеть мир таким, каким его раньше видел один лишь художник!.. Творец!.. Перстков растерянно оглянулся на Чуского и оробел. Григорий Чуский стоял рядом - чугунный, зеленоватый. Земля под ним высыхала и трескалась от неимоверной тяжести. Таким, надо полагать, видел Федор Сидоров своего друга в данный момент. Наконец актер шевельнулся, вновь обретая более или менее человеческую окраску. - Да вы кто такой будете, Феденька? - бурно дыша, проговорил он. - Врубель - не повлиял! Сикейрос - не повлиял! Федор повлиял, Сидоров!.. - А это? - Рука с кисточкой, похожая на крепкий старый корень, очертила широкий полукруг, и Чуский оцепенел вторично, пофрагментно зеленея и превращаясь в чугун. - Да здесь же ничего на месте не стоит! - К Персткову вернулся голос. - Шаг шагнешь - все другим делается! - Но ведь и раньше так было! Иной угол зрения - иная картина! - Неправда! - Было-было, уверяю тебя! Как художник говорю! - А ну, тихо вы! - дьяконски гаркнул Чуский. - Подумать дайте!.. Минуты две он думал. Потом спросил отрывисто: - Ты полагаешь, это надолго? Сидоров развел неодинаковыми руками. Он был счастлив. - Боюсь, что надолго, Гриша. Предыдущий-то мир, сам знаешь, сколько существовал... В перламутрово-розовом березняке раздалось карканье, и слипшиеся на переносице глаза Персткова радостно вытаращились. - Гри-ша! - приплясывая, завопил он. - Кому ты поверил? На слух-то мир - прежний! На ощупь - прежний!.. Похожий на ежика глаз встревоженно уставился с тропинки на Федора. Тот задумался, но лишь на секунду. - Не все же сразу, - резонно возразил он. - Сначала, видимо, должно приспособиться зрение... Перстков отступал от него, слабо отмахиваясь, как от призрака. - ...потом - слух, ну и в последнюю очередь - осяза... - Врешь!! - исступленно закричал Перстков. Он прыгнул вперед, и его легкий кулачок, описав дугу, непрофессионально ударился в округлую скулу художника. Небо шарахнулось от земли и стало насыщенно-синим. Березы побледнели. Линия штакетника распрямилась. - У-у-у!.. - с ненавистью взвыл Перстков, опуская пятку на праздно
в начало наверх
лежащий посреди тропинки глаз. В следующий миг поэт уже прыгал на одной ножке. Осязание говорило, что в босую подошву вонзился крепкий, прокаленный на солнце репей. Николай вырвал его, хотел отшвырнуть... Репей! Это был именно репей, а никакой не глаз! Николай стремительно обернулся и увидел, что у Григория Чуского снова всего один профиль. Синие домики за оградой выстроились по ранжиру, как прежде. Чары развеялись! Колдовство кончилось!.. Или нет? Или еще один шаг - и все опять исказится? Шаг... другой... третий... - А-а! - демонски возопил Перстков. - Получил по морде? Ну и где он теперь, твой мир, а?! Выражение лица Чуского непрерывно менялось, и Григорий делался похож то на левую, то на правую свою ипостась. Сидоров все еще держался за скулу. - Что? Ушибли, да? - пятясь, выкрикивал Перстков. - Синяк будет, да?.. Будет-будет, не сомневайся!.. Ты меня так видел? А я тебя так вижу!.. "Да ведь это же я! - холодея, осознал он вдруг. - Я ударил, и все кончилось! Нет-нет, совпадения быть не может... Это мой удар все изменил!.." После таких мыслей Перстков уже не имел права пятиться. Он выпрямился, повернулся к ним спиной и твердым шагом двинулся вдоль штакетника. Но непривычно плоская земля подворачивалась под ноги, и Николай дважды споткнулся на ровном месте. Тем не менее сквозь ворота под фанерным щитом с надписью "Турбаза "Тишина" он прошел, как сквозь триумфальную арку. Возле коттеджа N_9 пришлось прислониться к деревянной стенке домика и попридержать ладонью прыгающие ребра. Он смотрел на пыльную зеленую траву, на серый скворечник над коттеджем N_8, на прямые рейки штакетника, и, право, слеза навертывалась. "Гипноз, - сообразил он. - Вот что это такое было! Просто массовый гипноз. Этот проходимец всех нас загипнотизировал... и себя за компанию..." Да, но где гарантия, что все это не повторится? "Пусть только попробует! - с отвагой подумал Перстков, оттолкнувшись плечом от коттеджа. - Еще раз получит!.." Опасения его оказались напрасны. Хотя Николай и ссылался неоднократно в стихах на нечеловеческую мощь своих предков ("Мой прадед ветряки ворочал, что не под силу пятерым..."), сложения он был весьма хрупкого. Но, как видим, хватило даже его воробьиного удара, чтобы какой-то рычажок в мозгу Федора Сидорова раз и навсегда встал на свое место. Отныне с миром Федора можно будет познакомиться, лишь посетив очередную выставку молодых художников. Там, на картоне и холстах, художник будет смирный, ручной, никому не грозящий помешательством или, скажем, крушением карьеры. Из-за штакетника послышались голоса, и воинственность Персткова мгновенно испарилась. - Куда он делся? - рычал издали Григорий. - Ива... Перспектива... Башку сверну!.. Федор неразборчиво отвечал ему дребезжащим тенорком. - Ох и дурак ты, Федька! - гневно гудел Чуский, надо полагать, целиком теперь принявший сторону Сидорова. - Ох дура-ак!.. Ты кого оправдываешь? Да это же все равно, что картину изрезать!.. Николай неосторожно выглянул из-за домика, и Григорий вмиг оказался у штакетника, явно намереваясь перемахнуть ограду и заняться Перстковым вплотную. Спасение явилось неожиданно в лице двух верхоконных милиционеров, осадивших золотисто-рыжих своих дончаков перед самым мольбертом. - Что у вас тут происходит? - Пока ничего... - нехотя отозвался Чуский. - А кто Перстков? Николай навострил уши. - Да есть тут один... - Григорий с видимым сожалением смотрел на домик, за которым прятался поэт, и легонько пошатывал одной рукой штакетник, словно примеривался выломать из него хорошую, увесистую рейку. - Супруга его в опорный пункт прибегала, на пристань, - пояснил сержант. - Слушайте, ребята, а она как... нормальная? - С придурью, - хмуро сказал Григорий. - Что он - что она. - Понятно... - Сержант засмеялся. - Турбаза, говорит, заколдована!.. Второй милиционер присматривался к Федору. - А что это у вас вроде синяк? - Да на мольберт наткнулся... - ни на кого не глядя, расстроенно отвечал Федор. Он собирал свои причиндалы. Даже издали было заметно, как у него дрожат руки. Судя по диалогу, до пристани Федор "не достал". Видимо, пораженная зона включала только турбазу и окрестности. - С колдовством вроде разобрались, - сказал веселый сержант. - Так и доложим... А то там дамочка эта назад идти боится. Нет, к черту эту турбазу, к черту оставшуюся неделю... Вот только Вера с пристани вернется - и срочно сматывать удочки! Кстати, об удочке... Он ее бросил на мостках. "Надо забрать, - спохватился Перстков. - А то штакетник до воды не достает, проходи кто угодно по берегу да бери..." И Николай торопливо зашагал по тропинке к пруду, вновь и вновь упиваясь сознанием того, что все в порядке, что мир - прежний, что книга стихов "Другорядь" обязательно будет издана, что жена у него - никакая не лиловая, хотя на это-то как раз наплевать, потому что полюбил он ее не за цвет лица - Вера была дочерью крупного местного писателя... что сам он - пусть не красавец, но вполне приличный человек, что береза... Николай остановился. Ствол березы был слегка розоват. Опять?! Огляделся опасливо. Нет-нет, вокруг был его мир - мир Николая Персткова: синие домики, за ними - еще домики, за домиками - штакетник... А ствол березы - белый и только белый! Лебяжий! Николай всмотрелся. На стволе по-прежнему лежал тонкий розоватый оттенок. Перстков перевел взгляд на суставчатое удилище, брошенное поперек мостков. Оно было очень похоже на змеиный позвоночник. - Чертовщина... - пробормотал поэт, отступая. Последствия гипноза? Только этого ему еще не хватало! Николай повернулся и побежал к своему коттеджу. Дом глазел на него всеми сучками и дырками от сучков. "Да это зараза какая-то! - в панике подумал Николай. - Так раньше не было!.." Мир Федора не исчез! Он прятался в привычном, выглядывал из листвы, подстерегал на каждом шагу. Он гнездился теперь в самом Персткове. Григорий Чуский поджидал поэта на крыльце с недобрыми намерениями, но, увидев его, растерялся и отступил, потому что в глазах Персткова был ужас. Тяжело дыша, Николай остановился перед зеркалом. Из зеркала на него глянуло нечто смешное и страшноватое. Он увидел торчащий кадык, словно у него в горле полкирпича углом застряло, растянутый в бессмысленной злобной гримаске тонкогубый рот, близко посаженные напряженные глаза. Он увидел лицо человека, способного ради благополучия своего - ударить, убить, растоптать... Будь ты проклят, Федор Сидоров!

ВВерх