UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

    Елизавета МАНОВА

   ДОРОГА В СООБИТАНИЕ




Она не спала, когда за ней пришли -  в  эту  ночь  мало  кто  спал  в
Орринде. Первая ночь осады, роковая черта, разделившая  жизнь  на  "до"  и
"после". "До" еще живо, но завтра оно умрет, и  все  мы  тоже  умрем,  кто
раньше, кто позже. Жаль, если мне предстоит умереть сейчас, а не в  бою  -
на стенах Орринды...
Провожатый с факелом шел впереди; в коридоре, конечно, отчаянно дуло;
рыжее пламя дергалось и трещало, и по  стенам  метались  шальные  тени.  С
детских лет она презирала Орринду - этот замок,  огромный  и  бестолковый,
где всегда сквозняки, где вся жизнь на  виду,  где  у  каждой  башни  есть
уязвимое место, а колодцы не чищены много лет. То ли дело милая Обсервата,
где все было осмысленно и удобно, приспособлено к жизни и к войне...
Провожатый открыл  тяжелую  дверь,  и  она  безрадостно  усмехнулась.
Занятный выбор: продать подороже жизнь или оставить пару лишних защитников
для Орринды? Мрак с ним, пусть живут - лишним никто не будет.
Здесь было светло, потому что вечный сквозняк  мотал  пламя  факелов,
воткнутых в гнезда. Здесь был знаменитый  стол  Капитана  -  несокрушимый,
прозрачный, в котором живут  огоньки  и  отзываются  вспышками  на  каждое
слово. И здесь  был  сам  Капитан  Савдар,  величественный,  измученный  и
угрюмый, в тяжелом регондском панцире  под  алым  плащом.  Последняя  тень
величия, которое скоро исчезнет...
- Леди Элура! - сказал Капитан, и она чуть склонилась  в  равнодушном
полупоклоне. Плоская  девица  с  невзрачным  лицом,  но  в  темных  глазах
холодный ум и спокойная воля. Такой знакомый бестрепетный твердый  взгляд,
словно сам Родрик Штурман...
- Леди Элура, - сказал Капитан, - я знаю -  тебя  не  обрадовал  этот
вызов...
- Мы в осажденной крепости, -  сухо  сказала  она,  -  и  я  в  твоем
распоряжении, как все прочие Офицеры.
Маленький, но весьма ядовитый укол  -  ведь  эта  крепость  все,  что
осталось от целой державы. Не верность вассала  Государю,  а  только  лишь
подчинение командиру.
- Да, -  сказал  он,  -  крепость  осаждена.  Но  маленький  отряд...
несколько человек... этой ночью еще смогут ее покинуть.
- Мне больше нравится смерть в  бою,  сэр  Капитан.  Я  -  не  худший
стрелок в Орринде, и эта крепость - не первая, которую я защищаю.
- Я знаю это, Леди Элура.
Он  вдруг  успокоился,  перестал  теребить  нагрудную  цепь  и  прямо
взглянул ей в глаза.  Угрюмая  боль  стояла  а  его  глазах,  и  ей  вдруг
почудилось на лице Капитана тень смерти. Может быть, он умрет раньше меня,
но это уже все равно.  То,  что  нас  ждет,  хуже,  чем  смерть  -  полное
исчезновение. Черные орды сметут нас всех, и  не  останется  ничего.  Даже
могильной плиты, где нацарапано имя. Даже капли нашей крови в  жилах  тех,
что когда-нибудь будут жить. И если подумать об этом, как мелки  все  наши
счеты, жизнь уже подвела под ними черту...
- Ты не любишь меня, и имеешь на это право...
- О, нет, сэр Капитан!  -  она  медленно  улыбнулась,  и  резкий  ее,
бесполый  голос  стал  бархатен  и  глубок.  -  Я  тебя  ненавижу!  Но  ты
беспокоишься зря: я буду драться  рядом  с  тобой,  и  если  понадобиться,
закрою тебя своим телом, потому что гибель твоя ускорит паденье Орринды!
- Ты - истинная дочь Родрика, леди Элура.
- Да! И поэтому я не стала мстить, когда ты убил  моего  отца.  Ты  -
слабый, бездарный правитель, - сказала она надменно, - но ты - Капитан,  и
если б ты умер тогда, Орринда сразу бы развалилась.
- А так она продержалась еще восемь лет. Послушай, - сказал он  тихо,
- я скоро умру, и врать мне уже ни к чему.  Жизнь  Родрика  -  вот  чем  я
выкупил эти годы. Поверь мне, - сказал он, - я лучше бы умер сам.  Он  был
моим другом, единственным из людей, кого я любил и кому я  верил.  Не  все
обстояло так: или он - или я. Я знаю, он был уверен в  своей  правоте.  Но
если бы он добился того, что хотел...
- Чего же такого  страшного  он  хотел?  Добиться  мира  с  дафенами?
Остановить войну, которая нас сожрала?
- Ну, это бы ненадолго отсрочило наш конец. Они плодятся, как  звери,
а мы вымираем.
- Ты спас нас от вымирания! - резко сказала она. -  Нас  только  лишь
перебили!
- А ты хотела бы, чтобы мы перебили друг друга? Были еще Пилоты, леди
Элура! Прими я сторону Родрика, я умер бы с ним, а Капитаном  бы  сделался
Улаф Пайл. Что бы тогда ожидало Орринду?
- Не стоит оправдываться передо мной, - сказала она спокойно.  -  Что
бы я ни думала о тебе, я знаю свой долг, и поступлю, как должно. И что  бы
ты обо мне  не  думал,  тебе  пригодится  мой  самострел...  и  мой  опыт,
наверное, тоже.
- Есть то, что много важнее, леди Элура.  Священные  знания,  которые
род твой сберег и умножил, и священная кровь Штурманов, что течет в  твоих
жилах. Небесный огонь! - сказал он с тоской, - ну, как  мне  это  сказать?
Как мне тебя просить? Ты можешь хоть на миг забыть о  вражде  и  выслушать
меня без злобы?
Она молчала. Так долго  молчала,  что  он  потерял  надежду,  но  она
ответила наконец, и голос ее был привычно бесстрастен:
- Я слушаю, сэр Капитан.
- Я хочу, чтобы ты, моя дочь - леди Илейна и последний  из  Пайлов  -
рыцарь Норт, сегодня ночью покинули крепость.  Леди  Элура,  -  сказал  он
торопливо, - выслушай до конца! Дело не в том, что я  люблю  свою  дочь  и
хотел бы ее спасти. Да, я люблю свою дочь и хотел бы ее спасти, но  Илейна
не стоит тебя, как сам я, возможно, не стоил Родрика.  Вы  все  последние,
леди Элура! Род Капитанов, род Штурманов и род Пилотов. Триста лет  Экипаж
сражался с ордами дикарей, чтобы свет разума не угас в мире. Да, -  сказал
он сурово, - мы проиграли. Мы  были  глупы  и  беспечны,  мы  ссорились  и
враждовали друг с другом и позволили перебить себя поодиночке.  Но  отдать
весь  Мир  дикарям?  Утратить  наследие  предков?  Нет!  Пока  не  иссякла
священная кровь Экипажа, надежда утеряна не до  конца.  В  дафенах  дурная
кровь, они уничтожат нас, и примутся друг за друга.  И,  может  быть,  еще
наступит  пора,  когда  наследники  Экипажа  вернут  порядок  и  разум   в
обезумевший мир. Я не знаю, есть ли в мире место, где вы можете  скрыться,
но это ваш долг перед предками и перед нами, только это сделает не  совсем
бессмысленной нашу смерть?
- Твои слова благородны, сэр Капитан, но в них одно  отчаяние,  а  не
разум. Ну, подумай, как мы прорвемся сквозь земли дафенов? Или ты дашь нам
большой отряд?
- Нет, - сказал Капитан. - У Орринды слишком мало защитников.
- А если мы даже проскользнем, как мы спасемся  в  Необитаемом  мире,
где все так враждебно людям? Нам лучше умереть в Орринде, сэр Капитан.
- Дочь Родрика, я верю в твое мужество и в твой  разум.  И  я  послал
весть Черному всаднику. Он придет.
- К тебе? - спросила она, и темный опасный огонь зажегся в ее глазах.
- К тебе, - спокойно ответил он. - Среди спутников Родрика был и  мой
человек.
- Выходит, и шпионы бываю  полезны!  Ну  что  же,  сэр  Капитан.  Это
безнадежно, но я, пожалуй, рискну. Но сэр Норт должен знать, что  командую
я! Вдолби ему: я не стану терпеть никаких пилотских штучек. Да, кстати.  Я
беру с собой одного из своих следопытов. Надеюсь, оборону Орринды  это  не
ослабит?
Она уже повернулась, чтобы уйти, но Капитан смиренно окликнул ее.
- Леди Элура! Пообещай мне, что ты не оставишь  Илейну.  Совсем  ведь
еще девочка...
Она поглядела ему в глаза и ответила - неожиданно мягко:
- Священная клятва тебя успокоит? Клянусь Компасом и Звездным  путем,
что я не оставлю леди Илейну, и если нам суждено умереть, то  первой  умру
я.
Повернулась и вышла прежде, чем он что-то успел ответить.


Ночь. Непроглядная твердая темнота, лишь обломки созвездий в  прорехе
тропы. И уверенный тряский ход боевого рунга. И тяжелая черная боль. Лучше
бы умереть. Проще всего умереть вместе с тем, в чем была твоя жизнь. Я  не
хочу простоты. Штурманы не признают простоты, это  их  родовое  проклятие.
Стены родной Обсерваты, книги, таблицы, записи многих лет, наши регалии  -
телескоп и секстан - все сметено, все потеряно, все погибло. Брат - Эрд! -
мальчик мой, я учила тебя стрелять и читать, я  всегда  защищала  тебя  от
отца, ты никак не хотел взрослеть, мой мальчик, будто знал,  как  мало  ты
будешь жить. Ты звал меня перед смертью,  но  я  не  пришла,  мы  отбивали
приступ на южной стене, а когда я пришла, ты уже  умер,  и  я  никогда  не
узнаю, что ты хотел мне сказать...
Там впереди - движение? Взгляд! Самострел в руках, и палец  нажал  на
спуск, я знаю, куда я попала - в то, что смотрит.  Крик  и  удар  тяжелого
тела, кусты затрещали - засада, Джер! - но мы пришпорили рунгов и вперед -
вперед! - меч Норта, тяжелый проблеск секиры Джера, они пропускают  нас  с
Илейной вперед. Вперед! Илейна стиснула свой кинжальчик, неплохо, девочка,
вперед! А я обернусь, здесь есть  в  кого  пострелять,  их  пятеро  против
двоих, четверых, думаю я со спокойной злобой, мой  самострел  стоит  двоих
бойцов. Джер хрипло вздохнул и свалил последнего. Славно! А теперь скорее,
ну, вперед! Но нам уже надо сворачивать, Джер спешился и ведет скакуна под
уздцы. Пойдем по воде? Да, госпожа, только бы рунги  не  покалечились,  о,
как холодна вода! Как страх, что сидит внутри, Илейна, не вздумай слезать!
Сэр Норт, ты идешь последним. Но вот мы на берегу, а я не могу  согреться,
не холод воды,  а  страх,  потому  что  уже  не  вернуться,  все  отрезано
навсегда...
- Ишь какая ночь! - говорит мне Джер. - Ни единой луны!
- Офена взойдет перед утром.
- А я про что?
- Ты прав, - говорю я ему. - Можно дать передышку рунгам.


Офена взошла перед утром. Надкушенный розовый плод вдруг  выскользнул
из-за горы, и выступили из мрака верхушки застывшего леса и черные  гребни
гор. И то, что неслось по тропе - беззвучная черная  тень  -  вдруг  стало
двумя существами: человеком и скакуном. Рунг замер, человек поднял  голову
к небу.
След оборвался. Кисловатый, тревожащий запах страха, он еще висит над
тропой, но больше я ничего не чую. Добрая старая  Гээт,  люди  назвали  ее
Офеной, слово без смысла, как все  слова  в  языке  людей.  Истинный  язык
говорит "Гээт" - "Пробуждающая", та, что гасит  в  тебе  темноту,  но  мне
сейчас нужна темнота, _с_э_и_, черное чутье, они хорошо запутали след, и я
могу не успеть.
Вперед, подумал он скакуну, и рунг беззвучно пошел впереди.
Быстрей?
Нет, не спеши, нюхай. Этэи, три самца и самка.
Я их не слышу, они не говорят.
Запах, Фоил, ищи запах!
Онои, ты все заглушил, гляди на Гээт.


Офена взошла,  и  можно  продолжать  путь.  Розовый  свет,  обманчиво
добрый, будто зло и правда бессильно при свете Офены.
Опять мы ушли от тропы. Джер тревожится: то отстает, то нагоняет,  то
замирает, тревожно слушая ночь.
- Погоня?
- Не пойму, госпожа. Вроде, да... а вроде, нет.
- Подождем.
- Чего, госпожа?
- Подождем, - повторила она, и холодный отзвук металла  сделал  слово
несокрушимым, и насупленный рыцарь Норт не рискнул ничего сказать.
В черную тень под деревом; рунг, вздохнув, как усталый ребенок, сунул
морду в траву. Если _О_н_, нам недолго придется ждать.
Им недолго пришлось ожидать. Черное пятнышко,  быстрая  тень,  рослый
всадник на рослом рунге. Так стремительно и беззвучно, будто скачут не  по
земле. Джер скрестил суеверно пальцы, Элура  подняла  самострел.  Если  он
пронесется мимо...
Он не пронесся мимо. Рунг и всадник замерли  на  скаку  -  мчались  и
словно окаменели, и теперь он смотрит на нее, черный  в  ласковом  розовом
свете.
- Ты - леди Элура, дочь Родрика Штурмана?
- А ты Черный всадник?

 
в начало наверх
- Мое имя Ортан, - сказал он спокойно, и она опустила свой самострел. Опустила, но не убрала палец со спуска. И сказала - приветливо и дружелюбно: - Я знаю о тебе от отца, но нам не приходилось встречаться. - Гора Дорна, - ответил он. - Двадцатое полное затмение. И она выехала из тени. - Ты быстро нас догнал. - Я ждал вас у крепости, но мне пришлось пробиваться. Вы нашумели. - Да, - сказала Элура. - Нарвались на засаду. - Она отвела глаза, тяготясь его взглядом. Никто никогда так на нее не смотрел. Словно он видел ее, такую, какая она внутри, сквозь этот постылый чехол из невзрачной плоти. - Мои спутники, - сказала она. - Леди Илейна - дочь Капитана. Рыцарь Норт из рода Пайлов. Джер, Следопыт. Взгляд - и короткий кивок, словно он все о них понял. Тоненькая Илейна - гордость, упрямство, страх и почему-то радость. Рыцарь Норт - он закрыт темным облаком боли и гнева и в нем пока ничего нельзя прочитать. Джер - непроглядный и хмурый, словно лесная чаща, тугая сила в тяжелых плечах и красный ночной огонек в настороженном взгляде. Единственный, кроме _Н_е_е_, кому не опасно верить. - Сзади дафены, - сказал Ортан. - Большой отряд. Погоня или нет, - но вам от них не уйти. - Что же делать? - Пропустить их вперед, - ответил он. - Я знаю место, где можно укрыться на день. Ночью я проведу вас за перевал. - Согласна. - Леди Элура! - воскликнул Норт. - Если верить на слово любому бродяге... - За жизнь леди Илейны отвечаю я, - сказала она сквозь зубы, - и леди Идейна поедет со мной. А тебя, рыцарь Норт, я не держу. Можешь отправляться, куда угодно. Он не ответил - вскрикнул его скакун, когда сильные руки грубо рванули узду, и огромный рунг Ортана дернулся, как от боли. Черный всадник молча поехал вперед, и Элура его догнала. - Я надеюсь, ты не обиделся... - Нет, госпожа, - сказал он спокойно. - Просто твои спутники... тебе будет трудно. - Я их не выбирала. Ты не понял, Ортан, - сказала она, - не они со мной, а я с ними. Жизнь леди Илейны дороже моей. И рыцаря Норта тоже, - сказала она угрюмо, - раз ему надлежит стать ей супругом. Он поглядел на нее, но ничего не сказал. Ехал рядом и что-то вертел в руках - прозрачный камешек, полный розовым светом, и быстрые розовые блики высвечивали и гасили его лицо. Тяжеловатое, сильное, простое лицо, но мне почему-то странно и страшно. Нет, мне просто не по себе оттого, что рунг его не оседлан. Даже узды нет на нем, и Ортан им не правит. Словно они одно, словно у них общие мысли... Вдруг рунг повернул голову и взглянул ей в глаза. Разумный осмысленный взгляд, и в нем спокойное любопытство. Пещера была так велика, что они завели в нее рунгов. Сэр Норт снял Илейну с седла - и она уже спала. Мгновенно заснула у него на руках, и он ждал, испуганный и счастливый, пока Элура расстелет свой плащ у стены. Джер и Ортан хворостом и камнями почти доверху заложили проход. Эту преграду не одолеешь бесшумно, и мы сидим вчетвером у костра, пока Джер наспех готовит еду. Если бы я могла позволить себе уснуть! Скользнуть в блаженную пустоту, где нет ни страха, ни боли... - Кто ты такой? - сурово спросил Норт. - Кто твой господин? Ортан отвел глаза от огня и поглядел на него. И ответил мягко и терпеливо, как бестолковому малышу: - Я родом из северных поселений. У нас нет господ. - Норденцы не враждовали с Орриндой. - Мы - никому не враги. - И все-таки северян перебили еще тридцать лет назад, - негромко сказала Элура. Сказала - и острый холодный страх... - Не всех, - ответил Ортан, - кое-кто уцелел. Шипение и вонь - это Джер качнул котелок. Стоит на корточках и смотрит из-за огня, как будто он что-то понял... испугался? - Зачем ты пришел? - спросил у Ортана Норт. - Чего тебе надо от нас? Пилотские штучки! Вот послала судьба обузу! - Это я позвала Ортана, сэр Норт. Он - друг моего отца, и я ему верю. И холодок по спине: а кто он такой? На вид он не старше меня, но уже тридцать лет как нет Нордена, и он был дружен с моим отцом... - Ортан, - спросила она, чтобы не думать, - а ночью можно пройти перевал? - Я проведу. - А потом? Я хочу сказать: ты доведешь нас до Илира? - Да. - Илирцы - наши враги, - заметил Норт. - Илирцы не признавали власть Экипажа, но они нашей крови, и ждет их то же, что нас. Новости, по крайней мере, узнать они захотят. Потом - увидим. Если успеем, подумала она, если мы только успеем... Люди. Много люди. Много-много. Я слышу, Фоил. Онои, люди думают смерть! Они нас не найдут. Они не знают это место. Онои, этэи боятся. Они слышат смерть. Пусть этэи молчат, Фоил. Люди уйдут. Онои, зачем люди думают смерть? Люди всегда убивают друг друга. Не бойся. Они уйдут. В Хаосе трудно думать. Здесь мысли отрезаны от Общего, они слабы и одиноки. И когда чего-то не знаешь, оно не приходит к тебе из Общего. Ты ищешь ответ сам. Может быть, поэтому меня и тянет сюда? Костер догорел, и в пещере темно. Теперь стало слышно воду: резкий, размеренный стук. Дыхание, иногда звякает сбруя, когда этэи переступают с ноги на ногу, бедный Фоил, подумал он, здешние существа неразумны, он одинок так же, как я. Вернуться в Сообитание - тяга острая и мучительная, как голод; снова в мир, где все правильно и разумно, где нет одиночества, где на каждый вопрос найдется ответ. Но меня опять потянет сюда, в этот мир, где все мучительно, все неразумно, где нет ответа ни на один вопрос. Зачем я сюда прихожу? подумал он. Я не такой человек, как они, я не способен их понять. Иногда я их понимаю, подумал он, стыдно и мучительно понимаю, и тогда мне стыдно, что я способен из понимать, что я все-таки такой, как они. Но чего мне стыдиться? подумал он. Я знаю, как все началось, и знаю, к чему все придет. Я - промежуточное звено, среднее между теперешними людьми и теми, кем им предстоит стать. И мне мучительно понимать, что обреченное обречено, оно должно исчезнуть, уйти, потому что и я обречен, и мне тоже придется исчезнуть, уйти... - Если ты не спишь, леди Элура, - сказал он негромко, - я хотел бы с тобой поговорить. - Сейчас, - сказала она невнятно, словно держит что-то в зубах. Какие-то судорожные движения; он слышал, как, ощупывая стену, она прошла в дальний угол - к воде. - Который час? - спросила она. - Где ты? Я тебя не вижу. - Уже за полдень, - ответил он. - Сейчас я зажгу огонь. Робкий крохотный огонек обозначил себя, не осветив ничего, и все-таки чуточку легче, не этот могильный страх, словно все уже кончилось и надо только дождаться смерти. - Я слушаю, - сказала она. - Вам незачем идти в Илир. На перевал прошли два больших отряда. - Они еще не могли взять Орринду! - Они научились у вас, - ответил он сухо. - Крепость не убежит, а илирцы уйдут в горы, и война затянется на несколько лет. - Дафенам незачем истреблять илирцев, - сказала она, сама не веря себе. - Илирцы сами всегда воевали с Орриндой. - Илирцы происходят от Экипажа. Вы научили дафенов, - сказал он. - Двести лет вы старались их истребить. Вы прогнали последних к пределам вашего Мира - в Мертвые горы - и думали, что они умрут. А они выжили и стали сильней вас. Если они сейчас вас не уничтожат, вы возродитесь - и уничтожите их. - Ты считаешь, что они правы? - Я не могу судить. Я другой. - Мне безразлично, кто прав, - сказала она. - Ядовитые семена посеяли наши предки, а плоды отравили нас. Я должна это сделать, - сказала она. - Найти безопасное место, где эти двое могли бы жить и растить детей. - Чтобы все началось сначала? - Я не знаю! - сказала она резко. - Пусть потомки решают за себя. Я хочу лишь спасти от беспамятства нашу историю и те крохи знаний, которые мы сохранили. Ортан, наши предки были почти всемогущи, а мы... мы даже не в силах справиться с дикарями! Он улыбнулся. Грустно и задумчиво улыбнулся, словно знает о предках всю правду и не хочет с ней говорить. А если и правда знает? - Леди Элура, - сказал он, - давай подумаем лучше, куда вам теперь идти. - Джер, - сказала она негромко, - иди сюда, раз не спишь. Джер засопел и вылез из темноты. - Локаи тебе родичи? - Как глянуть. Корень один, а уж второй век, как разошлись. - Если мы доберемся до Опаленных Гор, они нас примут? - Это сперва добраться надо, - хмуро ответил он. Здесь не такое небо, как в Обсервате. Там оно выше и холодней, и звезды кажутся ближе. Нет, это мы жили ближе к звездам, и созвездия были членами нашей семьи. Птица легла на крыло, опустила клюв к горизонту - это значит, что скоро полночь, вот уже вылезли над хребтом первые три звезды Колеса. Скоро полночь. Эта ночь не слишком длинна для того, что нам надо сделать, но мы ждем перед входом в пещеру, потому что Ортан исчез. Попросил обождать и исчез; мелькнул беззвучною черною тенью и растаял в тени горы. - Джер, - спросила она тихо. - Так кто из норденцев уцелел? Он не ответил. Зябко повел плечами и промолчал. - Джер? - Да все сказки, госпожа. - Помолчал и сказал неохотно. - Норденцы - они были чудные. Сказывают, вроде бы с ильфами знались. Будто, как началась война, ильфы взяли у них детей, самых малых, и увели. А после будто привели их к вестринцам, чтоб те взрастили. - Вестра - далеко от Границы. - Ну-у, что слышал, госпожа. - А потом? - Не знаю, госпожа. Вроде бы они все куда-то подевались... кого не убили. - Леди Элура, - сказал сэр Норт, - пора бы нам отправляться. Время к полуночи, до света всего ничего. - Не суетись, сэр Норт, - сказала она сквозь зубы. - Успеем. Он тяжело задышал, но ответил спокойно: - Не привык я, чтоб так со мной обходились! - Предлагаешь подраться? - Ну, уж будь ты мужиком!.. - вздернул рунга на дыбы, развернулся, отъехал подальше, и мгновенный укол стыда: я и правда, как баба. Вздорная баба, а не командир. Великое небо, когда же вернется Ортан? Он не вернулся. Он просто возник рядом, словно вырос из-под земли. - На перевале засада, - сказал он тихо. - Они ждут беженцев из Орринды. - Прорвемся? Он покачал головой. - Мы недалеко уйдем, если будет погоня. Есть еще один путь... но будет трудно. Если бы я не был безумен, я не пошел бы ночью по этой тропе. И не просто ночью, а в черную пору - на исходе третьей луны. Но все, что я делаю здесь, безумно, и поэтому я пройду, надо только закрыть свой разум и
в начало наверх
уйти в темноту. Фоил торопит меня, он рад - это сливает нас, как никогда не сливало т_э_м_и_. Запахи. Плотный мир запахов: камень, этэи, люди; запах страха, запах тоски, запах гнева; травы, зверьки, насекомые, черный запах змеи. Небо ушло и исчезло, оно не нужно, мир кончен, только то, что вокруг меня; я это чувствую всем телом - то, что вокруг меня: какой камень непрочно сидит в земле, ямка, лужица, тонкая струйка воды, ядовитый шип рара, Фоил, веди этэи, и они подчиняются, входят в меня, повторяют каждый мой шаг, потому что я - это Фоил, и я веду их по осыпи в черную щель. Выше и выше; расщелина; густая волна страха, но я не могу говорить, раз я в темноте, они не идут, они хотят удержать этэи, резкий высокий голос, он говорит слова, в них холодное и твердое, оно толкает людей; прыжок, крошащийся камень, вскрик - они уже здесь, мы одолели первый уступ. Все-таки мы прошли. Если останусь жива, я, может быть, осмелюсь припомнить этот путь. Но, пожалуй, нет - я себе не враг. Я просто лежу на камнях и без единой мысли гляжу в предрассветное небо. Уже выцвели звезды. Уже закатился надкушенный шарик Офены. Уже тишина, и никуда не надо идти. И тревога: я ничего не знаю. Куда мы вышли, и где враги? Есть кто-то на карауле? Оторвать глаза от спокойного неба, повернуть голову... Черные зубья пропороли простор. Розовые блики на снегах Ханнегана, невидимое солнце румянит вершины Тингола, значит, мы все-таки прошли через главный хребет, и теперь уже надо сесть и осмотреться кругом. Руки привычно поднялись к волосам, перекололи шпильки, убрали под сетку тяжелые пряди; несколько привычных движений - и я уже я. И когда она села, лицо ее было спокойно и строго. Спят, конечно! Даже рунги лежат на земле, только черный скакун Ортана поднял голову и поглядел на нее. Она ответила взглядом на взгляд, уже без ужаса и удивления: все возможно, когда разрушен твой мир. Смотри: Норт не забыл об Илейне. Она лежит на его плаще, уютно припав к плечу. Он будет ей добрым мужем, надо только куда-нибудь их довести. А Джер? бедняга, он пытался не спать. Так и спит сидя, привалившись спиной к валуну. Ортан... где Ортан? Она вскочила: без Ортана нам не выбраться, это конец... ерунда! Здесь его рунг, Ортан его не бросит. Дикая красота родимого края... Как он безлюден и дик, подумала вдруг она. Словно этих лесов не касалась рука человека, словно по этим камням не ступала ничья нога. Бедный мой край, мы не успели тебя приручить и украсить - жизни, силы и знания множества поколений были бесплодно истрачены на войну. А теперь мы исчезли. Мы оставили тебя орде дикарей, и уже никто не украсит тебя, не усмирит твои кручи, не вспашет твои долины... - Что же нас ждет, Ортан? - спросила она, откуда-то зная, что он уже здесь - возник, как тень, по странно своей привычке, стоит за спиной и смотрит на встающий из теней хребет. - Дневка, - ответил он. - Дня через три мы должны выйти к Тарону. - А вода тут есть? Он кивнул, и вот я иду за ним; теперь, в трезвом свете дня, я уже не чувствую жути, только колкое, щекотное любопытство. Он должен быть хорошим бойцом. Широкие плечи, могучая грудь, походка упругая, как у зверя. Занятно бы глянуть, каков он в бою. Она усмехнулась: если Норт все-таки выведет Ортана из себя... Мы далеко ушли, это опасно. - Фоил посторожит, - бросил Ортан, и вот за скалою крохотный коврик травы расстелен возле игрушечного водопада. Сладкая жгучая ледяная вода; присяду, нам стоит поговорить. Мне трудно с ним говорить - все равно я его боюсь. Чудовище, нечеловек, воспитанник духов. Зачем он пришел и что ему мы? И что ожидает нас рядом с ним? - Я должна кое-что объяснить, - сказала она. - Я не звала тебя, Ортан. Это сделал Капитан. У него был шпион в Обсервате, и он знал о тебе больше, чем я. Он не ответил - спокойно кивнул и все. - Я узнала о тебе только после смерти отца - из его дневника. Он много писал о своих экспедициях, мало о себе и почти ничего о других. Это можно понять: тогда в Орринде еще были люди, знавшие Древний язык. Бедный отец, подумала она, как судьба над ним посмеялась! Он так ждал, пока вырастет Эрд! Он учил меня многому, что обязан знать Штурман: астрономии, Древнему языку, искусству боя, но дневник свой он предназначил Эрду, а Эрд так и не смог его прочитать... - Я не знаю, что связало тебя с отцом - это умерло вместе с ним. Мне и спутникам моим ты ничем не обязан. - Я больше тебе не нужен? - Очень нужен, - сказала она честно, - но мы опасные спутники, Ортан. Ведь мы суеверны, ты понимаешь? - Разве ты суеверна, леди Элура? - Меньше других, - сказала она, - но это неважно. Все мы связаны целью и судьбой. Мы - последнее, что осталось от целого мира. Последний отросток на засохшем дереве Экипажа. Я из рода Штурманов, Ортан, - сказала она с усмешкой. - Мы не верили в Предназначение и священную кровь, но просто в кровь я верю. В то неповторимое, что передается от дедов к внукам, и если оно исчезнет, его уже не возродить. А мы ведь были довольно удачным народом! Смелым, стойким и любопытным. Мир, конечно, без нас не погибнет - но станет бедней. Почему-то он взглянул на нее с сожалением. Поглядел и отвел глаза. И сказал совсем не то, что хотел сказать: - Ты очень похожа на Родрика, леди Элура. Здесь дикий край, люди здесь никогда не жили - люди селятся вдоль рек в долинах главных хребтов. И все равно, как скудны и глухи эти места в сравнении с настоящим Миром! Жизнь прячется, таится, молчит, я чувствую живых, но они немы. Здесь мало радости - лишь голод и страх. Чтобы понять Сообитание, надо вернуться в Хаос. Увидеть эту жалкую, разрозненную жизнь, не слитую в радости, не хранимую разумом. Увидеть, как люди убивают друг друга. Побыть среди этих людей. Я рад, что Сообитание победило людей, иначе весь Мир превратился бы в Хаос - безрадостный, неразумный и одинокий. Я рад - но мне тяжело. Я тоже сейчас одинок и неразумен. Куда я веду людей? Я не могу из спасти. Куда бы я их ни привел, их найдут и убьют. Здесь, в Хаосе, им не укрыться. Уйти? Но я не могу уйти. Что-то держит меня - может быть, Элура? Если б она пошла со мной, я мог бы попробовать прорваться на Остров... Он покачал головой, потому что это глупая мысль. Сообитание нас не пропустит. Я дважды водил сэра Родрика на Западную гряду, но это был дозволенный путь, Сообитание знало, зачем мы идем, и нас пропускали. Нет, подумал он, я этого не могу. Нельзя приводить убийц в страну Живущих. Они не нужны. Они должны исчезнуть. Мы сидим у костра. Переход был нелегким, но мы втянулись, даже Илейна держится на ногах. Осунулась, побледнела - но ни слез, ни жалоб. Пусть мне кто-нибудь скажет, что кровь ничего не значит! Слабенькая улыбка на юном лице - и опять шевельнулась боль. Если бы с нами был Эрд! Как бы он петушился, как бы геройствовал перед ней! бедный мой брат, он не успел даже влюбиться... - Элура, а почему Опаленные Горы? Там война? - Еще нет, надеюсь. Просто там часто бывают пожары. Сухой лес, и всегда он горит. - А как же?.. - Как-нибудь. С нами ведь Черный всадник. - А ты его не боишься? - Нет, - сказала она, заправляя под сетку Илейны легкую светлую прядь. - Элура, а правда, что он жил с ильфами? - Правда, леди Илейна, - ответил Ортан. Снова не подошел, а возник, и Илейна прижалась ко мне. Проблеск улыбки на суровом лице, и темное, тягостное ощущение: она так молода. Она так красива. - Расскажи об ильфах, - сказала она. - Мы ничего не знаем, потому и боимся. - Они маленькие, - ответил он, - мне по пояс. Они не строят домов и не носят одежды, потому что не боятся ни холода, ни жары, и они не делают ничего из того, что делают люди, потому что у них все есть. - А им не скучно? - спросила Илейна. - Если ничего не делать, это, наверное, скучно? Он улыбнулся. Наконец-то он просто улыбнулся и ответил ей добродушно: - У них свои занятия, леди Илейна. - Ортан, - спросил сэр Норт - уж он то не возник, а подошел торопливо и громко: - А это правда, что когда люди уходят из Мира, ильфы лишают их ума, а потом убивают? - Да, - спокойно ответил Ортан. - Людям нельзя уходить из своего мира. - Вон как? И кто же это нам место определил? - Вы сами, - ответил Ортан. - Вы не признаете Законов и убиваете не для еды. Если бы вы остались в Сообитании, ему пришлось бы вас уничтожить, чтобы защитить остальных. Сообитание не любит убивать бесполезно. Вам отвели такое место, где вы не могли убивать разумных и где над вами не властен Закон, и тогда вы стали убивать друг друга. Он говорил раздумчиво, но спеша, огромный, чужой до дрожи в коленках, и то, что он говорил, было так ужасно, что ей захотелось его убить. Божественные, непостижимо могучие предки - как дикие рунги, которых загнали в корраль? А мы для него только стая опасных зверей, которых нельзя выпускать из-за крепкой ограды... - Зачем же ты нам помогаешь, если мы так мерзки? - спросила она, и голос ее был спокоен и сух. (Ну погоди, когда-нибудь я отвечу - когда мы будем вдвоем, чтобы ни драки, ни слез...) - Не знаю, - ответил он удивленно. - Я делаю то, что не надо делать. Я любил сэра Родрика, - тихо сказал он, - а ты на него похожа. Ну вот, Изиролд позади. Предгорья раздвинулись, открывая долину Тарона. Жемчужина мира, прекраснейшее из мест, которое илирцы сто лет защищали от Экипажа. Сто лет защищали - и не успели обжить. Нелегкие были дни, я устала, как никогда. Не сам поход - бывало потяжелее. Когда мы отступали от Обсерваты, мы шли по кручам у самой границы снегов - израненные, раздетые, почти без еды, - но там я была не одна... Илейна и Норт мне не помощь, а Ортан меня тяготит. Я не могу его ненавидеть. Он спас моего отца и спасет нас, но как же мне трудно и тягостно, если он рядом! И только Джер, молчаливый, надежный Джер, моя единственная опора... - Люди! - сказал с тревогой Ортан. - Близко... - Засада? - Нет, - он словно прислушался и добавил: - Это не дафены. Они нас не ждали. - Нападут? - Да. Они боятся. Они хотят убить. Она огляделась, примериваясь к месту. Да, не уйти. Рунги устали, а гнать их придется вверх по склону, и солнце будет быть нам прямо в глаза. - Джер! - сказала она. - Сэр Норт! К бою! - и сорвала с плеча самострел. Всадники уже выезжали из леса. Двенадцать против троих. Неужели Ортан не будет драться? Но палец уже нажал на спуск, раз и другой, один упал, другой согнулся... усидел, сэр Норт и Джер рванулись с места... эх, зря! Но не вернуть: влетели в кучу, врезались, врубились, связали четверых, а остальные обтекли и мчатся к нам. Один короткий взгляд: Илейна? Ортан? - И все: стрелять, стрелять! Один упал, второй... не успеваю. Жаль. И тут случилось. Слишком быстро, чтобы понять. Огромное и черное. Возникло впереди, и вражеский отряд разбился, как река о скалы. Крик рунгов, вопли - и они уже бегут назад: отдельно рунги и отдельно люди. И только тут я понимаю: Ортан. Он все-таки вмешался. Короткий непонятный бой. Сэр Норт и Джер уже додрались - враг сбежал, Джер ранен? Нет, смеется. А Ортан хмурится. Мне трудно рядом с ним. Быть может, я боюсь? Не знаю. Наши здесь. Они отлично дрались. Надо улыбнуться. Элура улыбнулась и сказала: - Неплохо, сэр Норт!
в начало наверх
- Это не дафены, леди Элура, - важно сообщает мне Норт. Мы едем рядом, Ортан опять умчался, когда его нет, я вытерплю даже Норта. - Да, - сказала она сквозь зубы, - разбойники, полагаю. Успели проскочить за перевал. - Леди Элура, - сказал он, положил руку на узду ее скакуна, и пришлось взглянуть на него. - Ты не сердись, но дело так не пойдет. Нам еще что пути, что драк - а ладу нет. Скажи по чести: в чем беда? Я тебя, вроде, ничем не обидел, так за что ты меня невзлюбила? Или, может, не во мне дело, а свары родовые? Вроде я слышал, что Штурманы с Пайлами не ладят. Он глядел, ожидая ответа, и она угрюмо кивнула. Что я могу ответить? Невзлюбила. - Господи, леди Элура! - сказал он со смехом, - какой же я Пайл? Батюшка мой только мне и оставил, что меч да имя. Меч-то пригодился... Она недоверчиво усмехнулась, и он сердить тряхнул головой: - А что мне от того имени? Пока они были в силе, они нас, голоштанных, за родню не считали. А теперь, как просрали страну, так в меня пальцами тычут: Пайл! Я свою Тиллу держал, пока последний батрак последнюю скотину не увел, сотню добрых бойцов положил, а чего ради? Чтобы всех моих в Регонде побили? - Я тоже, - тихо сказала Элура. - Мы держали Обсервату, пока весь народ не ушел в Регонду. - Имя ладно, Мрак с ним! Я его от отца получил, отрекаться не стану. А только до тех Пайлов, до Великих, мне дела нет! Неправильно это, леди Элура, чтобы мне и тут за них отдуваться! И она улыбнулась. - Прости, Норт. Ты прав. Все счеты кончились со смертью Улафа и его сыновей. Едем и болтаем, как двое старых солдат, и теперь я сама не пойму, отчего на него злилась. - Я еще успел в Регонду - под самый конец. Мы с Каем из Текны зацепились у Грасса. Пять дней держались, все думали: вот-вот подмога явится. - Я своих сразу повела к Орринде. Понимаешь, Норт, Капитан в этот раз был прав. Без верхних крепостей мы бы Регонду не удержали. - Ага! Отстоял страну до последнего дома! - хотел сказать кое-что покрепче, но глянул за плечо - на Илейну - и прикусил язык. Элура засмеялась тихонько. Такое мучительное облегчение: часть тяжести вдруг свалилась с души, и теперь я сумею снести эту ношу. Быстрый понимающий взгляд - и Норт говорит о другом: - Я и не понял, что там у вас было. Сперва куча, ну все, думаю, приехали - а вдруг никого. - Ортан. Сорвался и всех раскидал, как сугроб перед домом. Теперь смеется он. Запрокинул голову и хохочет, как мальчишка: - А ты боялась! Что я, дурак, с колдунами драться? Радостный белогривый полет Тарона - яростно-синий, яростно-белый, звонкий, гремящий. Праздничная пестрота полосатых скал, сочная зелень далекого леса - и ожидание. Я не знаю, чего я жду. Это идет не извне, а из меня самого: странное, трепетное ожидание. Словно вся прежняя жизнь ничего не значит, словно вся она была только затем, чтобы оно пришло - неизведанное, то, что должно случиться... Фоил напрягся, застыл в непонятном испуге. Мысль, не ложащаяся в слова. Пестрый бессвязный поток. Спутанные разноцветные тени Трехлунья. Вопли дерущихся этэи, пена, ярость, кровь на белом песке... _Э_т_о_? Онои, ты не возьмешь ее в Трехлунье! Онои, не веди их в Мир, ты умрешь! Онои, я боюсь!.. Перед рассветом, когда спала вода, мы переправились через Тарон. Серое, уже опустевшее небо, ломоть Офены и узенький серпик Мун; родилась вторая луна, мы в пути уже десять дней, - и привычная, давно притупленная боль: как там Орринда? Живы ли те последние, о ком я могу говорить "свои", или стервятники уже раздирают их трупы? Выше и выше по каменистому склону, подковы высекают искры из серых камней. Только мы четверо, и весь мир против нас... - Госпожа! - окликает Джер. - Глянь-ка! Горсть рыжеватых пятен на лысом склоне. Горные козы? У Джера горят глаза, он чуть не пляшет в седле. Стоит, конечно, седельные сумки пусты... - Смотри! - говорю я. - А вдруг здесь не только звери? - Людей здесь нет, - ответил Ортан, и я разозлилась: кой Мрак он появляется так бесшумно? И как это он умудрился подкрасться по этим гремящим камням? - Вот так ты уверен? - Да. Илирцы дерутся с дафенами, а те, что на нас напали, уже ушли за Тингол. - Всегда все знаешь? - Это не я, - спокойно ответил Ортан, и рунг его вдруг обернулся и поглядел на него. Переглянулись - и опять эта досада: что они сказали друг другу без слов? Джер умчался; короткий топот копыт, стук камней, тишина, и теперь мы с Ортаном едем рядом. - Странно, что Джер оказался в ваших местах. - Отец выкупил его у инжерцев, - сказала Элура сухо. - Он поссорился с вождями и пытался пройти через Инжер к Пределам Мира. Отцу всегда нравились такие люди. - Я очень любил сэра Родрика, - мягко ответил Ортан. - Он был один из немногих, которых я понимал. Я плохо понимаю людей, леди Элура. Я слишком рано от них ушел. - Почему? - спросила и пожалела: глупый вопрос, все ясно и так. - Они хотели меня убить. - Пожал плечами и сказал удивленно: - За что? Я был еще человеком... совсем ничего о себе не знал. Сэр Родрик не дал им меня убить, а потом помог уйти. - Ты... ненавидишь людей? - Нет. Я их не понимаю. Нельзя ненавидеть то, чего не понимаешь. Она невесело засмеялась. - Вот этим ты и отличаешься от людей. Мы ненавидим именно то, чего не умеем понять. И черный рунг вдруг испуганно поглядел на нее. Ортан тревожится. Он стал тревожиться сразу после полудня. Подгоняет нас, а сам отстает, исчезает, появляется - и молчит. И для ночлега он выбрал странное место: уступ среди осыпей, без топлива и без воды. Фоил увел наших рунгов пастись - он лихо командует ими, и даже мой драчливый Балир послушен ему во всем. День был тяжелый, уснули быстро. Джер хотел сторожить, но Ортан что-то сказал, и он улегся без возражений. Мне не нравится, что все идет помимо меня. Мне не нравится, что я не знаю, в чем дело. - В чем дело, Ортан? - спросила она. - Погоня? - Здесь нет людей, - говорит он уверено. - Я не знаю, что это. Опасность, - говорит он. - Страх. Он словно борется со словами, и сладкое горькое воспоминание: я читаю Эрду Священные тексты, переводя их с Древнего на новый язык, и тоже мучаюсь со словами, потому что для очень многих понятий в нашем языке нет готовых слов. - Ты думаешь на другом языке? - Да. Язык людей... тесный. В нем самых важных слов. А какие слова самые важные? думаю я. Наверное, те же: жизнь, смерть, надежда. - Ортан, что такое Сообитание? - Со-обитание, - отвечает он. - Мир живых. Это плохое слово, оно не вмещает смысл. Надо знать истинный язык, чтобы понять. Истинный? думаю я. Как они высокомерны! - Ну, хорошо, - говорю я. - А что означает "мир живых"? - Мир, который принадлежит живым. Все, что думают, чувствуют или растут, должны жить так, как им хорошо. Слушаю этот детский лепет, и даже не гнев - тоска. Неужели он просто глуп? Или он говорит о чем-то таком, что я не могу понять? - Сообитание, - говорить он. - Мы все равны в том, что живые. Я и травинка - у нас только одна жизнь, но я войду в Общее и останусь, а травинка, этэи - вы говорите "рунги", серый лур - они не войдут, и поэтому я должен их защищать. Понимаешь, их жизнь важнее моей - она кончится. Им надо прожить ее так, как живут единственный раз... - А разве ты не умрешь? - Я просто больше не буду Живущим, но Общая Память меня сохранит. О Небо! Прочь, прочь от этой жути! - А закон? Ты говорил о законе. - Законов много, - говорит он, - но главных два: то, что для всех. В Сообитании можно убивать только тем, кто питается мясом - ради еды. В Сообитании нельзя ничего менять - только если это делает само Сообитание - чтобы себя сохранить. - Ортан, я совсем ничего не понимаю! - А разве ты хочешь понять, леди Элура? Он прав, я не хочу понимать. Только страх и гнев. Я не хочу, чтобы меня равняли с травой. Я не хочу соблюдать дурацких законов. Я не вижу его лица - только чуть светящееся пятно и на нем огромные черные тени глазниц. Я не хочу говорить того, что должна сказать. - Ортан, - говорю я с трудом, - ты - единственный, кого спасли ильфы? - Нет, нас много. - И вы... вы живете все вместе? - Да, - говорить он. - Кроме меня. - А они... где они живут? - На острове. Там ослаблен Закон. Сообитание присматривает за ними, но дает им жить так, как им хорошо. - Ортан, а если бы мы попали на этот остров? - Это невозможно. Сообитание вас не пропустит. - Ортан, - говорю я, - в этом Мире нет для нас места. Все равно нас убьют - не сейчас, так через год. Неужели мы так опасны для целого мира - четверо одиноких, бездомных людей? Он молчит, ему трудно сказать "нет", и мне чудится в этом проблеск надежды. - Смерть так смерть, - говорю я, - ладно! Что будет - то будет. Но мы ведь тоже живые, Ортан! Нам тоже надо прожить свою жизнь - единственную, ведь у нас другой не будет. Ортан! - говорю я. - Ради себя я бы не стала просить. Моя жизнь что-то значит лишь для меня. Но ради них... Ортан! Помоги их спасти! Он молчит. Долго молчит и нехотя отвечает: - Мы не дойдем. Сообитание вас убьет. - А тебя? - Не знаю. Может быть, тоже. Хорошо, - говорит он, - я попытаюсь. Но мы не дойдем. Я не вижу его лица, но чувствую взгляд, этот странный, тревожащий взгляд, как будто он видит меня - ту невидимую меня, что запрятана так глубоко. Опаленные горы. Это выглядит веселей, чем звучит. Просто горы, смирные и округлые, в пегой шкуре светло и темно-зеленых пятен. Просто легкий, едва заметный привкус гари. Даже не запах - только горький привкус во рту. Джер неспокоен: вот он подъехал к Ортану, что-то сказал, показывает рукой. А вот и Норт рядом с ними - тоже смотрит из-под руки. Я не подъеду и ни о чем не спрошу. Незачем спрашивать о том, что знаешь. Летнее Междулуние кончилось без дождя - значит, чирод уже загорелся. Кто-то рассказывал мне, как горят чироды. Синее, почти бездымное пламя прыгает по кустам, мчится по всей горе со скоростью ветра... Через несколько дней эти горы будут черны. Черные-черные Опаленные горы. А к весне чирод уже встает в человеческий рост... Они не столковались, и едут ко мне. Я тоже боюсь. Я не хочу в огонь. - Ортан, - спросила она, - ты уверен, что мы сможем пройти? - Я не уверен, - ответил он. - Может быть. - Тогда почему бы нам не проехать немного дальше? Ветер с запада. Там уже могут быть выгоревшие места. - Мы не успеем. То, что за нами... оно догоняет. Мы умрем, если не спрячемся за огонь.
в начало наверх
- А Фоил? - спросила Элура. - Что он говорит? Спросила и пожалела - сейчас не время для шуток. - Он боится, - ответил Ортан. - То, что сзади, страшней. Он пойдет сквозь огонь. - А наши рунги? - Они пойдут. Фоил их поведет. Она поглядела на спутников и сложила губы в улыбку. Ужас в глазах Илейны, ни кровинки в лице, но она не отстанет, об этом можно не думать. Джер? Согласен. Не слишком надеется - но согласен. - Норт? - Не знаю! Я так не привык - шарахаться. Кто-то, что-то... С нами женщины, понял? Куда ты их тащишь? Вон смерть, а что там позади... - Она, - сказал Джер. - Я тоже чую. - Что? - Не знаю, госпожа. Локаи говорят: рода. Норт усмехнулся: - Ага! Слыхал я такие байки! Никто не видел, никто не знает... - Кто узнал - тот умер, - просто ответил Джер. - Сам смекни, господин. Локаи вон куда ушли, вполголода живут, а в этаком богатом краю - и ни души. А мои предки? С чего бы это они под Экипаж ушли, ежели б не погибель? Я ничего не знаю об этом. Странно, я думала, что хоть о нас-то я знаю все. Только это уже не важно. Я боюсь. Тяжелый, медленный страх шевелится внутри. Если Джер говорит, я обязана верить. Я могу сомневаться в Ортане или в себе, но Джеру я обязана верить. - Ты в меньшинстве, сэр Норт, - сказала Элура. - В незнакомом месте я верю проводнику. Если Ортан и Джер говорят одно - значит, что-то в этом да есть. - Есть или нет, - огрызнулся Норт, - а лучше бы умирать не в огне. Это очень больно, леди Элура! - Пусть умирают враги, - сказала она надменно. - Я поклялась, что леди Илейна будет жить - и она будет жить. Вперед! Вперед! Вперед! Сначала мы едем шагом, уже не по камню, а по плоски подушкам зеленого мха, но что-то случилось - мой рунг задрожал подо мной, я чувствую эту дрожь, на проникает в меня, я тоже дрожу, и крик... нет, не мой! Это Фоил кричит - пронзительный, почти человеческий крик, и рунги рванулись вперед; мы мчимся; нас хлещут бичи беспощадного страха, мы мчимся, ветки рвут с меня плащ, я в страха вцепилась в узду. Илейна! Она не сумеет! Она не удержится... Ортан! Задушенный крик трепыхнулся и умер у губ, мне нечем кричать, мне нечем дышать, я задыхаюсь, и только мольба: Ортан! Илейна! И черная молния, черный проблеск сквозь слезы, меня ослепляют слеза, но руки вцепились в узду, я злобно трясу головой и на миг прозреваю: Ортан возле Илейны, но дым, дым! и нечем дышать, я корчусь от кашля, я задыхаюсь, волна беспощадного жара и кровь на губах; боль, боль! - но руки вцепились в узду, рунги кричат, словно дети, а я не могу кричать, во рту опаляющий жар и тусклый железный вкус крови, я высохла вся, я умираю, но руки вцепились в узду, и я уже не боюсь - только жар, только боль... И блаженная тихая темнота... И уже поблекшее тихое небо. Сквозь жар в груди, сквозь красную боль в глазах... Черное лицо в кровавых ссадинах и волдырях смотрит страшными кровавыми глазами. - Элура! - Норт? Звездный Путь! Ну и... Руки тянутся к волосам, но он зачем-то отводит их. - Пить! - умоляю я. - Пить! - но он отвечает с сожалением: - Потерпи, ладно? Ортан и Джер пошли за водой. И теперь я вспомнила все. - Илейна? - Все хорошо, - отвечает он. - Лежи. Но мне уже надо встать - могу или не могу, но я обязана встать, и я встаю, цепляясь за Норта. Здесь только камни - нет даже мха. Широкая полоса горячего серого камня, а дальше черным-черно. До самого низа, весь склон. И там, внизу, черное в черном... - Нет! - кричу я, - нет! - и прижимаюсь к Норту, и он закрывает мне черной ладонью глаза. И по тому, как дрожит его тело, я понимаю: _Э_т_о есть, это оно... - Не гляди, - говорит он. - Она нас почти догнала, - и тяжелая судорога неизжитого страха ползет от него ко мне. - Вот тогда Ортан и рванул перед огнем. Знаешь, - говорит он, - я бы и сам. Лучше сгореть... - Молчит, и я тоже молчу, вцепившись в него. Я не могу, я не смею взглянуть на _Э_т_о_. - Я ничего не мог, - говорит он угрюмо. - Ортан посадил Илейну перед собой. Я слышал, как ты ему кричала. Спасибо. А я? Хоть кто-нибудь рад, что я осталась жива? Нужна ли я кому-нибудь в этом мире? Я не заметил, когда мы выбрались на тропу. Фоил бредет впереди, понурый и жалкий, я еле тащусь за ним, и между нами нет мыслей - только усталость и боль. Я не посмел к ней прикоснуться. Рыцарь Норт разжал ее пальцы, закостеневшие на узде, и опустил ее прямо на камень. И когда он держал ее на руках, темнота шевельнулась во мне. Фоил замер - без мыслей, только страх. Я подошел, и он прижался ко мне. Фоил! Трепет страха под тонкой кожей. Длинное умное бархатное лицо, я сжимаю в руках его голову, заглядываю в глаза - черные пустые глаза без единой мысли. Фоил, все кончилось. Оно умерло. Оно не догонит. Фоил! Слабая-слабая мысль, как дальнее эхо: Онои. Все хорошо, Фоил. Не надо бояться. Полная страха, но уже связная мысль: Онои, люди. Три. Хотят убить. Они просто боятся, Фоил. Я позову. Они помогут. - Эй! - кричу я. - Кто здесь? Тишина. Легкое движение вон там, возле скалы. - Я безоружен, - говорю я устало и поднимаю руки. - Мы прошли через огонь, и нам нужна помощь. Человек отделяется от скалы. Он увешан оружием и все равно он меня боится. - Я - Черный всадник, - говорю я ему. - Вы знаете обо мне. Он кивает и делает знак рукой, и еще двое выходят из-за скалы. - Мы перешли Тарон ниже Цветного ущелья, - с трудом говорю я им. - Оно шло за нами от реки. На осыпи я от него оторвался, но оно нас догнало на середине горы. Нам пришлось прорываться перед огнем. Мы успели - оно нет. - Рода? Он смотрит недоверчиво, и я киваю. - Увидите... на гари. Помогите, - прошу я совсем тихо, и сильные руки не дают мне упасть. Если бы мы благополучно явились к локаям днем, нас бы, скорее всего, не пустили в поселок. Но нас притащили полуживых, отравленных дымом и обожженных, а раз уж мы ночевали под чьим-то кровом, то из путников превратились в гостей. Ортан знал, что делает. Третий день я не вижу Ортана. Я не верю, что он нас бросил. Третий день мы в поселке локаев. Отдохнули, объелись и слегка залечили ожоги. Здесь спокойно. Здесь простая, почти привычная жизнь. Здесь охотятся, трудятся на полях, стряпают и рожают детей. Странная жизнь, к которой так трудно привыкнуть. Жизнь, к которой незачем привыкать. Война доползла уже до Илира. Илирцы и мы всегда враждовали, когда-то не пришли к нам на помощь - теперь никто не поможет им. И скоро - наверное, все-таки скоро - война доберется до этих мест, и локаи так же исчезнут, как мы. Боль, тупая, как в старой ране. Я не узнаю, как пала Орринда. Я ничего не узнаю о тех, кто когда-то дрался со мной рядом и кого я бросила в трудный час. Может быть, это лучше, что я не узнаю... Норт и Джер отправились на охоту, а Илейна прячется в доме. Стыдится обгорелых волос и волдырей на лице или просто хочет поплакать. У нее есть на это право - ее горе не выплакано и свежо. А вот я совсем разучилась плакать. Я плакала, когда убили отца, но с той поры прошло целых восемь лет. Мне было семнадцать, когда убили отца, а Эрду семь - как странно подумать: я была лишь немного старше Илейны, а мне пришлось стать хозяйкой Обсерваты - правителем края и военным вождем. И Штурманом - исполнителем обрядов и наблюдений. Я как-то справилась с этим, а Эрда я воспитать не смогла. Наверное, его отравила война. Со дня рождения она окружала нас, она наползала на Обсервату, все ближе и ближе с каждым днем. Мой мальчик рос дикарем и солдатом, теперь-то я знаю, что он был прав - зачем обреченному лишние знания? О, если б я знала, что он обречен! Проклятое бесслезное горе. Царапает горло тупыми когтями, и нечем его облегчить. Я и тогда не сумела заплакать. Мой мальчик, мой брат, последний в нашем роду, ведь я - Штурман в юбке, некрасивая старая девка, которой не суждено никому дать жизнь. Я не спеша ухожу от поселка. Вверх по тропинке, сквозь густые кусты, мимо ручья. Я не боюсь - со мною мой самострел. Если бы мне еще хоть немного надежды! Страшно быть последней в роду. Страшно хранить в голове последние крохи знаний. Страшно знать, что все исчезнет с тобой, потому что оно уже никому не нужно... Тропинка легла на наклонный лужок и вдруг оборвалась зубчатым гребнем, и там, за внезапной стеной обрыва раскрылся огромный и грозный мир. Волнистая линия Опаленных Гор, зеленых и черных, клубящихся смертью. Костистый хребет отступившего Изиролда и смазанный дымкой неожиданно близкий Тингол. Прекрасный, уже отрезанный мир... - Эй! - окликнул полузнакомый голос, и человек появился из-за скалы. Один из вождей локаев - Харт. Высокий, плечистый, со смуглым неожиданно тонким лицом. - Что, - спросил он. - Красиво? - Да. Только это уже чужое. - То чужое и это недолго нашим будет. Не пойдем мы к илирцам, - сказал он хмуро. - Всю ночь проспорили - а разве стариков переговоришь? Оно, конечно, илирцы - враги давние, до и дафены нам не чужие. Они-то нас все равно не пожалеют... а грех. - А я думала, что вы тоже ведете род от Экипажа. - Мешанцы мы, - спокойно ответил он. - Отцы от Экипажа, а матери - от дафенов. Вот как началась распря, мы от тех и от тех ушли. Сами по себе жить стали - как нам хотелось. Я-то свой род веду от Боцмана Харта. Только ты про слово не спрашивай, не знаю, что оно значит. - Командир отряда, не принадлежащий к Офицерскому роду. В прошлом веке у Текнов был прославленный боцман Вирк, усмиритель хонов. Это очень древнее слово, Харт, теперь его мало кто знает. - А ты? - Я изучала Древний язык и читала старые книги. А вот откуда ты знаешь такие слова? - Из предания, - ответил он просто. - Так у нас заведено. Меня в Охотничий дом не пустили, пока я всю родословную не отчеканил - от боцмана Харта до моего отца. У нас так: нет корня - нет человека. - Какой же корень, если вы наполовину дафены? - А они что, не с Корабля? Она резко вскинула голову и взглянула ему в лицо. И спросила недоверчиво: - Неужели ты веришь в Корабль? - Как же не верить? - Не знаю, - тихо сказала она. - Когда-то я побоялась спросить у отца. Мне всегда казалось, что это неправда. Наши предки придумали эту ложь, чтобы сделать священной власть Экипажа. Потому, что если не было Корабля, то чем мы лучше других? Почему тогда именно мы должны управлять миром? - Так и другие с Корабля! Смотрит и улыбается. Меня тревожит несоответствие: грубая одежда и
в начало наверх
грубый язык - он говорит на западном диалекте, скудном наречии охотников и пастухов, но тонкое умное лицо и быстрый отблеск мысли в глазах - что-то не так, чего-то я не пойму... Харт, думаю я, кто ты на самом деле? Неужели оборотень - как Ортан? - Харт, - говорю я, - вы живете у самой границы. А что за ней? - Равнина. Сухая равнина - и до самого моря, говорят. Только мы сроду до моря не доходили. День или два - и назад, да и то не все воротятся. - И вы... вы часто туда ходите? - Нет. Вон как поняли, что дафены вас одолеют, выбрали пятерых да послали - может, теперь пропустит? Нет. Не пускает. - Что? - Оно, - сказал он серьезно. - Что сюда нас загнало и взаперти держит. - Ильфы? Он покачал головой и ответил серьезно: - Про то тебе пускай Черный Всадник скажет. Уж он-то знает. - Я боюсь его, - сказала Элура и сама удивилась своим словам. - Я знаю, что это глупо. Он был другом отца и не раз спасал ему жизнь. Он спас нас от верной смерти и вывел к вам - и все равно я его боюсь. Что со мной? Почему я так разболталась? - Оно и не диво, - ответил Харт, - да только он вас, видать, еще пуще боится. Вон, как очухался - третий день носа не кажет. - Он... он ушел? - Нет, - сказал Харт. - Он близко. Фоилу понравилось у ручья - там сочнее трава, а я поднялся к сторожевому обрыву. Харт назначил мне встречу в безлюдном месте. Я догадываюсь зачем. Он - не главный из вождей, но он - Великий охотник, на большой облаве или в походе ему подчиняются все. Но затевать им облаву или поход решает совет старшин. Я пришел, но Харт не один. Стройный юноша в походной кожаной куртке, меч на поясе, самострел за плечом... Мне не надо видеть глазами, ее я чувствую издалека. Терпкий, тревожащий привкус мысли - для меня ее мысли закрыты, только фон. Теплый холод, мягкая твердость, неразделимое то, что не может быть вместе. Я не хочу сейчас подходить. Я не могу сейчас подойти. Я еще ничего не решил. Харт проводил ее до тропы и вернулся к своей скале. Там, за камнями, нас никто не заметит. Нас - потому что я уже тут: сижу на камне и жду. С Хартом мне легче, чем с кем-либо из людей - он еще не такой, как мы, но уже не такой, как те, из Орринды. И он говорит мне без всяких приветствий: - Сильная баба. Собой не больно-то хороша, а уж скрутит - вовек не отпустит. - Вы не пойдете в долину, - говорю я ему, и он кивает: - Старики тоже не без ума, Ортан. Больно нас мало. Ввяжемся в драку - глянуть не успеем, как без мужиков останемся. Да и илирцам веры нет. Что мы им? Локаи - дикари, локаи - звери... - Этим летом дафены до вас не дойдут. - А зимой и подавно! Ортан, - говорит он и смотрит мне прямо в глаза, - ты что, в Нелюдье их поведешь? - Да. - Из-за нее? - Да. - И что: есть куда иль наугад? - Есть, - говорю я. - Но я не верю, что мы дойдем. Харт не задает ненужных вопросов. Если я что-то делаю - значит, на то есть причины. Захочу объяснить - значит, скажу о них сам... - Сообитанию уже не нужны люди. У него теперь есть мы. - Вы? - Несколько десятков молодых и здоровых людей, когда-то спасенных им от смерти. Не знаю, - говорю я, и эти слова отдаются во мне стыдом и болью, - по доброте или так, как срывают с упавшего дерева плод, чтобы посадить семечко рядом с домом. - Там у вас деревня? - Не знаю, как сказать. Там остров, большой и плодородный... Кто хочет - сеет. Кто хочет - ловит рыбу. Промежуточное поколение, Харт. Наши дети войдут в Сообитание и смогут жить, где захотят. Эти - нет. Они не могут. - А ты? - Я - часть Сообитания, Харт. Я могу войти в Общую Память и открыт для нее. Я многое могу, но я отвечаю. Он не спросил, что такое Общая память. Жители границы всегда понимают, что можно спросить. Он спросил: - Значит, теперь ты против _Н_е_г_о_ идешь? - Да. - А выстоишь? - Не знаю, Харт, - говорю я, и сам удивляюсь себе. Странно, что я могу сказать это вслух, и совсем непонятно - что человеку. - Я пока единственный такой в Сообитании. Я не знаю, как оно поступит со мной. Если оно уже считает меня разумным, оно просто закроется для меня. Мой выбор - это моя судьба, и я за него отвечу. Но если оно считает мой разум незрелым, оно может сделать со мной все. Я могу умереть, могу стать другим, могу сам убить тех, кого надеюсь спасти. Я только надеюсь, оно не сделает так со мной, я привык доверять его доброте. - Н-да, - сказал Харт, - а я-то хотел... - Нет, Харт. Сейчас я не посмею вас повести. - А я не говорю, чтобы всех! Пяток охотников понадежней... - Нет, Харт. Они все умрут на второй или третий день, и может быть это я их убью. Я пойду только с теми, кого я сюда привел. Я открыт для Общего, - говорю я ему, - и оно будет знать все, что я собираюсь сделать. Если я сумею дойти и сумею вернуться, я попробую увести вас на Остров. - Всех? - Всех, кто захочет пойти. - Н-да, - сказал Харт. - Не всякий захочет. Джер не хочет с нами идти. Вчера, наконец, появился Ортан. Явился, как ни в чем ни бывало, как будто это в порядке вещей - исчезнуть на несколько дней, не сказав ни слова. Ты не права, он думает не так, как мы. Мне плевать, как он думает, он не смел пропадать так надолго! Он поведет нас в Нелюдье, если мы согласимся пойти. Есть Остров Людей, где нам ничего не грозит, но мы туда, скорее всего, не дойдем. Илейна жалась ко мне, Норт спорил и горячился, а Джер глядел на меня и молчал, и я подумала: не пойдет. И я подумала: как я пойду без него? Кто мне поможет? Кто меня защитит? На кого - единственного! - я смогу положиться? Последний в Мире, кто помнит отца и Эрда. Последний, кто остался из Обсерваты, от прежней жизни... от жизни... от всего. Я не хочу уходить из Мира. Я боюсь. Я не могу. Я не могу остаться - я поклялась, а здесь я не сберегу Илейну и Норта. Мне очень хочется увидеть, какое море... Мы с Джером ушли на обрыв - в безлюдное место, где можно поговорить наедине. Где можно глядеть на утраченный мир и думать о том, что осталось. - Странно, - говорю я ему. - Для отца Обитаемый мир был клеткой. Он страдал от того, что дела политики и войны накрепко привязали его к Обсервате. Он и тебя полюбил за то, что ты так яростно пробивался к Границе. - Да, госпожа. Было. Только ведь тогда было и куда воротиться. А ныне уйти-то уйдешь, а ворочаться некуда. Ты не гневайся, госпожа, - говорит он, - а в Нелюдьи я вам не подмога. Вы и с Нортом-то наплачетесь, а со мной бы и подавно. - Почему? - Убивать там нельзя, - говорит Джер. - Хоть малую зверушку убьешь - а жив не будешь. А у меня-то руки скорей головы: сперва бью - потом думаю. - Ты - мой старый и верный друг, - говорю я ему. - Неужели теперь ты меня оставишь? Я боюсь, - говорю я ему, - я все-таки женщина, Джер. Я всегда притворялась, будто не знаю страха, но это неправда, Джер, я очень боюсь! То он глядел под ноги, а теперь посмотрел мне в лицо, и в его глазах была непривычная ласка. - Не гневись, госпожа! Мне ведь с тобой расставаться, что душу терять. Авось не обидишься, коль напоследок скажу: всегда я тебя любил и на тебя радовался. И не иду с тобой, чтоб не сгубить тебя. Другой у тебя нынче защитник. Простишь мне дерзкое слово? - Говори. - Кровь кровью, госпожа, а плоть плотью. Ортан на тебя сразу глаз положил, он все для тебя сделает. - Зачем ты мне это говоришь? И он отводит глаза и отвечает грустно: - Не свидимся мы с тобой боле, моя госпожа! - Завтра мы уходим, леди Элура, - негромко сказал мне Ортан. Он соизволил явиться к нам - во второй раз за все эти дни - и уселся рядом со мной. Как хозяин. Как будто имеет на это право. - Мы готовы, - сухо сказала Элура. - Локаи были очень щедры, снаряжая нас. - Нам действительно надо спешить, - мягко ответил он. - В пору Трехлунья нам надо быть далеко от Границы. - Почему? - Так надо. Я пока не смогу объяснить. - Помолчал и сказал: - Нам придется идти пешком. Ваши рунги здешние. Им нельзя в Сообитание. - А как же Фоил? - Он принадлежит Сообитанию. Ему можно. - А ему ничего не грозит? - Нет. Это мой поступок. За него отвечаю я. И впервые он показался мне неуверенным и усталым. - В чем дело, Ортан? Ты передумал? Он покачал головой и сказал с трудом: - Я хотел тебя попросить. Тебе придется меня опасаться, леди Элура. Как только мы спустимся на равнину, возьми меня на прицел. Я думаю, если это случится, это случится сразу... вы сможете вернуться назад. - Что ты говоришь, Ортан? Как ты смеешь так говорить? - Это буду не я, леди Элура. Если оно... - он замолчал, подыскивая слова, а потом заговорил медленно и раздельно. - Общее... то, к чему я приобщен... до сих пор оно было моей силой и моей... свободой? - чуть усмехнулся, пожал плечами. - Если свобода - это знание о том, что _н_а_д_о делать, значит, я был свободен. Но теперь я делаю то, что не надо, и оно может меня изменить. Сделать другим. Заставить делать то, что я не хочу делать. Я не говорю, что так будет. Только - что это возможно. Если это случится, тебе придется меня убить, потому что иначе я, скорее всего, убью вас. Тебе надо будет стрелять наверняка, потому что если я не умру сразу... - Ортан! - тихо сказала Элура. - Ортан! - Может быть, оно не сделает так, если будет знать, что ты готова меня убить. А если сделает - сделай и ты. Мне не надо жить, если это случится. - Тогда зачем это все? Зачем мы идем? - Чтобы дойти, - сказал он спокойно. Локаи так же внимательны и любезны. Что-то за этим, конечно, кроется, хоть я и не знаю, что. Во всяком случае, нас снарядили на славу, и сам Харт отправился нас провожать, а он в этом племени человек не последний. Мы едем молча, Харт с Ортаном впереди - походе, что это и есть разгадка: им от Ортана что-то нужно. Я не хочу об этом думать. Я не могу ни о чем думать. Я думаю лишь об одном... Спустились с безлесного склона в лощину. Стремительный, говорливый ручей, шершавые камни, округлые будто старая кость, зеленая лента кустов вдоль воды. Последние часы в Обитаемом Мире. Джер прав: легко уходить, когда есть куда возвращаться. Мы безумцы, если уходим. От своих корней. От развалин родного дома. От могил наших предков. От непохороненных трупов друзей. От традиций. От памяти. От себя... Горя раздвинулись и уползли назад. Робкие, затухающие отроги. Словно картинка из древней книги с чередой неподвижных волн. Ортан с Хартом остановились и ждут. Ортан спешился. Они с Фоилом просто стоят рядом, и это значит, что дальше идти пешком.
в начало наверх
Мой Балир! Боевой товарищ, последняя памятка Обсерваты... Я беру его морду в руки, прижимаюсь щекой к щеке. Все! Леди Элура отдала повод одному из спутников Харта, отвязала заплечный мешок и просунула руки в лямки. А самострел висел у нее на груди... - Возвращайтесь! - сказал локаям Ортан. - Я приду весною, если смогу. - Пусть солнце вам светит! - сказал Харт. - Будьте живы! И теперь мы одни, только мы, Норт держит за руку Илейну, а она глядит на меня. И Ортан тоже глядит на меня, и в его глазах спокойная твердая нежность. - Видишь те серые камни? Это граница. Я пойду впереди. Будь внимательна, леди Элура! - Онои! - крикнул беззвучный голос. - Онои! Нет! Она не вздрогнула, не обернулась. Фоил смотрит прямо в глаза, страх и ярость в его глазах, сейчас он бросится на меня, но Ортан мягким и властным жестом полуобнял его за шею, они повернулись и пошли. Рядом. К серым камням. К тому, что может случиться. - Норт, - сказала Элура. - Догоните меня, когда я буду у тех камней. - А, может, наоборот? - С тобой Илейна, - сухо сказала она и подняла самострел. Проклятая бесслезная боль! Рвет грудь и тупо царапает горло, но леди Элура спокойно идет по траве, и взгляд ее равнодушен и зорок. Если это случится, я покончу с собой... Мы не раз входили в Хаос и не раз покидали его, но еще никогда так не чувствовали Границу. Никогда она не врывалась в меня дрожью радость и тревоги и таким удушающим ощущением полноты и огромности бытия. Они замерли у серых камней, и Общее приняло их в себя. Знакомое чувство ясности и свободы, спокойной мудрости и беспечной радости бытия. Прекрасный и легкий мир единственных решений, где все разумно и правильно, и ничего не болит. Привычным усилием он поднялся ко Второму Пределу - туда, где приходят ответы. Туда, где он будет прочитан весь. Туда, где решится его судьба. Знакомое дружеское тепло, они были рядом, они окружали его, и он потянулся к ним в радостном нетерпении - и вдруг пустота. Стена. Пронзительный холод. Решительно, хоть беззлобно, его отшвырнули назад - в неуверенность, в незнание, в боль. И это так страшно, что лучше смерть. Так холодно - хоть бросайся в огонь. Так больно, что он упал на колени и в муке закрыл руками лицо. Фоил положил мне голову на плечо, нежно и грустно выдохнул в самое ухо. Я спросил: Ты вошел? Да, Онои, ответил он виновато. Скажи, что я благодарен Общему. Скажи: я верил в его доброту. Оно знает. Оно говорит: уходи. Уходи. Нет! крикнул Фоил. Нет! Нет! яростно вскинув голову, беззвучно кричал он, и Ортан сумел отнять от лица ладони. Темный, холодный, просвеченный солнцем мир плоско лежал перед ним, напоминая и угрожая. Ты умрешь, если останешься с нами, грустно подумал он и поднялся на ноги. Я не уйду! крикнул Фоил. Ты мой _т_э_м_и_! Оно больше не говорит, чтобы я ушел! Пойдем, сказал Ортан, надо идти. Он обернулся: где остальные? - и увидел Элуру. Бледная и строгая стояла она, нацелив на Ортана самострел. Взгляды их встретились: боль, надежда, безмерное облегчение; губы ее задрожали, она забросила самострел за плечо, отвернулась и замахала рукой, подзывая Илейну и Норта. Вот теперь, когда все отрезано наконец, и тяжесть свалилась с души, я вдруг увидела мир. Харт говорил "равнина", но в этом не было смысла - я никогда не видела равнин. И то, что я знала из старых книг, тоже не значило ничего: равнина - это плоское место. Плоское место - но огромное, без границ. Коричневая земля, поросшая серой травой, а впереди только небо. Впереди, направо, налево - и лишь за спиной зеленеет округлая гряда уползающих гор. Все плоско, все одинаково, все залито светом. Никогда еще я не была такой беззащитной. - Жарковато! - сказал Норт. Никто ему не ответил, да он и не ждал ответа. - Ортан! - сказал он. - Ты бы послал черныша на разведку. Пусть оглядится. Ортан даже не повернул головы, но Фоил вдруг фыркнул - как засмеялся, сорвался с места и полетел. Легко, как перышко, беззвучно, как тень. Черная тень, черная точка, ничего... - Слушай! - сказал Норт, - ты хоть скажи, что к чему. Тут ведь не спрячешься... прямо, как голый. - Сэр Норт, - начал Ортан. - А, к Мраку Сэров! - Нам пока ничего не грозит, - вяло ответил Джер. - Мы у самого края Границы. Если мы проживем эту ночь, завтра будет опасно. - Только завтра? - Еще два или три дня. Я не знаю. Еще никто из людей не проходил Границу... если их не вели гвары. - А я думал... когда я был мальцом, - сказал Норт, - у нас в Тилле жил один старикан-норденец. Так он говорил, будто в Трехлунье их парни с девками уходили за горы. Будто у них это было вроде свадьбы. - Да, - сказал Ортан. - Мои родители тоже спускались с гор. Поэтому я и выжил. - А гвары это кто - ильфы? - Да. Так они себя называют. На истинном языке гвары значит "живущие". - А остальные все что, дохлые? - Норт, - сказала Элура. - Ты поглядывай по сторонам, а то сам дохлый будешь! Норт засмеялся весело и беззаботно, и она почувствовала у себя на губах улыбку. Неужели я еще могу улыбаться? - Фоил возвращается, - сказала Илейна. - Он нашел воду, - ответил Ортан. - Мы там заночуем. - А как он тебе говорит? Я ничего не слышу! - Фоил не может говорить ртом. Мы говорим внутри. - А этому можно научиться? - Наверное, уж нет, госпожа, - с сожаленьем ответил Ортан. - Гвары учили нас всех. Но только самые маленькие смогли научиться. - Я научусь, - сказала себе Элура. - Я уже дважды сумела услышать вас: когда мы спешились, и у серых камней. Ночевали без огня. Дошли до воды еще задолго до темноты, и Ортан велел останавливаться на ночлег. Странный родник: круглая яма с водой, а из нее вытекает ручей, кружит с десяток шагов - и исчезает. И ни одной тропинки к воде... И трава под ногами, как неживая - серая, колкая, с неприятным блеском, а вот Фоил ест ее с наслаждением. Странно, подумала вдруг Элура, мы все как-то сразу привыкли к тому, что Фоил - один из нас. Не животное, не верховой рунг, а равный нам добродушный ребячливый спутник. Ночь накрыла равнину. Непривычное небо, и созвездия плоско лежат на нем. Птица раскинула крылья слишком близко к земле, а Колесо видно уже целиком. И Дева взошла: льет из чаши огненную струю, широкую, тусклую полосу почти через все небо. - Галактика, - повторила она про себя священное слов. Как странны в этой ночи слова священного Языка! Галактика. Звезды. Планеты, луны. А Мун уже проходит первую четверть. Послезавтра родится Феба. А потом наступит черед Офены. Через восемь дней начнется Трехлуние - двадцать дней, когда в небе все три луны... Ночь теплая, но холодок прошел по спине и тронул волосы, словно ветер. Что-то должно случиться. Что-то страшное, страшнее, чем все, что было. Илейна не шевельнулась, когда она встала, и Элура привычно накрыла ее плащом. Совсем ни к чему, ведь здесь тепло, но так уж она привыкла... Все сразу иначе, когда стоишь. Просторная даль, посеребренная лунным светом, горьковатый запах травы - и тишина. Нехорошая, грозная тишина, даже ручей не шепчет - или он и прежде молчал? Не знаю. Не по себе. И в стороне от нас две черные тени. Фоил лежит на траве, а Ортан сидит и смотрит в даль, глядящую на него. Она подошла и молча присела рядом. Фоил поднял голову, посмотрел - Ортан не шевельнулся. - Не думай об этом, Ортан, - сказала она. - Не мучай себя напрасно. - Да, я знаю, как это больно. Когда ты вне своего мира, и душа разорвана пополам: ты здесь, а все, что тебе нужно, где-то. Но это ведь мой мир погиб, Ортан! Твой мир жив, а это значит, что у тебя есть надежда... Теперь он смотрит в глаза, и взгляд его тягостен мне и приятен... - Иногда мне снится, - тихо сказала она, - что все, кого я любила, живы, и я счастлива в этих снах. Но даже во сне я знаю, что это не так, и ужасно боюсь проснуться. Боюсь - но все равно просыпаюсь. И, знаешь, я радуюсь, что все уже случилось, что мне не придется заново переживать эту боль. _Э_т_о_ уже случилось, Ортан. Ты _э_т_о_ уже пережил. Теперь он взял ее руку в свои, и теплый поток уверенной силы... - Отец так мечтал добраться до моря! Он дважды ходил за пределы Мира - на Западную гряду, но в дневнике он все время писал о море. Какое оно, Ортан? - Разное, - ответил он наконец. - Синее или зеленое, а иногда черное. И всегда опасное. - Это ничего, - сказала она; мягкий и нежный был у нее голос, и глаза полузакрыты. - В мире все опасно. А что за морем? - Другая земля. Она больше и холоднее, чем наша; там много чувствующих и мало разумных. - Чему ты улыбаешься, Ортан? - Мы можем не дожить до утра, леди Элура. Но знаешь, мне тоже вдруг захотелось взглянуть, что за морем. - Онои! - чуть слышно сказал кто-то, и холодок, рябивший поверхность души, вдруг грянул ударом страха. Она вскочила на ноги. Нигде ничего не видно, но звук... Странный, ни с чем не связанный звук, словно бы далеко, но все ближе, ближе, по земле волокут что-то очень большое. - Онои, - прошептала она, словно в этом слове было спасение, и Ортан быстро взглянул на нее. Он уже тоже был на ногах - неуловимое глазом движение - и с тревогой ловил наползающий гул. Но теперь он взглянул на Элуру, и в глазах его больше нет тревоги. Он спокойно кивнул - и все сделалось как-то сразу. Фоил оказался возле Илейны, осторожно ткнул ее мордой в лицо, она вскрикнула, села, вскочила. Фоил повернулся, предлагая садиться. - Садись! - пронзительно закричала Элура. - Илейна! Быстро! Норт уже рядом с Илейной. Он почти закинул ее на круп. - Норт! - кричала Элура. - Сумки! Быстро на Фоила! Он выполнил все, не рассуждая, и замер, наполовину вытащив меч. А она уже знала, что надо делать - сама или не сама? Или просто потому, что нельзя иначе? - Норт! Беги за Фоилом! Живо! - Элура! - Мрак тебя забери! Ты что, угробить нас хочешь? Живо! Норт пожал плечами - и вот уже черная тень неспешно плывет во мраке, унося с собою Илейну, и Норт почти догоняет их. - Леди Элура! - Нет! - Бежать придется всю ночь, - мягко сказал ей Ортан. - Я умею бегать. И опять он взял ее руку и сжал в своих - бережно, словно бабочку или цветок, а вдали, в серебристом сиянии Мун уже двигалась слитная, громкая, черная масса. - Налты! - спокойно сказал ей Ортан. - Их нельзя одолеть - они сильные и не чувствуют боли - но они глупые. И опять быстрее, чем можно понять, быстрее, чем видит взгляд, Ортан уже далеко. Он мчится навстречу черному, несущему смерть. И сквозь страх тревожное восхищение: он летит. Он мог бы мчаться с Фоилом наравне... А черное уже распалось на сгустки. Она прижала к губам кулак, потому что это были деревья. Невысокие кряжистые деревья, вперевалку бредущие по степи. Ортан остановился. Нет, он танцует. Странный танец: прыжки, повороты,
в начало наверх
отскоки. Он танцует и отступает в танце... нет! белое. Белые яростные бичи хлещут вокруг него. Тяжелые молнии рушатся на него, а он уклоняется, уворачивается, уходит; игра со смертью, и надо бояться, но мне не страшно: он это делает радостно и легко, но он уже оторвался, и вот он мчится ко мне. Мне за ним не поспеть, но он замедляет бег, и она побежала рядом, не отставая. Она бежала размеренно, экономно, храня дыхание и глядя только под ноги. Слава Небу, что Штурманы обучают дочерей наравне с сыновьями! Слава Небу, что долгий бег входит в воинскую подготовку... - Налты ходят не очень быстро, - сказал ей Ортан, и голос его был спокоен и свеж, будто он сидит на траве. - Немного быстрее, чем человек. Надо только не подпускать их близко. А наши? подумала Элура. Если чудища повернут за ними? - Они слепые, - ответил Ортан вслух, и это было совсем не странно, а словно бы так и надо, - и у них нет нюха. Они чувствуют разум? Не знаю. Нет слова. Я дал им себя почувствовать. Они будут идти за мной. Сколько? подумала она. До каких пор? - До конца, - спокойно ответил Ортан. - Но им придется остановиться. Ночью они не могут долго идти. А потом? Как мы от них отделаемся? Как найдем друг друга? - Не думай об этом, - ответил Ортан. - Если мы продержимся, у нас будет завтрашний день. Мы бежим. Бежим размеренно и экономно, и Ортан приноравливает свой бег ко мне. А за спиною все тот же тяжелый скрежет, словно что-то огромное волокут по земле. Сколько еще бежать? На сколько мне хватит сил? Такие тяжелые слабые ноги, и дыханье горячим песком царапает грудь. Грохот ближе - кажется или нет? Я не могу обернуться. Мне надо глядеть только под ноги, иначе я упаду. Ближе. Да, ближе! Надо скорей, но я не могу. Страх? Я не могу бояться, нельзя бояться, иначе конец... - Берегись! - крикнул Ортан - или подумал? - но в глазах качается туман, я не отпрыгнула, я споткнулась, и оно пронеслось над соей головой. Белое. Толстенный белый канат. Он упал на землю, свернулся и подползает ко мне. Я не могу! Надо бежать, но я не могу, я гляжу... Сильные руки оторвали меня от земли, и степь рванулась назад, воздух вскрикнул и ударил в лицо; мы летим, Ортан несет меня на руках, отпусти, - говорю я, - я еще могу, но он молчит, он держит меня на руках; запрокинутое в серебряный свет лицо, и тяжелый, размеренный стук его сердца за потертой кожей куртки. Когда мы достаточно оторвались, я ее отпустил, и она побежала рядом. Она ничего не сказала мне. Она просто коснулась земли и побежала, и спокойное, жаркое облако ее мыслей окружает и исключает меня. Мне не хотелось ее отпускать. Мне хотелось бы так бежать всю жизнь. Без слов и без взглядов, в спокойном и жарком переплетении мыслей... Они нас догонят? спрашивает она. Не вслух - она бережет дыхание. Спокойная мысль - и во мне спокойная нежность и благодарность за то, что она осталась со мной, за то, что я сейчас не один против родного мира. - Да, - отвечаю я вслух. - Но больше мы их не подпустим. - Еще долго? - Нет, - отвечаю я. - Когда Дерево поднимется до луны. Она бросила взгляд на небо и опустила глаза. Долго. Она устала. - Я тебя понесу, не бойся, Элура. И мягкая мысль без слов, словно пожатье руки. Спокойное тепло, но мне почему-то грустно. Только спокойное тепло... Проклятый грохот! Он опять догоняет нас. Все громче, ближе, страшней - и вдруг он затих. Тихо. Совсем тихо. Еще страшней. Ортан взял меня за руку и заставил остановиться. Я стою и хватаю ртом раскаленный воздух, и земля плывет подо мной. - Все, - сказал он. - Ты сможешь идти? Я киваю и трясу головой. Не могу! Ничего! Он ведет меня, и оказывается, я могу. - Скоро будет вода. Фоил говорит мне, куда идти. - Они... целы? - как неудобно и странно разговаривать вслух! Ворочать тяжелым, высохшим языком... - Да, - отвечает Ортан. - Когда налты собираются в стаю, все живые уходят. Фоил никого не встретил. - Налты - растения? - Нет. Не только. Они и растут, и чувствуют. - Почему они гнались за нами? - Это Граница, - говорит он спокойно. Люди не должны входить в Сообитание. Налты убивают только людей. Запах мысли, - говорит Ортан. - Он заставляет их убивать. - Ортан, а что будет дальше? - Не знаю, - говорит он. - Что-то еще. Я не ошибся - Фоил без помех дошел до морона. Даже в Границе живое не любит мороны, мы сумеем немного поспать. Мы идем по уснувшей траве, я веду за руку Элуру, небо выцвело, посерело - самый тихий, единственный безопасный час Границы, когда ночные ушли, а дневные еще не проснулись. Мы идем, и я чувствую с облегчением: что-то все же вернулось ко мне. Мне казалось, что все ушло, когда Общее меня оттолкнуло - онемение и пустота, словно я ослеп и оглох. Но теперь я опять не пустой - ощущенье наружной жизни: вон там, в траве прошмыгнул зверек, птица подняла голову из-под крыла и опять заснула, опасность - но далекая, не теперешняя, и чуть слышный мысленный фон - словно хрупкие чешуйки наложенных друг на друга картинок. Они слабые, неясные, но можно выбрать и разглядеть, и я разглядываю морон - гнилое озеро среди топей. Ага, вот где ждет меня Фоил: горсть валунов, почти утонувших во мху, и родничок, один из тех, что питают трясину. Элура еле идет, она вынослива для человека, но силы кончились, я взял ее на руки и понес. Вялая мысль: не надо, Ортан, я сама, но сквозь нее облегчение и нежность. Пробилась ласковым ручейком сквозь твердый щит, за которым она. И мне почему-то трудно дышать, мне хочется сжать ее сильно-сильно... Она уже спит. Заснула. На ней нет щита. Горячее. Страх. Боль. Беспокойство. Я. И я бегу. Я хочу убежать от себя, от непонятного, от тревоги. Я очень быстро бегу, но мне не уйти от себя... Меня положили на землю, и я проснулась, и тут же заснула опять. И сразу же - как мне показалось - опять проснулась, потому что Норт растирал мне икры и ругался при этом почем зря. - Отстань, - говорю я, - спать хочу. - Ну и на кой Мрак ты это сделала? Я бы не мог? - Отстань, - говорю я опять. - Если бы мы с Ортаном не вернулись, Фоил еще мог бы вывести вас обратно к локаям. - Ну и объяснила, Мрак тебя забери! Да кто из нас баба - ты или я? - Вот именно! Зачем Илейне баба? Ей муж нужен, а не подружка. - Я сама разберу, кто мне нужен! - сердито сказала Илейна. - Я - кукла, да? Вы меня спросили? - Тише, моя леди, - сказал Норт. - Тише! Вишь, меня тоже не спрашивают. А и правда, Элура, что ты нас, как быка с коровой на случку ведешь? О Небо, кажется, я краснею! И потому отвечаю зло: - Мы еще не дожили до вечера, Норт! Вот когда останемся живы, выясняйте себе, кто кому нужен. А сейчас хоть с этим ко мне не лезьте! - Тьфу! Баба - она баба и есть, хоть командир! Мы-то разберемся, тебя не спросим. Спасать меня нечего, поняла? - Онои, - прошептал голосок внутри, и я в испуге вскочила на ноги. Онои, в воде смерть. Я не слышу, Фоил. Что это? Она одна - ее много. Онои, я ее не знаю! Я, кажется, знаю, Фоил. Я думаю: Общее все равно помогает мне. Закрыло ответы, но не отняло то, что я знаю. Да, я знаю, что это такое. То, из-за чего живое не любит мороны. У _э_т_о_г_о_ нет названия на языке для рта, есть только беззвучное истинное имя. - Собирайтесь, - сказал я людям. - Скорей! - Ортан... Я поглядел на Элуру и покачал головой. Если это то, что я думаю, мне надо себя всего. Онои, оно идет! Фоил, веди людей. Элура немного слышит. Говори с ней. Громко говори. Жирная зеленая вода разомкнулась. Черный щетинистый горб и тысячи глаз. Оно не должно выйти на берег таким. Оно должно перестать думать. Есть истинные имена, которые гладят разум, от которых радостно и тепло. Это чудовищно и коряво. Я выдираю его из себя, и оно царапает мозг. Оно боль, оно холод, оно сотни ядовитых укусов. Оно наполняет меня, лишая речи. Холод, холод, черная бездна нечеловеческих, сминающих разум мыслей, я погружаюсь, я тону, но я! Я, которого нет у него, я собираю себя, сжимаю в пружину и выталкиваю из себя проклятое имя - туда, навстречу _е_м_у_. И стою, легкий и пустой, а это корчится и оседает. И когда опять сомкнулась вода, я могу повернуться к людям. - Идите за Фоилом, - говорю я им. - Что это было, Ортан? - спрашивает Элура. - Это есть. Уходите скорей. Я должен быть один. Уходят. Мой разум открыт, и тяжелый отзвук их мыслей горячей волной захлестывает меня. Тревога. Страх. Ярость. Желание убивать. И теплый, отдельный от всех ручеек. Тревога - за меня. Ярость - против того, что мне угрожает. Так мягко, вкрадчиво, беспощадно она вплетает себя в меня... Фоил что-то сказал, но не пробился, смысл мигнул и погас. Темнота сказала: идет! Спасительная темнота, безотказная бездна инстинктов, она поднимается из меня, и я не слышу людей - ледяные иглы древнего страха уже вонзились в меня. Выползает. Оно рассыпалось на они - безмозглые ядовитые твари - и они подползают ко мне. Надо спуститься ниже "я" - туда, где еще нет страха. И последняя мысль "я": без защиты Общего я не сумею забыть. Это будет во мне, когда я вернусь. Много-холодное-темное убивать.Ненадодатьубить. Много-холодное-темное бояться. Слов уже нет. Вязкая мутная каша пронзительно тусклых ощущений. "Я" не ушло, но оно снаружи. Жаркая черная сила поднимается изнутри, незримым потоком бьет из ладоней. Подняться. Немного. До слов. До "я". Твари остановились. Я не знаю, что из меня выходит, но это пугает их. Очень медленно, осторожно я отхожу назад. Темнота не даст мне упасть. Я чувствую все, что вокруг, будто земля - это я. Запахи надежнее глаз. Камень пахнет не так, как земля, а кочка не так, как камень. Надо дойти до границы морона - до незримой черты, за которую они не пойдут. Надо сдерживать силу - отталкивать, но не убивать: смерть - это знак для Стражей Границы, они сразу узнают, где мы. Они то дальше, то ближе: сила колышется, бьет из меня толчками, если я догорю раньше, чем выйду в степь... И снова она. Вплетается. Входит все дальше, он ползут, но они отстали, и свободный, счастливый запах травы... Радостный запах травы, она подо мной, она вокруг, и можно подняться из темноты и опустить усталые руки. Можно вспомнить об остальных - где они? недалеко. Они ждут, и я к ним иду, и каждый мой шаг труднее целого дня пути. Двое - как их зовут? - но она рядом с Фоилом, положила руку ему на шею, и опять она входит в меня, сплетает меня с собой... И снова вперед. Жестокая голая степь и жестокое голое небо, и с этого неба свисает безжалостный зной. Здесь все безжалостно и беспощадно. Здесь все только смерть... И Ортан опять отвечает мне прямо на мысль: - Смерть далеко. Пока мы никого не убили, нам опасны лишь Стражи Границы. - Ортан, а что значит "онои"? Он быстро взглянул и опять смотрит вперед. - Это мое имя на внутреннем языке. - Оно что-нибудь означает?
в начало наверх
- Да. Беспокойный. Тот, кого что-то тревожит. Она засмеялась. Тихий, воркующий смех - оттуда, из глубины. - А для меня у вас тоже есть прозвище? Теперь и он улыбнулся. Его мимолетная, пролетающая улыбка как солнечный блик на гранитной скале. - Фоил зовет тебя "Фоэрн" - Черная женщина. У этэи "черный" - похвала. Черная масть самая лучшая. А Фоил нас слышит? подумала вдруг она, и странное ощущение: снаружи, но изнутри веселый ребяческий смех. И она улыбнулась тому, что уже не стыдится наготы своих мыслей. Мысли - самое сокровенное, что есть у тебя, твоя сила и твой позор, а я все равно не стыжусь. - Это не так, - сказал Ортан. - Мы с Фоилом _т_э_м_и_, мы всегда открыты друг для друга. А твои мысли открыты, только когда ты хочешь сама. - А разве я хочу? - спросила она себя. И честно призналась себе: - да, хочу. В первый раз в жизни хочу, чтоб кто-нибудь знал мои мысли! Мы уже почти в середине Границы - и все еще живы. Я не обманываюсь: это не наша ловкость и даже не наша удача. Граница нас пропускает. Я не знаю почему: сейчас у меня нет ответов. Это неправильно, так не должно быть. Может быть, Общее все равно меня защищает? Мне хочется в это верить. Я слишком люблю свой мир. Я не могу быть ему врагом. Я никому не мог бы стать врагом. Я могу любить, но не могу ненавидеть. Нельзя ненавидеть то, чего не можешь понять, и нельзя ненавидеть то, что тебе понятно... Смутная, затаенная жизнь Границы. Смутная, затаенная, - но жизнь. Множество существований, бездумных и торопливых. Неторопливая, безличная тусклая мысль. Слабый трепет тревоги - но оно ушло. Ушло, не заметив или не пожелав заметить. Непонятно, но хорошо - я бы не сладил с элтом. Фоил! Кажется, он встревожен. Только тревога, а не страх - это еще далеко. Так далеко, что кажется Фоилу неопасным. Фоилу, но не мне! Гата! тусклые блики, чешуйки неясных картинок. Множество глаз, которые что-то видят. Шаг за шагом сквозь выцветший горизонт, сквозь серый, струящийся в зное простор. Змея. Быстрый торн, шевелящийся куст обманки, одинокий кан обнюхивает нору, стадо! Тучи пыли, мощные глаза вожака. Все! Нам от них не уйти. Я достаточно знаю о гата. Даже самый мелкий самец в холке выше меня, и они чуют мысль, не хуже, чем Фоил, и немного думают - сообща. И когда они налетят всем стадом, неотвратимые, как обвал... - Ортан! - окликает меня Элура. В ее глазах уверенность и тревога, и мысли ее испуганы и тверды. Особенное, единственное, только ее: бурлящий камень и скованный льдом огонь. - Опасность? - спросила она деловито. Она оглянулась: где там Норт и Илейна - и я уже знаю, что надо делать. Мне очень не хочется этого делать, но только это нас может спасти. - Мне надо уйти, - говорю я ей. - Со мной пойдет Норт. Вы будете ждать нас здесь. - Почему? - спросила она сурово. Сдвинула брови, в глазах угрюмый огонь; она ушла, укрылась за каменный щит, и опять она для меня закрыта. - Оставаться опасней, - объясняю я ей, и это правда. - Будет очень страшно. Фоил может не выдержать страха. Ты должна его удержать. - Он вернется сюда? - Да, Элура. Я его позвал. - Хорошо, - говорит она. - Мы будем ждать. - Куда это они? - спросила Илейна. Я догадалась, но промолчу. Я молча усаживаюсь на траву и молча киваю Илейне, чтоб села рядом. Илейна уже не та. Хорошенький стройный мальчик с обветрившимся лицом, и каждый взгляд на нее - мучительное напоминание. Мой Эрд. Он был таким же юным и стройным... - Элура, - тихо спрашивает Илейна. - Зачем мы ушли из Мира? Даже если мы не умрем... зачем мы одни? - Мы не одни. Ортан ведет нас туда, где живут люди. - Такие, как он? А если я не хочу с ними жить? - помолчала - и уже совсем спокойно: - Прости, Элура. Я знаю, что ты поклялась отцу. Но я не хочу! Мягким, совсем материнским движением Элура прижала ее к себе. - Да ведь и я не хочу! Просто это наш долг - продолжить род. А что, разве Норт тебе не нравится? - А кому это интересно? Должна! А я его не люблю. Я никого не люблю! - сказала она с тоской. - Даже отца. Ведь я знаю: он... его уже, наверное... и ничего! - Глупая! Это не сразу приходит... я-то знаю. Сначала только пусто... а потом уже боль... - Элура! - горько сказала Илейна. - Я не хочу вот так, по приказу. Меня все время кому-нибудь обещали... вечная невеста! Я слышала, как женщины смеялись... - Ну и что? А ко мне вот никто и не сватался - думаешь, это приятней? Глупости, Илейна! Никто тебя не неволит. Будем живы - сама решишь. - Правда, Элура? - жадно спросила она. - Правда? Зной окружает нас. Тусклый тяжелый зной, он течет, потрескивает, дымится. Мы не смеем сбросить тяжелые куртки, расстегнули - и паримся в них. - Пить хочется, - сказала Илейна. - Только глоток. Нам скоро бежать. Она кивнула, послушно сделала лишь глоток и протянула обратно флягу. - Элура, - спросила она, - а почему мне не страшно? Все такое чужое, жуткое... а мне не страшно. И только жизни боюсь, - сказала она. - Понимаешь? Вот дойдем - и будет, как... как должна. - Ты мать совсем не помнишь? - Нет. Мне было два года, когда она... - Все наши матери умерли, - сказала Элура. - И мы с тобой тоже скоро умрем. Чего нам бояться жизни, раз она так коротка? - А зачем такая жизнь? Из одних женских покое в другие... а потом только рожать и умереть в родах? Со мной никто не разговаривал, - сказала Илейна. - Только говорили, что делать. Должна! Я хотела убежать, - сказала она. - К тебе, в Обсервату. Я знала, что ты враждуешь с отцом. Думала: может быть, не выдашь. - Может быть, - сказала Элура. - Вот мы и убежали. А ты все ждешь, кто же даст тебе свободу. Илейна отпрянула, зеленой вспышкой блеснули ее глаза и тонкие пальцы сомкнулись на рукоятке кинжала. - Все будет, как я захочу! - сказала она. - Я все сама за себя решу, слышишь, Элура! Фоил вернулся. Словно нить натянулся внутри, отозвавшись короткой приятной болью. Фоил! сказала она про себя. Не подумала, а молча позвала: Фоил! Фоил, мы здесь. Онои сказал, чтобы ты был с нами! Черная точка, черная тень, тонкая, быстрая, размазанная в движении. Черное жаркое облачко страха. Фоил! Говори со мной! Я тебя не слышу! Он летел - и застыл в десяти шагах, только мышцы играют под бархатной кожей. Страх! Трепет страха в очертаньях точеного тела, рунги очень пугливы, подумала вдруг она, даже те, что совсем не рунги. Онои нас спасет, молча сказала она, говори со мной, я тебя не слышу! И испуганный слабенький голосок: гата. Много-много-много. Они слышат. Они убьют. Онои вернется, сказала она. Мы будем ждать. Иди ко мне, Фоил. Он подошел, медленно, через силу, и она погладила его по щеке. Нежное, вкрадчивое движение, если бы это был Ортан! Может быть, мы сегодня умрем, и уже ничего... Фоил тихонько вздохнул и прижался ко мне. Грохот. Знакомый треск раздираемой чем-то земли. Фоил рвется из рук, я схватила его за шею и шепчу, как безумная: про себя или вслух? - Фоил, не бойся! Фоил, все правильно! Это Ортан привел налтов. Фоил, подожди, мы сейчас убежим, Фоил, милый, ну, не надо, ну, пожалуйста! Ну, еще, еще немного. Фоил! Грохот. Это второй грохот. Облако пыли, заслонившее горизонт. Я не могу взглянуть на Илейну - только Фоил. Фоил, прошу тебя, ну, не надо, ну еще, ну еще чуть-чуть... Онои! воскликнул Фоил. Мы между двух грозовых туч. И там впереди, в просвете, две черненькие фигурки. Онои говорит идти! Фоил, возьми Илейну, она не успеет! Он вскинул голову, фыркнул, подпрыгнул на месте. Илейна, быстро! Илейна уже верхом, и мы срываемся с места, несемся в узкий просвет, все более, более, более... ох, совсем уже узкий! Черная туча громыхающих налтов. Рыжая куча тяжелых стремительных тел. Запах! Душный, тяжелый звериный запах, мы мчимся в сужающийся просвет, топот и треск, топочущий треск, грохочущий топот, Фоил уже далеко, одна! Одна! Стены сошлись, совсем, совсем! Нет, они далеко, но я не успею. Грохот. Пыль. Пот заливает глаза. Только не сбить дыхание. Я не успею. Все равно. Вы-ыдох - и вдох. Вы-ыдох - и вдох. Я успел ее подхватить и тогда уже помчался так, как не бегал еще ни разу в жизни. Мне повезло - крохотная отсрочка: вожак все понял и закричал, пытаясь остановить стадо, первые гата задержались, и я едва успел проскочить. Первые задержались, и стало ударило в них и зашвырнуло прямо на стену налтов. Новые звуки: хлопанье щупалец по телам, треск, удары и крики боли. Они и во мне отдаются болью, но надо бежать; закон не нарушен, думаю я, и налты и гата - Стражи Границы, они вне Запрета, думаю я, но мне все равно и больно, и стыдно, и как хорошо, что надо бежать. Элура обняла меня за шею, она молчит, и мысли ее молчат, но тихое ласковое тепло просачивается сквозь ее защиту, и мне не так больно и больше не стыдно, если я все-таки спас ее. День и ночь... День или ночь... То день, то ночь... Все перепуталось, свилось в клубки голубого и черного света. Острые перекрестия черно-оранжевых теней, солнце и луны, ветер сметает звезды, тихие голоса - снаружи или внутри? - но они бормочут, просят и угрожают, сюда, шепчет кто-то, сюда, здесь хорошо, здесь сон, усни, шепчет кто-то, ус-ни... Ортан схватил меня за руку и потащил вперед, я спотыкаюсь, сон затягивает меня, ноги вязнут в мягкой трясине сна, ус-ни, ус-ни, но тревога, Ортан тащит меня из сна, почему? Я не хочу, и тогда я бью себя по лицу, раз, другой, сон раздался, Фоил толкает мордой Илейну, я сама, говорю я Ортану, помоги Норту, и вперед, вперед! в перекрестие рыжих теней, в ночь-день, в никуда-низачем... Мы вырвались из Границы. Это неправильно и непонятно, но мы еще живы. И я, наконец, могу отдохнуть... Ручей позвал меня сам. Он юный и безрассудный, он просто так захотел, и я ему благодарен. Впервые я смог заснуть. Я лег на траву у воды, открыл для ручья свой разум, и он стал вплетаться в меня. Мы с ним потекли вдвоем сквозь белое и голубое, упали в холодную глубь, и там была тварь без имени, ворочавшаяся в мороне, но мы протекли сквозь нее, и бездна стала прозрачно-синей, такою синей, такой прозрачной, что это была уже не вода. И я полетел высоко-высоко над горами Хаоса, над Границей, но ручей, хохоча, потянул меня вниз, и мы плыли сквозь белое и голубое... Оставайся со мною, сказал ручей, будь моим сном, будь моим тэми. У меня уже есть тэми. Твой тэми уйдет, а для меня не бывает Трехлуния. Для меня скоро будет Трехлуние, ты чувствуешь: я не один. Как жалко, сказал ручей, мне скучно течь одному. Побудь со мною, сказал ручей, я всех отгоню и усыплю обманом, и мы с тобой потечем... И когда мы вытекли из сна, был большой сияющий лень. Огромный, полный день, каких не бывает в Хаосе. Я чувствовал, как жизнь наполняет меня,
в начало наверх
заглядывает в мой разум, притрагивается к мыслям. Просторная радостная свобода быть целым и частью, собою - и всем. Не разумом, заточенным в себе, как орех в скорлупе, а целым миром, полным равных со-ощущений и со-мыслей. Мы с Фоилом тихо стоим над ручьем в сияющем облаке звонкого счастья, но что-то темное, смутная тяжесть... И я вдруг понял: это Элура. Она одна. Она вне. Ей плохо. И я поскорей нашел ее взглядом. Усталое бледное лицо и глаза, как темные камни. Холодные, твердые, лишенные глубины. И темное, твердое, каменное окружает ее. Откройся, сказал я ей. Впусти меня. Она закрыта, она не слышит меня. Такая просторная, радостная свобода, а она, как орех, в своей скорлупе. - Элура! - сказал я вслух. - Мы вырвались в Мир! Она кивнула устало и безучастно. - В твой мир, - сказала она. - А я со своим прощаюсь. Погоди, Ортан, - сказала она. - Наверное, мне придется принять твой мир, но пока я его не хочу. Мне нужен тот, в котором я родилась. - Он уже умер, Элура. - Он не может исчезнуть, пока я жива. Ведь я - последняя ниточка, Ортан. Язык, предания, крохи знаний. Традиции, - глухо сказала она. - Пойми, я унесла из Мира сокровище, которому нет цены. Да, - сказала она, - я знаю: никому это все не нужно. Меня убили бы вместе с ним. И все-таки это как воровство: без спросу забрать с собою все то, что делало нас такими как есть - людьми и потомками Экипажа. Я не знаю, что ей сказать, я просто не понимаю, я только слушаю и молчу. - Ты не поймешь, - сказала она. - Они тоже не смогут понять, - она кивнула на спящих Илейну и Норта. - Их мир был прост. И если отбросить обычаи и одежду, они немногим отличаются от дафенов. А мой мир был двойственным, Ортан. Я жила в сегодняшнем мире - среди одичания и войны. Воевала, правила Обсерватой, изощрялась в интригах и обманах, чтобы сберечь свой маленький край. Но была и другая жизнь. Каждую третью ночь я поднималась в священную башню, к телескопу, наблюдала за звездами и вносила записи в книгу. Триста лет наблюдений, Ортан! Этим знаниям нет цены. Я не сумела их взять с собой. Они остались в надежном месте, там, наверное, и истлеют, не пригодившись никому. И еще, каждые десять дней, я добавляла несколько строк в Хронику Экипажа. Триста лет велись эти записи - со дня основания Обсерваты, от Третьего Штурмана Родрика Трента, внука того, кто привел нас в Мир. И эти книги тоже истлеют там, в тайнике. - Ортан, - сказала она, - ведь это и было главным, ты понимаешь? Ведь все жестокости и обманы - все было только затем, чтобы спасти Обсервату. Не просто край, в котором я родилась, а последний оазис знания, последнюю паутинку, что тянется из глубины веков - от звездного мира, от утраченного могущества, от почти забытой, но еще не утерянной сути! - Элура, - сказа я тихо, - ты просто еще не знаешь. В Мире ничего не может исчезнуть. Все, что в тебе... Общая Память это возьмет и сохранит. - Для кого? - горько спросила она. - Кому теперь это нужно? Ортан велел: - Будьте тут. Нельзя отходить от ручья, - и они с Фоилом тотчас исчезли. Я представила, как они бегут по степи, мчатся легкими, радостными прыжками, и печаль чуть-чуть отпустила меня. Нет. Мне стало легче после этого разговора. Чтобы понять что-то, надо назвать, я назвала - и поняла, что со мною. Это глупо - то, что со мною. Глупо и бесполезно. Глупо, потому что бесполезно. Я сама сделала выбор, и теперь остается только принять то, что этот выбор влечет за собой. Я сижу у самой воды в жидкой тени склоненных кустов. Почему-то я знаю, что здесь безопасно. Тихий лепет воды, чуть заметная рябь - просто блестки, иголочки желтого света на сверкающей голубизне. Здесь покой. Освежающий ясный покой, свобода и чистота. Может быть, я еще полюблю этот мир... - Дурища ты, моя леди! - сказал Норт за кустами. - Очень я ей нужен! - А она тебе? Ого! Неужели можно ко мне ревновать? И все-таки мне досадно, что Норт засмеялся. - Элура - отличный парень и умнейший мужик! А мне, вроде, замуж ни к чему. Ну, перестань дурить, детка! Хлесткий звук оплеухи, возня и сразу охрипший голос Норта. - Брось, говорю! Слово-то я дал, так сам не железный. Чего ты от меня хочешь? - Ты не любишь меня! - сказала Илейна. - А Мрак тебя забери! Кругом поехали! Стал бы я твои штучки терпеть, когда б тебя не любил! Илейна, - сказал он серьезно, - я в казарме родился, а в драке вырос, я ваших выкрутасов не знаю. Надо будет - жизнь за тебя положу, а кривляться не стану - не обучен. Ну вот, эти двое уже разобрались, кто кому нужен. А я? подумала вдруг она. Ортан... И сразу горячая злая волна: унизиться. Смешать кровь Экипажа! И сразу привычная, тупая тоска. Я! Невзрачная старая девка, которая никогда никому не была желанной. И твердый спокойный холод внутри: пусть будет, как будет. Ничего не бояться и ни о чем не мечтать. Разве что только увидеть море... Здесь была совсем другая равнина: уютная, мирная, с зеленой сочной травой - у нас трава бывает лишь в самом начале лета. Оказывается, равнина - это тоже красиво. - Здесь опасно? - Не знаю, - ответил Ортан. - Я всем говорю, что нас лучше не трогать. Мы соблюдаем закон, но если на нас нападут - мы убьем. - А это можно? - Да, - ответил он неохотно. - Если защищаться. Только не оружием. Оружием нельзя. Мы отдохнули за день, идти легко и приятно; мягкий ветер слегка разбавляет зной. Фоил, как бабочка, носится возле нас: то убегает, то возвращается, мелькает то слева, то справа; чистый восторг, ясная детская радость, теплые волны окатывают меня, гасят печаль и согревают душу. Кажется, мне все-таки нравится здесь... Быстрые темные пятнышки на горизонте. Ортан? Но он спокоен и отвечает, не глядя: - Неил. Они умные, как этэи. Фоил сердито фыркнул, и я засмеялась. До чего же приятны простые вещи! Быстрый табун почти домчался до нас. Незнакомые грациозные легкие звери - они мельче, чем рунги, но, пожалуй, так же красивы. Здесь все красиво, с удивлением думаю я, это какой-то обман, так не бывает... И опять словно мягкий шелест в мозгу, дуновение мысли. Какие-то мысли пролетали рядом со мной. Фоил сердито топнул ногой, табун повернул и умчался. Поссорились? - Немного, - с улыбкой ответил Ортан. Улыбка взрослого человека, который смотрит на ссору детей. - Вожак сказал, что Фоил делает то, чего не надо делать. А Фоил ответил, что в табуне есть белый теленок. - И отвечает на мой молчаливый вопрос: - Это значит, вожак не заботится о табуне. Он позволил самкам есть плохую траву. - И опять в его голосе и во взгляде спокойная твердая нежность. - Фоил будет хорошим вожаком. - По виду он молод. - Да. Он еще ни разу не дрался. Мимолетное темное облачко: печаль или тень тревоги? - но оно уплыло, и снова светло. - Если все будет хорошо, когда мы доберемся до моря? - Дней через десять. Но все хорошо не будет. - Все хорошо не будет, - сказал я ей, и смутная тень на душе вдруг превратилась в мысль. Это была одинокая мысль - такая же, как в Хаосе. Она пришла откуда-то изнутри, чужая, чуждая Сообитанию, людская. Общее хотело, чтоб я привел их сюда. Я улыбнулся Элуре и отошел от них. Я не хочу, чтобы в ней просочилась моя тревога. Мы не прорвались через Границу - нас пропустили. Просто нас слегка попугали, чтобы я не успел усомниться и не вернулся назад. Я незаметно ускорил шаг, они далеко позади, но это не страшно, я открыт, я чувствую все вокруг. Мир наполнен и пуст; ха зеленой чертой горизонта тугое движение, жаркое беспокойство - скоро Трехлуние, все готовятся к брачной поре. Но это там, далеко, а здесь тишина. Это значит: Сообитание уволит от нас живое, чтобы мы не сумели нарушить закон. Общему нужно, чтобы я привел из сюда. Почему? думаю я. Если Общее хотело того же, что я, почему для меня закрылась Общая Память? Для чего был нужен обман в Границе? Оно хочет совсем не того, что я. Оно знает, если бы я понимал, чего оно хочет, я бы не стал приводить их сюда. Холодные, неприятные мысли - мертвые и тяжелые, будто камень в мозгу. Общее не может так со мной поступить. Между разумными невозможен обман. Сообитание может так поступить со мной. Оно начало Изменение, включая в себя людей, а когда идет Изменение, Сообитание подчиняет себе даже Общую Память. Почему я это знаю? думаю я. Как я могу это знать? Неужели я все-таки связан с Общим? День был долог и безмятежен. Мы шли по красивому, очень пустому краю, Ортан был молчалив, Фоил вдруг присмирел, и уже не носился вокруг, а степенно шагал рядом с нами. Странно, но я совсем не верю в опасность. Мне хорошо и спокойно, словно все уже сбылось и нечего больше желать. Это неправильно, думаю я лениво, что-то не так. Надо... Мне ничего не надо. Только идти и молчать, пусть вечно будет покой, тишина и чувство, что все уже сбылось. Норт и Илейна взялись за руки, молчат и идут, как во сне. Сон, думаю я, надо стряхнуть, но я не могу, так хорошо во сне... Ортан остановился и поднял руку. Он стоит, огромный и черный, рассекая желтый закат. День ушел. Но куда он ушел? Почему он кончился так внезапно? - Здесь вода, - говорит Ортан. - Останемся тут. Погоди, - говорит он мне. - Будет ночь. Мне надо беречь силы. Будет ночь, и небо уже догорело; посерело, обуглилось, разлетелось брызгами звезд. Выше, выше, совсем высоко, темнота и звезды, и остренький лучик света, одинокая блестка огня. Белая искра, сияющий шар, огромное, медленное, серебряно-голубое. Оно опускается, опустилось, впитало зелень травы и голубые отблески неба. Корабль, подумала я удивленно. Значит, он был? Какой большой! Давным-давно... Я чувствую это давно, между днем корабля и ночью, в которой мы, словно бы пласт времени, тугой и прозрачный. Нет! Живая, упругая, добрая плоть; она обступает и обнимает меня теплым кругом мгновенных существований. Я есть, мы - есть, тогда - и теперь, давно - и сейчас, никогда - вечно. Живущее время в одновременности бытия, и мне почему-то совсем не страшно, хоть рядом со мной те, что умерли так давно, что видели это своими глазами. И те, что живут сейчас - они тоже рядом со мной и смотрят со мной сквозь время глазами тех, кто умер. - Общая Память, - сказал мне кто-то. - Осторожно, Элура, ты входишь в Общую Память. Я рядом, сказал он, не бойся. Я сумею тебя закрыть. - Кто вы? - спросила я у тех, что вокруг, и они ответили. - Общая Память. Мы - те, что живут и жили. Не бойся, Это было давно. Этот было давно, и мир вокруг корабля менялся. Словно в сказке, исчезла зелень травы: черная раненная земля, а на ней - поверх боли - душная корка. Серая каменная броня, серые домики - будто из-пол земли, серые тени странных чудовищ. Живые - но не живые, словно бы разумные - но не способные мыслить. Они изменяют мир и убивают; тысячи смертей безвозвратных и бесполезных, потому что они ничего не дают живым, потому что смерть уносит, не забирая, тех, кто должен оставить потомство, и тех, кто не должен. И - люди. Наконец-то я вижу людей. Они далеко. Они за невидимым, которое убивает, они внутри непонятных серых. Мне странно: это они, божественные предки, которых я обязана почитать. Прекрасные и всемогущие, пришедшие звездным путем, от которых остались нам лишь предания и неяркие блики знаний. Серые пугливые тени, убивающие из страха. Страх окружает их
в начало наверх
стеною из смерти, мозг их глух - разум не может к нему пробиться, а если внешняя мысль вдруг коснется его - он цепенеет в тяжелом испуге. Значит, и они боялись себя... Они боятся, но Общее окружает, просачивается, проникает к ним, и я уже среди людей - в поселке и в корабле. Их лица, их запах, их голоса; я слышу слова, но они лишены смысла. Одежда, приборы, непонятные вещи. И все-таки я кое-что узнаю! Но все сменяется слишком быстро: люди, дома, начиненные смертью башни; рушится лес - ствол за столом, серые твари вгрызаются в трупы деревьев, море, огонь, непонятное, бурая кровь в зеленой воде. И - уже не мелькает. Я внутри корабля. Странное место, которое мне почему-то знакомо. Чем-то знакомо, но я не пробую вспомнить чем, потому что слова вдруг обретают смысл. Мне трудно их понимать. Я никогда не слыхала, как звучит Древний язык, и мне нелегко совместить написанное со звучащим. Двое, связанных уважением и неприязнью. Два знакомых лица, хоть я уверена, что одно я не видела никогда, никогда и не могла бы увидеть его - и остаться дивой - но я его знаю. А второе - я встречала его много раз измененным в бесчисленной череде портретов, и живым - хотя и другим - я его тоже знаю. Капитан Савдар. Первый Капитан. Полубог. Он был совсем не похож на бога. Высокий, крепкий, рыжеволосый, с суровым и упрямым лицом. А второй - невысокий и черноглазый - он, пожалуй, красив; мягкий, сдержанный - и опасный, как бездымный вулкан, как лесной пожар, затаившийся в еле тлеющей искре. - Дафен, - сказал капитан Савдар, - мне не нравится эта планета. Вам угодно считать ее безопасной, но - черт побери! - когда насмотришься этих планет, что-то такое появляется - чутье? Так вот, она мне не нравится! - Это прелюдия к разговору о пункте три? - Да! - сказал капитан. - И нечего улыбаться! Я возражал и возражаю. Координаты планеты немедленно должны быть переданы в Бюро регистрации. Не-мед-ленно! - А я настаивал и настаиваю, - ответил Дафен спокойно. - Капитан, вы не вчера получили этот приказ. Вы ознакомились с ним перед полетом и вполне могли отказаться. Тогда согласились, значит, теперь уже не о чем говорить. Всего три пункта, - сказал Дафен. - Первые два выполнены - и тут у нас нет претензий. Вы доставили нас сюда. Вы обеспечили высадку и закрепление. Дело за главным, капитан. Теперь мы должны исчезнуть. Оказаться забытыми на несколько сотен лет. Они сидят и смотрят друг другу в глаза; капитан в ярости, а его противник спокоен. Так спокоен, что вспоминаешь бездымный вулкан и тлеющую в буреломе безвредную искру. - Вы! - сказал капитан. - Безумец! Вы просто проклятый идиот, вот что я вам скажу! Вы понимаете, какой опасности подвергаете ваших людей? Вы понимаете: если что-то случится, вам никто не сможет помочь? Черт вас побери! А я? Какого дьявола я из-за вас рискую своим экипажем? Дафен, - сказал он угрюмо, - я требую, чтобы вы разблокировали передатчик! - И об этом вы не вчера узнали, - равнодушно ответил Дафен. - Степень риска была указана в договоре и учтена при оплате. Вам предложили рискнуть - и вы согласились. А что касается нас... Капитан, - сказал он, - задайте себе вопрос: почему вы получили такой приказ? Почему Федерация согласилась на это? - Кто бы не согласился! - проворчал капитан. - После резни, что вы устроили на Элоизе... - Не резня, а война, капитан! - отрубил Дафен, и глаза его вспыхнули темным, жестоким блеском. - Мы потеряли не меньше людей, чем новые поселенцы, но о наших потерях не принято вспоминать! Мы - мирные люди, - сказал он угрюмо. - Мы всегда уступали - пока могли. Некогда мы покинули Старое Солнце, потому что там нам не давали жить так, как мы считали правильным и разумным. Нам пришлось покинуть десять планет, капитан! Стоило нам приручить и обжить планету, как на ней появлялись вы - с вашей моралью, с вашей нетерпимостью, с вашей узколобой привычкой мерить все на один аршин! И мы уходили - пока могли уходить. А когда не смогли - случилось то, что случилось. А теперь мы ушли совсем, - сказал он спокойно. - Человечество согласно о нас забыть, а мы в нем всегда не слишком нуждались. Я думаю, - жестко сказал он, - что чем скорее "Орринда" покинет планету, тем лучше будет для нас и для вас. Мне очень не нравится, как экипаж относится к поселенцам! - А мне, по-вашему, нравится, как поселенцы относятся к экипажу? Значит, вот как все началось. Значит... но это уже ничего не значит. На миг я проснулась в своей, сегодняшней ночи, где спят Илейна и Норт, а Ортан не спит, он сидит и смотрит на нас, и серебряный лунный свет... Серебряный лунный свет потянул меня вверх, я плаваю в воздухе, я улетаю. Все выше и выше - из ночи в свет, в огромное золотистое утро. Все выше и выше, а внизу зеленые шкуры гор, зеленые покрывала равнин в синеющих жилах рек, и звонкая тишина - нет! шум, грохот, песня, нет, словно бы разговор, но голосов так много, что их не разделить, и жизнь, жизнь! кругом и во мне, и радость - всепроникающая, растворяющая, прозрачная радость. Радость одновременности всех существований, бесконечности жизней, что вне тебя - но они причастны к тебе, они прикасаются, согревают, продлевают тебя. Страх - и все-таки радость. Сопротивление - и все-таки радость. И жажда - внешняя, но моя: открыться, слиться, смешаться с миром... И - толчок. Мягкая ласковая преграда между сияющим миром и мной. Заботливая стена - она окружила, она укрыла, она защищает меня. Ортан, думаю я, это Ортан! Я сам, говорит он, не помогай, сейчас мы выйдем, и я открываю глаза: ночь, просто ночь, полная звезд и ветра... Мне страшно. Мне жалко. Зачем... - Ортан, - шепчу я. - Ортан! Что это было? Зачем? Мне не знакомо то, что нас связало. Это слегка похоже на тэми, не только слегка - тэми радостно и свободно, а это тревожно и непонятно. И немного стыдно, ведь я вошел потихоньку, чтобы она не заметила и не закрылась. Я не знаю слов, чтобы это назвать. Они за Вторым Пределом - там, где приходят ответы. - Ортан, - шепчет она. - Ортан! Что это было? Зачем? Я не знаю зачем. Я говорю: - Я тоже видел Начало. Общее мне показало. Но я не знаю Древнего Языка. - Зачем? - Оно вас не понимает. Вы не понимаете Сообитание, а оно не поймет вас. Я тоже не понимаю, - говорю я ей. - Я шел за тобой, но совсем ничего не понял. Она засмеялась. Ночной переливчатый смех, тревожный и мягкий, как лепет ручья на перекате. - Ортан, - сказала она, - ты думаешь, Норт понял бы то, что нам показали? Ты думаешь, я многое поняла? Да, - сказала она, - теперь я знаю, как все это началось. Я знаю, почему нас загнали в клетку. Я знаю, почему Звездный Путь закрылся для нас. Я могу догадаться, почему дафены и мы всегда воевали. Ну и что? - сказала она. - Слишком поздно, чтобы что-либо изменить. Почему они не открыли нам этого раньше? - Не знаю, Элура. - А то, что было потом? Что это было, Ортан? - Оно поднимало тебя ко Второму Пределу. Чтобы прочесть, - отвечаю я и чувствую, как противятся правде слова. - Чтобы узнать из тебя все, что ты знаешь. Что поняла, - говорю я, и мне неприятно, потому что это правда и все же неправда. - Ты бы не вернулась, - говорю я с тоской. - Не смогла бы. Твой ум не умеет. Опять смеется - сухо и резко. - И ты снова спас меня? Не слишком оно церемонится, твое Сообитание! - Ты не понимаешь, Элура. Это не смерть. Ты бы все равно осталась в Общей Памяти. Погоди, - говорю я, - я попробую объяснить. Общая Память... понимаешь, это все, кто живет и кто жил. Понимаешь, - говорю я, - если сейчас я умру, я все равно буду жить - такой, как есть. Здесь меня не будет - но я буду жить. И все, кто жил - ну, хоть тысячу лет назад - они тоже живые. Если пройти за Второй Предел, можно говорить с любым... даже увидеть, и он будет такой, как тогда. У меня есть друзья, - говорю я, - я даже не знаю, когда они жили, но они учили меня и помогали мне. С утратившими имена мне легче, чем с теми, кто жив... живущие ныне не любят раздумий. У них ведь есть для этого целая вечность. Там будут мудрость и сила, но не будет вкуса плодов и чуда Четвертой ночи... Она не слышит. Она прижалась ко мне и шепчет: - Я не хочу! Ортан, я боюсь мертвецов! Что они с нами сделают, Ортан?! Все мы не выспались, и все не в духе. Припасы кончились, мы лениво жуем плоды, которые притащил откуда-то Ортан. - Мясца бы! - бормочет Норт. - Ноги протянем на травке! - Нельзя, - серьезно ответил Ортан. - Если дойдем до моря, наловим рыбы. Мне все равно, что есть и что пить. Мне все равно, что над нами прохладное утро, полное птичьих песен, сияющее росой. Все все равно... Но что-то веселое, легкое... Фоил! Он ткнул меня мордой в плечо и словно бы засмеялся, и я, удивляясь себе, улыбнулась в ответ. И мир, сияющий и огромный, живущий и радостный мир вдруг улыбнулся мне. - Вперед! - сказала я весело и вскочила на ноги. - А ну-ка, Норт, поторапливайся, если рыбки хочешь! Вперед! И трава уклоняется от ноги, я чувствую, куда можно ступить, а куда нельзя, и жизнь вокруг, невзрачная, мелкая, травяная, чуть слышно отзвучивает во мне мгновенными вспышками узнавания. Но тоненький, остренький страх во мне, недреманный колокольчик тревоги... - Элура, - говорит Норт. - Эта ночь... тебе... ну, ничего такого не снилось? Фоил ведет нас: Ортан отстал, он разговаривает с Илейной. Я не знаю, что он ей говорит, но смутное тягостное ощущение... она так молода! Она так красива! - Нет, - говорю я, - мне не снилось. Мне показали наяву. - Что показали? Кто? - Не надо, Норт, - говорю я. - Об этом незачем говорить. А ты? Что тебя мучит? - Сон, - отвечает он. - Поганый такой сон, и будто все наяву. Будто я - это сэр Нортон Фокс Пайл, - он невесело усмехнулся, - вот, выходит, от кого я род-то веду! И вот, будто это я начал ту, первую, войну против дафенов. - Как же это было? - Пакость! - говорит он с досадой. - Если правда, так то, что теперь... все поделом. А! - говорит он. - Ерунда! Кто это может знать? - Знают, Норт. Все знают, можешь не сомневаться. - Кто? - Что! Вот этот самый мир, куда мы пришли. Он смотрит с тревогой, и я ему говорю: - Норт, ты прости, я ничего не могу объяснить. Я не понимаю сама. Ты ведь знаешь: это Нелюдье, здесь другие законы, здесь правят могучие силы, которых нам не дано понять. Норт, - говорю я, - нам будет очень трудно! Я даже боюсь подумать о том, что нас ждет. Но мы должны продержаться, Норт! Мы должны ему доказать! - Кому? - Ему! - говорю я и гляжу в бесконечное небо. - Ему! И пусть попробует нас сломить! Онои! Я понимаю, Фоил. Горячее беспокойство Трехлуния, оно бушует вокруг, оно в каждом ударе крови. Хмельная бездумная радость: запеть, закричать, побежать, обогнать ветер. Искать, сражаться, любить - и быть счастливым. Все счастье: победа ли, пораженье ли, смерть - все радость, пока вершится Трехлуние. Я чувствую, как ослабело _т_э_м_и_, мы все еще вместе в чувствах, но мысли уже раздельны. Тебе пора, говорю я, иди! и он прижался ко мне, заглядывает в глаза, чуть слышный лепет, шелест уснувшей мысли - и он уже оторвался, он летит, беззвучный и легкий, Фоил - Черная тень - в сияющем дне перед первой ночью Трехлуния. До встречи или прощай? Фоил опять умчался. Сегодня с утра он беспокоен. Танцует, мечется, жмется к нам, ласкается, пробует что-то сказать, но я не могу поймать его
в начало наверх
мысли. И вот - улетел. Сорвался с места, понесся, скрылся. - Что с ним? - спросила я Ортана. - Он чего-то боится? - Нет, - и в его глазах спокойная нежность, а в голосе ласковая печаль. - Он ушел. Пора. - Пора - что? - Сегодня начало Трехлуния, - говорит он спокойно. - Третья ночь Трехлуния - время брачных боев. Он уже взрослый. Он должен драться. Фоил? Драться? Но это же невозможно! Ребячливый, ласковый, добродушный. - Он не может иначе. Это Трехлунье. Оно сильней. - И ты не боишься? - Боюсь, - отвечает Ортан. - Он не может победить. Он еще слишком молод. Если он будет жив... он и я... он меня отыщет. - Почему? - говорю я. - Зачем? - а думаю: такой ласковый, такой красивый... - Это нужно, - отвечает он убеждено. - У этэи почти нет врагов. Если не будет брачных боев, они ослабеют и вымрут. Только лучшие должны оставлять потомство. - И у людей тоже? И он вдруг отводит глаза. - Я не знаю, как у людей. Для меня еще не было Трехлуния. Все жарче и жарче, а мы все идем и идем, и я с тоскою думаю о привале. Я думаю, но не скажу - пусть скажет Норт, я слишком привыкла казаться сильной. Порой я завидую Норту: ему не надо казаться. Он может признаться в слабости - я не могу. Мы молча идем, сутулясь под тяжестью зноя. Усталость выгнала мысли из головы, и это благо, что можно просто идти, что нет ни боли, ни страха - только толчки горячей крови, только волны истомы - накатывается, как сон, и хочется лечь в траву, раскинуть руки и грезить - но остренький холодок внутри, недреманный колокольчик тревоги, и я ускоряю шаг, я что-нибудь говорю, и голос на нужный мог разгоняет чары. - Пора бы передохнуть, - говорит мне Норт и всовывает в руку горячу флягу. Вода будто кровь, три маленьких теплых глотка, и жажда только сильней, но я отдаю флягу Норту и спрашиваю, как Илейна. - Чудно! - говорит она. Глаза у нее блестят, и голос какой-то странный. - Жарко, а хорошо. Петь хочется! - Видишь? - говорит Норт. - Опять наваждение, да еще похлеще ночного! У самого так и играет по жилочкам. А ты? Он смотрит в глаза; у него непонятный взгляд - тяжелый, внимательный, ждущий, мне странно и неприятно, но я так привыкла казаться! Я улыбаюсь и спрашиваю спокойно: - Что я? - Ничего, - говорит он как будто бы с сожалением. - Ортан, неплохо бы отдохнуть. - Скоро, - сказал он. - Вон роща, видите? Там будет вода. И мы ускоряем шаг. - Ортан, - говорю я, только бы не молчать, потому что так горячо внутри, так трепетно и беспокойно. - Ортан, а почему так пусто вокруг? - День Зова, - говорит он непонятно. - Первый Запрет. Завтра нам с Нортом придется драться. - Почему? - и добавляю: - С кем? - Слава Небу, он не прочел мои глупые мысли! - Не знаю, - говорит он. - Кого встретим. Завтра и послезавтра большие охоты. С третьей по шестую ночи Трехлунья время Второго Запрета. Нельзя охотиться вообще. Пока не думай об этом. Надо еще дожить до завтра. Он спокоен. Он так оскорбительно, так равнодушно спокоен! И я говорю: - Ортан, а Трехлунье - это действует на всех? - Нет. Только на тех, кому пора. Элура, - говорит он и смотрит в глаза, и взгляд у него, как у Норта, тяжелый и ждущий. - Это Трехлуние - мое. Ты будешь со мной? Короткая жаркая радость: он хочет меня, я ему желанна! Холодная жгучая ярость: вот как? Меня, Штурмана, берут, как беженку, как деревенскую девку? Пронзительная печаль: а как же любовь? Так просто и грубо... - Вот как? - говорю я, и голос мой сух - так сух, что мне самой царапает горло. - Значит, тебе пора, а я так вовремя подвернулась. Наверное, я должна быть польщена, ведь Илейна и моложе, и красивее. Он смотрит с тревогой и молчит, а я не могу остановиться. - И что: я могу отказаться или это и есть плата за наше спасение? - Элура, - говорит он, - откройся! Я не понимаю, когда слова. Я не знаю, что тебе отвечать. - Ну и не отвечай! - я ускоряю шаг, но он схватил меня за руку и удержал, легко и бережно, как паутинку. - Элура, - сказал он, - я слышу: тебе плохо. Откройся, дай мне тебя понять. - Сдвинул брови им вслушивается в меня, и я никак не могу заслонить свои мысли. - Нет, - говорит он, - я всегда о тебе думал. Как только увидел. Я просто не мог говорить, пока не пришла пора. - Сезон случки? - говорю я ядовито. - Гон? Или у вас есть другое слово? - Нет! - теперь он нахмурился и отдалился. И говорит он медленно и раздельно, словно уже не верит, что я способна понять. - Мы, люди, чужие для мира. Мы меняемся. У нас много плохих зачатий. Только дети, зачатые в пору Трехлунья, никогда не убивают своих матерей. Выпустил руку и быстро ушел вперед, и мир мой стал сразу тесен и глух. Удивительная оказалась роща, сказочная какая-то. Плоские кроны сплелись в непроницаемый полог, а под ними прохлада, зеленая тень и тонкая, мягкая, будто перина, трава. А посредине круглое озерко с прозрачной до дна ледяною водой. Низкие деревца наклонили над ним тяжелые ветки: розовые, зеленые, алые плоды вперемежку с глянцевыми цветами. - Ой! - сказал Илейна. - Как красиво! - Привал гваров, - ответил Ортан. - Они не любят зимы. Когда становится холодно, они уходят. Иногда только ночуют, а иногда живут несколько дней. - А что они делают, когда не кочуют? - Погоди, Элура, - ответил он. - Ты поймешь. Напились сладкой воды, обманули голод плодами - они были вкусные, но все равно не еда - и улеглись отдыхать на нежнейшей травке. Я медленно опускалась в горячую дрему, все плыло покачивалось, кружилось - и вдруг толчок, холодная острая ясность, я села рывком, открыла глаза и увидела ильфа. Золотисто-зеленая тоненькая фигурка, словно луч, упавший сквозь толщу листвы. И вовсе он был не человек! Золотистая гладенькая шерстка и огромные ночные глаза. Ни морщинки на тонком лице, но я поняла вдруг, как он стар. - Тише! - сказал он, - другие меня не видят. Существо без имени, - сказал он беззвучно, - не надо меня бояться. У меня есть имя! сердито подумала я. Это звук без смысла, как и тот, каким ты зовешь Наори. Наори? - Его имя для _т_э_м_и_ Онои, для Отвечающих - Наори. У него много имен, - сказал старик. - У него уже все имена, потому что он - взрослый. Я смотрю на него и не знаю, что спросить. Слишком много вопросов, они сбились в клубок и мешают друг другу. - Нет! - сказал он. - Мне некогда отвечать. Я уже не Живущий. Я пришел из Второго Предела, и Общее не помогает мне. - И ты не боишься? - Разумный должен делать то, что считает правильным сделать. Общее было неправо - нельзя решать за разумных. Я пришел, чтобы услышать тебя и чтобы дать тебе имя - истинное имя, которое позволит тебе возвращаться. Помолчи, - сказал он, - мне нужно войти. Он долго молчал, полузакрыв глаза, а потом открыл их и улыбнулся. Но улыбка не тронула тонких губ, она просто повисла вокруг него легким облачком доброты и веселья. - Бедные дети! - сказал он. - Общее вас боится, потому что не может понять, а вы - только дети. Неужели в том мире, откуда вы пришли, с вами не было взрослых? Мы не дети! подумала я сердито. А если и дети, то лишь потому, что вы лишили нас мудрости наших предков! - Но они не были мудрыми, - мягко ответил ильф, и в беззвучном голосе мне почудились печаль и участие. - Они убивали деревья и губили живущих. Они портили горы и делали землю мертвой. Они боялись и убивали. - И вы загнали нас в горы? Заперли в клетку? - Мы дали вам богатый обширный край, где было все, что надо для жизни. Мы дали вам время, - сказал старик. - Мы просто хотели узнать, что вы такое и чем вы станете, если вам не мешать. А мы истребили друг друга... - Потому, что мы оставили вас без присмотра. Детей нельзя оставлять без присмотра - они еще не разумны и могут себе навредить. Смотри в меня, - сказал он, меня охватило тепло, спокойные, ласковые, золотисто-зеленые волны качнули меня и поставили на песок, и стало так радостно, так легко... - Я дал тебе имя, - сказал мне беззвучный голос, - когда ты станешь взрослой, ты узнаешь его в себе, - и все уже плыло, покачиваясь и кружась, в прохладную зелень, в горячую дрему... - Ортан! - вскрикнула я в запоздалом испуге. - Ортан, что это было? - Я не знаю, - сказал он. - Откройся. Дай мне войти. И совсем как ильф, он молчал, полузакрыв глаза, и лицо его было далеким и непонятным. И, как ильф, он улыбнулся, когда открыл глаза. Это была просто улыбка, улыбка губ, но мне все равно почудилось возле него легкое облачко доброты и веселья. - Все хорошо, - сказал он. - Общая Память взяла то, что ей надо. Теперь, - сказал он, - нам бы только дойти до моря. - Это твой друг? Один из тех?.. - Да. - Он тебе помогает? - Нет, - сказал Ортан. - Он просто сделал то, что считал правильным. Мне нельзя помогать, - сказал он. - Я выбрал сам и должен сам дойти до конца и принять то, что влечет за собой мой выбор. - Ортан, значит, нас оставят в покое? - Нас - да, - сказал он, и лицо его потемнело. - Это хорошо для нас, но плохо для всех людей. У нас не будет права на выбор. Сообитание определит все само, потому что мы неразумны. Поспи, - сказал он. - Мы будем идти без привалов до самой ночи. Завтра нам не удастся много пройти. И я спросила, уже уплывая в дрему. - Ортан, а что такое Первый запрет? - Нельзя убивать взрослых самок, - ответил он неохотно. Ортан сменил направление и уводит нас на восток. Мы уходим все дальше от прежнего курса; местность меняется, появились холмы и все больше рощ - не сказочных рощ-привалов, а самых обычных - из раскидистых растов. Мы идем и молчим; сегодня легче идти, нет истомы и этой странной тревоги. То, что я наговорила вчера... интересно, он сердится на меня или слова мои для него ничего не значат? Ортан замер и поднял руку. Он стоит и вслушивается в себя, и лицо его неподвижно, как камень. Вечный серый гранит, неподвластный страстям... - Норт! - сказал он. - Мы будем драться. Нам повезло: это только луры. Если мы не нарушим закон, может быть, удастся спастись. - Какой еще закон? - спросил, усмехнувшись, Норт. Кажется, он рад, что удастся подраться. - Никакого оружия. Только руки и зубы. - Нич-чего себе! - сказал Норт. А потом появились звери. Серые хищники, не очень большие, но их было много. Десятка два или три. - Элура! Возьми Илейну и поднимитесь на холм. Вас не тронут. Не думая ни о чем, я взяла за руку Илейну и отошла немного назад. Это безумие. Им не выстоять против стаи. Ортан и Норт стояли плечом к плечу, и я вдруг подумала: а это красиво! Двое сильных мужчин против стаи зверей. А потом я не думала ни о чем. Серая волна накатилась на них. Налетела, окружила, сомкнулась. Вой, рычание, хриплый визг. И опять, как тогда в горах: как будто что-то взорвалось. Мощное движение, за которым не успевает взгляд, и Ортан уже на ногах, и несколько серых тел распластано на траве. Он повернулся в Норту, ага, вот и Норт на ногах, но тут дело хуже: яркая кровь на куртке, кровь течет по лицу, он шатнулся, но устоял, и опять на них налетела волна, туча серой ярости, воющего безумия. И снова взрыв, и опять волна откатилась, но что-то не так, зловещая
в начало наверх
каменная тишина, словно день вдруг потемнел и превратился в вечер. И в руке у Норта окровавленный меч... Ортан глядел на Норта и горько молчал, но Элура была уже рядом с ними, и в руках у нее был самострел, беспощадный и ловкий, готовый к бою. - Говори с ними! - велела она. - Скажи: это убивает на расстоянии. Скажи: я убью всякого, кто сделает шаг... Один из зверей все-таки сделал шаг, и тонкая стрелка вонзилась в лохматое горло, и стая ответила хриплым воем. - Скажи: им придется убить меня, чтобы добраться до вас. Ах, вы не верите? Снова свистнула стрелка, еще одно тело бьется на сочной траве, и она засмеялась недобрым радостным смехом. - Пусть уходят! - сказала она, - а то и им придется нарушить закон! И стая медленно отступила. Она обернулась к Норту, улыбнулась в ответ на его восхищенный взгляд и спросила: - Как ты? Крепко порвали? - Да есть маленько, - ответил Норт. - Ортан, тут где-то есть вода? Надо заняться ранами. - Есть, но не очень близко. Ладно, - сказал он. - Теперь уже все равно. Теперь уже все равно, и это я виноват. Я должен был драться один. Норт - человек, он не может драться, как я, и нечестно требовать от кого-от, чтобы он дал себя убить. Он не мог не нарушить закон, и это я виноват, что позволил его нарушить. Норту трудно идти, и я ему помогаю. Он молчит, ему стыдно передо мной. Я тоже молчу - мне нечем его утешить. Теперь мы обречены. Теперь все, что может убить в угодьях Трехлунья, поднимется против нас. Два дня и ночь, думаю я. Нам столько не продержаться. Мне даже не хочется сопротивляться. Закон черным грузом лежит на мне, и я не могу одолеть его тяжесть. Кто вне закона - тот вне жизни... Я вывел их к роще-привалу, здесь нас пока не тронут. Звери Сообитания обходят жилища гваров. Я смотрю, как Элура возится с Нортом. Ему досталось - несколько рваных ран на руках и спине и царапина вдоль щеки до самого подбородка. - Ну, моя леди, - говорит он Илейне, - каков я красавец? Будешь любить эдакого вояку? Я в стороне от них. Я отделен. Тяжесть закона пригибает меня к земле. - Ортан! - окликает меня Элура. Кипящее спокойствие, яростный покой закрывает ее. - Хватит молчать с похоронным видом. Что теперь? - Не знаю. Теперь все, что может убить, постарается нас убить. - Ах, как страшно! - говорит она, усмехаясь. - До сих пор нас все обожали! - Ты не понимаешь. Кто вне закона, - тот вне жизни. - Я все понимаю, - говорит она, и голос ее холоден и спокоен. - Это ты кое о чем забыл. Мы все последние, - говорит она, - и поэтому каждый из нас бесценен. Я не могу пожертвовать Нортом, чтобы спасти Илейну и себя. Ты можешь уйти, - говорит она, - и будешь чист перед вашим законом. А мы - или мы все спасем, или мы все умрем. По-другому не будет. - Неужели ты думаешь: я тебя брошу? - Нет, - говорит она. - Но если ты не в силах сопротивляться, если э_т_о_ сильнее тебя, мы тебя бросим. Я люблю тебя, - говорит она, - но я не встану между тобой и твоим миром. Они, все трое, глядят на меня, и я безрадостно отвечаю: - Не торопись, Элура. Я постараюсь. - Я ухожу в темноту, - говорю я Элуре. - Откройся и слушай, я не смогу говорить. И я, ломая себя, опустился вниз, в безумную красную тьму Трехлунья. Ярость, страх, желание, смерть. Голод, желание, смерть. Смерть. Смерть. Смерть. Смерть стеной окружила нас. Смерть в траве - голос, удар, - можно сделать еще один шаг. Смерть наверху, нет правее, короткий свист, еще один свист - и снова просвет, и можно идти. Далеко. Много. Очень много. Нет. Холмы. Утес. Мы бежим. Ближе. Скоро совсем близко. Надо утес. Вот он, утес. Отвесный. Я поднимаюсь. Руки видят трещины в камне. Веревка. Я поднимаю. Мы наверху. Налетело. Черная толща тяжелых тел. Ярость. Безумие. Смерть. Можно выйти. Я не могу! Я должен подняться хоть ненадолго! Мир вернулся. Как он прекрасен после жути багровой тьмы! Можно смотреть. Можно думать. А под утесом у наших ног бушует табун прекрасных этэи. Уходите! кричу я им. Мы вне закона. Мы убиваем. Уходите, или я убью вожака! Замерли. Вскинули головы. Смотрят. - Уходите! - молю я их. - Я не хочу вас убивать! Уходят. Ушли. Исчезли. - Ортан! - тихо сказала Элура, и ее ладонь скользнула в мою ладонь. - Как хорошо, что они ушли! Мы идем. Ортан ведет нас, как поводырь слепых, как следопыт отряд среди ловушек. Змеи кишат в траве, огромные птицы падают с неба. Я подбираю все стрелы, какие могу найти, но, опасаюсь, что хватит мне их ненадолго. Странно, но я совсем не боюсь. Не остается сил, чтобы бояться. Мысли-приказы, короткие и сухие - и мы замираем на месте или бежим. Лезем на скалы, взбираемся на деревья, Норту трудно, раны его болят, но он молчит, а я не даю поблажки: или мы все спасемся, или мы все умрем. А если нас настигают, мы с Илейной выходим вперед. Мой самострел и ее кинжал это игрушки, но за нас закон - смешной или мудрый? - плевать, если он нас хранит! Переговоры, Ортан их убеждает, они рычат или воют и все стараются подобраться с тыла, но мы с Илейной начеку, и, если звери умны, они отступают. Какое счастье, что крупные звери умны! А дважды было и так, что они бросались на нас. Тогда уж мой самострел, меч Норта, кинжал Илейны, и Ортан, который стоит полсотни таких, как мы - и надо опять бежать, карабкаться, замирать, пока не представится случай передохнуть и наспех промыть царапины и обработать раны. Теперь мы все хороши - и Норт, и Илейна, и я, и только Ортан не дал мне себя осмотреть, хотя и он, наверное, ранен. И все-таки мы продержались день, но, кажется, это все. Мы падаем от усталости, мы не стоим на ногах, не надо еды, не надо питья - только сон... Предвечерний час, час Перемирия Сумерек, и можно подняться из темноты, выйти и стать собой. И только тут до меня дошло, что мы уже пережили день. Этот день прошел, а мы еще живы. И еще я почувствовал: близко река. Целый день, не сознавая того, я вел их к реке, и теперь мы почти пришли и, наверное, проживем эту ночь. - Элура, - сказал я, - если мы доберемся до реки, то проживем эту ночь. - Хорошо, - отозвалась она безразлично. И тоскливая мысль: еще идти. - Ортан, - сказал Норт; у него был тусклый, измученный голос. - Боюсь... женщины не могут... идти. - Еще немного. Если надо, я понесу Илейну. - А Элура что, из железа? - Я смогу, - вяло скала она. - Я тоже, - вяло сказала Илейна. Они сумели; Перемирие Сумерек нас хранило, и еще не совсем стемнело, когда мы пришли к реке. И я увидел то место, к которому шел: маленький остров, почти утес, посередине потока. - Посмотри! - сказал я Элуре. - Там безопасно! Но она отвела глаза и ответила неохотно: - Ничего не получится, Ортан. Мы не умеем плавать. И я улыбнулся, потому что только это и просто... - Смотрите, - сказал я им. - Я покажу, как гвары переправляются через реки. Я вышел к самой воде и запел Песню Моста. Я пел и уходил в глубину, в сочную зелень воды, в прохладную плоть потока. Я пел - и вот шевельнулись на дне уснувшие водоросли моста, тугие зеленые плети _и_х_е_и_. Они поднимались со дна, шевелясь, как уснувшие змеи, и песня сплетала их, как сплетают корзину, как прохладной весной ветки сплетаются в спальный навес. Я пел - и мост поднимался из глубины, и вот он лег на воду широкой зеленой лентой - от берега к берегу через наш островок. А когда мы прошли по мосту, я расплел ихеи и погрузил их в сон до самой весны. Теперь никто не сможет их разбудить, пока не минует зимнее Междулунье. И вторая ночь Трехлуния расцвела над рекой. Ортан дал нам поспать, и я проснулась сама. Был предрассветный час; серое небо спало над серой водой, и остренький серый холод покалывал тело. Я медленно села, встала - и вдруг оказалось, что я бодра и здорова, что раны зажили и ужасно хочется есть. Ортан не спал; он успел развести костер, и над огнем бурлил котелок с похлебкой. Я вдруг подумала: я никогда не видала Ортана спящим. Неужели и этим он отличен от нас? - Нет, - ответил он мыслью, - когда можно, я сплю. Но я могу очень долго не спать. - Ночью было спокойно? - Да, - сказал он. - Почти. Он был спокойный, открытый, и когда я к нему подошла, он поднялся и обнял меня за плечи. И я прижалась к нему, потому что все решено, все будет так, как он хочет, и я... я тоже хочу! - Мы поплывем по реке! - сказала Элура. Волшебная сила Трехлуния исцелила за ночь ушибы и раны, а похлебка из рыбы и черных грибов наконец-то насытила их. И солнце грело здесь так приветливо и добродушно; прохлада реки умеряла зной - не то, что среди постылых равнин, таких красивых и так смертельно опасных. - Мы сделаем плот, Видите, сколько здесь сушняка? - Н-да, - сказал Норт. - Это ты к Ортану. Он норденец. - Я не знаю, - серьезно ответил Ортан, - я был мал, когда погибла Нордена. - Глупости! - сердито сказала Элура. - Вон сухие стволы, а у тебя есть веревка - помнишь, ты вытаскивал нас на скалу? Мы свяжем несколько бревен веревкой, обрубим пару стволиков потоньше на шесты - и поплывем. - А что, в реке нет опасных тварей? - спросил Норт. - В реке - нет, - ответил Ортан, - но многие из опасных умеют плавать. - Н-да, - опять сказал Норт. - Не очень-то я воду люблю... ладно, как велишь, командир. А ты что скажешь, светик мой? - спросил он Илейну, и она невольно прижалась к нему. - Я... я не могу помочь... а мешать не стану. Я как вы. И они построили плот. На это ушло полдня. На это ушло бы несколько дней, не будь Ортан так непомерно силен. Он ворочал бревна, словно шесты, он, как прутики, обламывал толстые сучья, он так затягивал узлы на веревке, что стволы как будто врастали друг в друга. Плот был груб и коряв, но плыть он мог, и после обеда они отплыли. Это было чудесно - никуда не идти, а сидеть на теплых шершавых бревнах, слушать лепет воды и смотреть на зеленую гладь, живую, упругую, просвеченную лучами. А мимо плывут берега, опасности, смерть, и мы недоступны для них, но палец лежит на спуске, и потому наш покой прекрасен, как никогда. - Ортан, - спросила Элура, - если мы продержимся?.. - Будет Второй Запрет. Целых три дня. - А потом? - За это время мы должны добраться до моря. - Там мы будем в безопасности? - Нет, - ответил он неохотно и налег на шест, возвращая плот на струю. - Нет, - сказал он. - Мы выйдем далеко от того места, куда должны были выйти. Это все равно, - сказал он. - Теперь мы не сможем воспользоваться Переправой. - Ну и что теперь? - Нам придется отдаться на милость лорнов. Я этого не хотел. Лорны не любят людей. - Лорны? - спросил Норт. - Водяные? Неужто взаправду? Ну, дела! - Я ничего не знаю о лорнах, - сухо сказала Элура.
в начало наверх
- Так ты ж у нас Штурман, ученый муж, а это все сказочки для дураков. Водяные, лешие, ильфы... кто там еще, а, Ортан? - Подземные и ночные, - спокойно ответил Ортан. - Но это не здесь, а за Великой Рекой. - Ну и что лорны? - Они сопричастны Сообитанию, но не входят в него. У них свои законы. Они пользуются орудиями и строят дома - на дне. - Значит, им это можно? Почему? - Они не меняют, - ответил Ортан. - Они живут в море и почти не выходят на сушу. А если выходят, не покидают своих заповедных мест: брачных угодий и выводковых лагун. - А откуда они знают людей? - Люди напали на них когда-то, - угрюмо ответил он. - Давно, еще во времена Начала. Лорны похожи на нас. Когда люди убили лорна, они убили этих людей. Тогда люди с летающих неживых разрушили их город. Они не забыли, - сказал он хмуро. - Они могут убить нас раньше, чем я запою. Мы плыли весь день, и смерть миновала нас. Порою на нас нападали могучие гарфы, но стоило только Элуре поднять самострел, они, оскорбленно крича, взмывали обратно, потому что бесцельная смерть не нужна никому. Нам часто грозили, но никто не напал всерьез. Я знал почему: вот-вот закончится день, и начнутся сражения Третьей Ночи. Сообитание терпеливо. Оно не тратит зря драгоценные жизни - жизни лучших, еще не оставивших новую жизнь. Когда минует пора Второго Запрета, найдется немало проигравших в брачной игре, чьи жизни не так уж важны для вида. И им предстоит уничтожить нас. Мы плыли до вечера, до Перемирия Сумерек, а потом с трудом причалили у длинной косе. Мы с Нортом занялись рыбной ловлей: я песней подманивал рыб, а он колол из мечом. Как хорошо, что рыба не знает Трехлуния, ее пора - Междулуние ранней весны. Костер уже разожгли, когда я почуял Зов. Как будто огонь пробежал по телу, и мышцы налились тяжелой силой, и я вскочил, готовый бежать и драться, но тихий смех... я улыбнулся Элуре, сел рядом с ней и стал глядеть на огонь. У нас, в Обитаемом Мире, считали Трехлуние самой недоброй порой. Когда на небе все три луны, и ночи полны их ярким обманным светом, исчерканы и запутаны их тройными тенями, сиди лучше дома и не выходи за порог - иначе тебя не минует беда. А здесь, на равнине, Трехлунье прекрасно. Цветная, сияющая, веселая ночь лежит над веселой разноцветной землей, и гладкие воды реки перекрещены радостными лучами. Какое-то беспокойство, тревога - но радость. Тревога - и радость. Нет! радостная тревога! Уснула только Илейна - мы, трое, не можем спать. Сидим над погасшим костром, и ночь облекает нас своим беспощадным, заманчивым беспокойством. И так непонятно, что в этой веселой ночи сейчас идет война не на жизнь, а на смерть. Что многим не придется увидеть утра... - Фоил, - тихо сказала Элура. - Где он сейчас? Что с ним? - А куда он ушел? - спросил Норт. - Вы все меж собой. Хоть бы что сказали! - Я думала, ты догадался, - сказала Элура. - В Трехлуние рунги-самцы всегда дерутся. - Рунги? Тьфу-ты! - сказал он, - я и забыл! Так он же совсем телок. - Он взрослый, - тихо сказал Ортан. - Он должен драться. - А не сказать, чтоб у вас тут тихое место! И дерутся, и охотятся... Ортан, - сказал он, - ты мне вот что объясни: что я такого наделал? Почему тебе можно убивать, а мне нет? - Нельзя оружием, - тихо ответил Ортан. - Мечом слабый убьет сильного, глупый - умного. Сообитанию так не нужно. Нужно, чтобы выжил сильный или умный. Для того и хищники, чтоб живые не вырождались. - Ага! Нечестно, по-вашему! А это честно: всей стаей на одного? - Да, - твердо ответил Ортан. - Если ты сильный - ты заставишь их отступить. Если быстрей - убежишь. Если умный - спрячешься там, где тебя не достанут. А если не сможешь - значит, ты слабый, тебе незачем жить. - Ну и подлый же у вас закон! - Наши законы были не лучше, - сказала Элура. - Знаешь, Норт, в этом есть хоть какой-то резон. Наши войны съедали как раз лучших. Сильные, смелые, умные - они умирали, а какой-нибудь хилый трус мог пережить их всех. - Ну и что? Наплевать на все наше и самим быть как... как звери? - Нет, - тихо сказала Элура. - Мы не сумеем. А наутро они ушли от реки. Никому до них больше не было дела. День затих в терпеливом и радостном ожидании, даже ветер заснул, даже птицы не пели, и не брызгала из-под ног травяная мелочь. Они рано устроились на ночлег - в первом же пригодном для этого месте, что-то наспех поели и заснули, как по приказу. А потом проснулись - тоже как по приказу. Ночь Трехлуния встала во всей красе: чуть надкушенный диск серебристой Мун, золотистая четвертушка Фебы и невинный розовый серпик Офены осветили небо трехцветным огнем, перепутали и смешали трехцветные тени, растворили тревогу в сияющей тишине. Руки встретились, пальцы сплелись, жар растекся по телу, и они, вдвоем, побежали прочь от костра. Они мчались, летели, плыли, и безумная ночь летела вокруг; сладкий лепет любви, жаркий трепет желания, воздух, словно огонь, он обжигает грудь, он обнимает тело тяжелой истомой. Пламя, трехцветное пламя, сладкая боль желания - и она вдруг поняла, что срывает с себя одежду. Руки, губы, холод травы, тепло его тела; она вскрикнула и засмеялась, освободившись от обидного своего, постылого девства. И они бежали опять, и падали, и свивались, растворяясь в тепле, в пламени, в жаркой истоме, а безумная ночь все длилась и длилась, обнимая, сжигая их, торопя. В этот день они никуда не ушли. Этот день был просто преддверием ночи, и они ее ждали без нетерпения: тихая дрема, прикосновения, взгляды, мысли, слитые, как тепло обнявшихся тел. Что-то ели, не чувствуя вкуса, отвечали, не слыша, словно их разделили стеклянной стеной: Норт с Илейной с одной стороны, Элура и Ортан - с другой, и от этого общая радость их только полнее. А когда наступила ночь, они встали и разошлись, каждый в свое - в единственное! - Трехлуние. И опять понесла их безумная ночь, распаляя, обманывая, торопя, и с лихвой выполняя все обещания. ...А наутро под вечер последнего дня запрета они все-таки добрались до моря. Они не сразу увидели море. Черная роща вздыбилась впереди, и Ортан чуть крепче стиснул ладонь Элуры. - Брачные угодья! - сказал он чуть слышно. - Тихо! Я должен запеть прежде, чем нас услышат! И он опять ушел в темноту, и сухие, короткие мысли-приказы повели их сквозь спящий лес. И вдруг пение птицы? голос флейты? чистый серебряный звук родился вдали. Так бы звучал лунный свет, обрети он голос. - Лорны! - молча сказал ей Ортан, и она чуть слышно шепнула Норту: - Это лорны. Молчи! След в след, настороженно и бесшумно шли они по неподвижному лесу, и серебряный голос был уже не один. Чистые, раздельные, прозрачные, как хрустальные нити, свивались и развивались звенящие голоса, взмывали в безумное небо, рушились вниз, текли, уходили и возвращались. Прозрачная, радостная печаль, звенящая, обреченная радость. Любовь - это смерть, и нет надежды тому, кто любит. Любовь - это жизнь, и не дано воскрешения тому, кто не смог полюбить. Люби - и умри, люби - умри и воскресни. Приди, приди - и люби, приди - обрети свою смерть и свое воскрешение! - Стойте! - мыслью велел ей Ортан и вернулся из тьмы. - Ждите! - велел он мыслью и вышел из чащи. И голос его, глубокий, сильный и звучный, как темная птица влетел в перезвон серебряных птиц. Люди не могут так петь - легко и бесхитростно, будто дышат! - Дети Моря! - пел теплый и плотный земной голос, пел на неведомом языке, но каждое слово было понятно, будто само родилось в душе. - Дети Моря! Я пришел в неурочный час, и за это достоин смерти. Но со мною та, которую я люблю, с кем я встретил свое Трехлуние. Ради Трехлуния подарите нам эту ночь, пусть решится наша судьба при свете солнца! И - молчание. Черная тишина - и одинокий голос, как лунный луч из-за тучи. - Кто ты? - Нас четверо. Мы из рода ваших врагов, но мы давно никому не враги. Мы шли на Остров, и нам пришлось нарушить Закон, чтобы дожить до дней Соединения. Трехлуние совершилось - пел он, - пускай совершится Закон, но наши подруги - те, что несут в себе жизнь, молю, не губите их, пусть они попадут на Остров! Подбежать, закричать, вмешаться - но что-то внутри приказало: жди! Такое долгое ожидание - и тот же голос, холодный и чистый, пропел короткое слово: - Жди! И вновь взметнулись их голоса, искрясь, сплетаясь, но не сливаясь, и Ортан мысленно сказал Элуре: - Вас зовут. Выходи. И черное море, многоцветное море, сияющее, текущее жидким огнем, легло перед ними огромной ширью - от неба до неба во все концы. Опять пропел одинокий голос, и Ортан прижал Элуру к себе. - Пойдем, - сказал он. - Нам велено ждать вон там, за скалою. Там, за скалою, не было ветра, был только запах - пронзительный и чужой. - Ортан, - тихо сказал Норт. - Кажется, я понял, о чем ты с ними... Прости, что подвел. - Ничего, - спокойно ответил Ортан. - Может, эта ночь и не будет последней. А Элура холодно улыбнулась: милый мой, ты всего лишь взял меня! Неужели ты думаешь: я изменилась и не сделаю так, как захочу? - Ортан, - спросила Илейна, - а почему так грустно? Поют о любви, а плакать хочется! - Потому, что они умрут, - ответил Ортан. - Три ночи они сражаются за любовь, и тот, кто победит, соединится с любимой. А утром он умрет, потому что лорнам-мужчинам отмерена в жизни одна только ночь любви. Их женщины живут втрое дольше мужчин, но у них рождается мало женщин. - Почему? - спросила Илейна. - Как жестоко! - Иначе они сумели бы жить так, как им хорошо. Пасти свои рыбьи стада, сражаться с чудовищами из бездны, растить дворцы из кораллов, в одиночку странствовать по морям... Их стало бы слишком много, и им бы пришлось сражаться за рыбные пастбища и выводковые лагуны... меняться самим и изменять мир. - И они согласились? - спросила Элура. - Или их не спрашивали ни о чем? - Их спросили, и они согласились. Они были уже разумны, Элура. Они знали: если хочешь многое получить, надо от чего-нибудь отказаться. - Ну и что же они получили? - Уверенность, - спокойно ответил он. - Безопасность. Они уже не воюют. Они счастливы и свободны. Они под защитой. - А гвары? Чем они заплатили за власть над миром? - Тем, что отказались от власти, - ответил Ортан. - Они ничем не правят, они просто живут. Они несут в своих умах груз Общей Памяти - только это и есть у них: их жизнь и Общая Память. - Власть мертвецов? - Нет. Все мы есть в Общей Памяти, но она - не просто все люди. Она что-то другое, гораздо большее. Она - этот мир, все, что в нем есть. Я не знаю, как рассказать, Элура. Ты еще не узнала истинный язык, а в людском языке нет для этого слов. - А мы? - спросил Норт. - С нас-то какую цену возьмут? - Не знаю, - тихо ответил Ортан. - Мы еще неразумны. Нас не спросят. Вот ушла, догорела, погасла ночь; тихо канула в море Мун, и скатилась за нею Феба, только розовый серпик Офены зацепился за горизонт. И теперь серебряные голоса пели скорбную песню прощения. Тихой жалобой, горестным торжеством зазвенела она над морем.
в начало наверх
Ночь ушла, и счастье ушло, нам осталась только печаль. Горе любящим - ушла наша ночь, и день смерти встает над водой. За рождение платят смертью, за любовь - вечной разлукой. Смерть! Смерть! Горе нам: ушла наша ночь, и день приносит нам смерть... Норт и Ортан встали плечом к плечу, и обняв поникшие плечи Илейны, я со злобой подумала: не отдам! Но уже зарумянилась алая дымка, и край солнца - алый отсеченный ломоть, поднялся из розовой пустоты. Черные стрелы вспороли бледную гладь, грозные быстрые острия, молнии, бьющие из воды. Ортан взглянул на меня и улыбнулся, и его спокойная мысль коснулась меня. Он что-то мне говорил - беззвучное теплое слово, оно коснулось меня, и что-то открылось во мне, и я улыбнулся в ответ - уверено и спокойно. Норт сказал: - Как ни будет... а спасибо за все. Это было здорово, Ортан! Ну, держись, мой Штурман, веди несмышленых. Илейна! Выше нос, голубка! Не пропадем! - Я не отдам тебя: Норт, - сказала Элура. - Я никого не отдам! Вышла и встала у самой воды - тоненький стройный мальчик, Норту до подбородка, Ортану по плечо - все еще Штурман, последний из Экипажа. Черные стрелы распороли море до кромки, и серебристые головы поднялись из воды. Лорны пришли. С тяжелой ловкостью они выходили из моря, серебряно-черные, сверкающие... прекрасные. Только миг они были для нас безобразны. Безволосые головы, безгубые рты, длинные выпуклые глаза. Но зеленые их глаза обратились на нас: гордые, смелые, чуть подсвеченные насмешкой, - и не стало морских чудовищ, остались люди. Пусть с хвостами, пусть в чешуе - все равно просто люди глубин. - Дети Моря! - запел за спиною Ортан, и голос его, спокойный и звучный, легко улетел в просторную ширь. - Солнце взошло. Мы здесь, и мы ждем. И ответ: не пение - пересвист, точно стайка птиц в лесу на рассвете. Ну, совсем не страшно и даже смешно, но в руках у них тяжелые копья, и Элура сорвала с плеча самострел. - Нет! - сказала Элура. - Я его не отдам! Вы не убьете его, пока не убьете меня, а до этого я прикончу многих! Она знала, что лорны поймут - это сделает Ортан. - Да! - сказала Илейна и вытащила кинжал. - Сначала убейте нас! Тишина и смешливая звонкая трель: - Бесхвостые! Если ваши жены воюют, значит, детей рожаете вы? - Нет! - сказала Элура. - Это мы рожаем детей, и мы их растим. И за наших детей должны говорить мы! Он мне нужен - отец моего ребенка. Кто защитит мое дитя в этом мире, которого я не знаю? Кто научит его в этом мире жить? Кто сумеет сделать его разумным? Дети Моря! - страстно сказала она. - Мы так недавно пришли в этот мир! Мы все еще ничего в нем не понимаем. Мы все еще воюем, Дети Моря! Воюем с миром и сражаемся между собой. Я, женщина, стала воином потому, что мужчины наши погибли. Я не хочу сражаться - я хочу рожать и растить детей. Муж мой - первый из нас, который сумел стать разумным. Не отнимайте его у меня, оставьте мне надежду, что и мы будем жить в мире с Сообитанием и с собой! - Не отнимайте! - тихо сказала Илейна. - Я люблю его. Я умру, если он умрет. Молчание - и искристая трель, где участие слить с насмешкой: - И все ваши жены так отважны и говорливы? Ортан ответил: - Нет. Других таких не осталось. Эти трое - последние из людей Корабля. - Принадлежащий Истинному, зачем ты с ними? Зачем ты делаешь то, что не должно? - Она - моя женщина, - тихо ответил Ортан, - и мне не надо другой. Она не бросит своих людей, а я не брошу ее. Позвольте мне отвести их на Остров, и я вернусь... - Со мной! - сказала Элура, и лорны ответили ей переливчатым смехом. - Придется тебе научиться рожать, Беспокойный! - Нет! - сказала Элура. - Он научит меня! Я хочу научиться быть женщиной, Дети Моря! Я всю жизнь воевала - я хочу научиться жить в мире! Тишина - и тяжелое звонкое слово: - Закон. - Погоди, Штурман, - сказал Норт. - Я сам за себя отвечу. - Встал рядом с ней перед блестящей толпой, вскинул голову и сказал им спокойно и твердо: - Я один виноват - с меня и спрос. Сам провинился - сам отвечу. А только дурацкий это закон, нечестный! Последнее дело - дать себя убить, когда еще можно драться. Почему им можно сотню на одного, а мне нельзя мечом защитить себя и подругу? И Элура подумала: ох, дурак! Что он несет? Что сейчас будет?! Быстрый щебет, зеленые вспышки глаз - и рослый, тяжелый лорн, пожалуй, не ниже Норта, скользнул из блестящей толпы. - Ты будешь драться со мной, - весело свистнул он. - Победишь - уйдешь с ними. Проиграешь - умрешь. - А если ни ты, ни я? - спросил его Норт деловито, и лорн засмеялся в ответ: - Если я тебя не убью, значит, ты победил. Кто-то из лорнов кинул Норту копье, он усмехнулся, вынул меч и отдал Элуре. И вступил в серебряный круг. Круг раздался - и противники разошлись. Сладит ли с непривычным оружием Норт? Много короче, чем пика, но длиннее, чем дротик, и, кажется, тяжелый. Наконечник четырехреберный, белый, ослепительно гладкий, древко черное, почти в человеческий рост... Но лорн огромным грациозно-тяжелым прыжком уже пересек свою половину, и копья встретились - Норт отразил удар. Выпад - опять отразил. Странный танец, стремительный и угловатый, лорн ведет, это он делает бой. Черно-серебряная, грузно-изящная тень - выпад, контрвыпад, толчок, Норт упал на одно колено, кровь на куртке, но он вскочил и отпрыгнул назад. Норт! Эй-хо! Снизу! Она не кричит - молчит, закусив губу, только твердит про себя: снизу, Дурак! Бей от земли! Услышал? Сам догадался? Пошел вперед, уклонился, нырок, удар почти от земли - и лорн пошатнулся, копье его опустилось, и неожиданно яркая струйка ползет по серебряной чешуе. Свист - но Норт уже отступил, поднял копье и ждет. Опять сошлись - черно-белый стремительный танец, стук, топот и хрип - и отпрянули друг от друга. На серебряном кровь видней, чем на старой кожаной куртке, но и Норт получил свое. И опять вперед: теперь они осторожней, кружат, нащупывая слабину. Фехтование на дубинках? Норт, не верь, он просто хитрит. Не давай себя обмануть, он искусней, Норт! Норт споткнулся, и острие устремилось к его груди. Вскрик Илейны, нет, нет, да! Да! Она подскочила на месте и пронзительный клич - "Эй-хо!" - раскатился над берегом моря, потому что Норт уклонился, пропустил подмышкой копье, захватил и вырвал у лорна. - Эй-хо-о! - подхватила рядом Илейна, Норт взглянул на них, усмехнулся - отбросил оба копья. И - пронзительная тишина. Лорн неспешно сдвинулся с места, Норт шагнул навстречу, сошлись и опять глядят друг на друга. - Ты не умрешь! - пропел серебряный голос лорна. - Ты дважды отдал мне мою жизнь. Я должен отдать тебе твою. - Ты здорово дрался! - сказал ему Норт. - Куда мне до тебя! Жаль, дыханье тебя подвело. В воде б я против тебя... ничего! Переливчатый свист - лорны смеются. И я тоже смеюсь - с гордостью и облегчением. Вот такие они и есть, воины Экипажа! Такие они были... Лорны ушли, но ночью придут опять. - Ортан сказал, что они не выносят зноя. Ушли - но один возвратился, вытряхнул из сетки блестящую горку рыбы, весело свистнул, бросился в море, и стремительный черный плавник разрезал волну. Мелькнул и исчез - и море пусто. Огромно, сине-блестящее, в темных полосах ряби. Равнина - но из воды, и это тоже красиво. Я не спала всю ночь, но мне не хочется спать, и не хочется прятаться в узкую тень скалы. Медленное дыхание моря. Острые блики на синеве. Мне беспокойно. Мне тревожно... Кажется, смерть миновала нас, разжала когти и выпустила добычу. Там - впереди - безопасность, жизнь и, может быть, счастье. Мне непросто поверить в счастье, я не привыкла. Я боюсь... я ничего не боюсь! Просто меня мучает нетерпение. Я хочу поскорей добраться до места. Я хочу доставить Норта с Илейной на Остров. Освободиться от клятвы и хоть немного пожить для себя. Я хочу... О, как многого я хочу! Я хочу вместе с Ортаном обойти всю планету. Я хочу путешествовать с лорнами по морям. Я хочу, чтобы гвары признали меня и позволили жить так, как мне удобно... - Ортан, - тихо сказала она, зная, что он все равно услышит. - А что будет с нами - со мной и с тобой? - Остров, - сказал он беззвучно. - Но я не могу там жить все время. - А я? - спросила она себя. - Нет, мне этого тоже мало. Один-единственный остров, а вокруг целый мир, о котором я ничего не знаю. - Ты не сможешь вернуться, - ответил он. - Сообитание не пропустит. - Это глупо! - сказала она. - Те, что решают... неужели они меня не пойму? Я никому не желаю зла - я только хочу узнать... - Я не могу поднять тебя во Второй Предел. Я все еще отделен. Но она засмеялась тихим воркующим смехом, и голос ее стал бархатен и глубок. - Ортан, любимый мой, ты сам не знаешь, на что ты способен! Ты не верил, что сможешь нас провести на Остров, но - смотри! - мы почти у цели. - Подошла, села рядом, прижалась щекою к его груди. - Мы почти у цели, - тихо сказала она, - и теперь мне нужна новая цель! Да! Я очень хочу добраться туда поскорей. Устроить Илейну и Норта и недельку пожить спокойно. А через неделю окажется, что я лезу в чужие дела и навожу свои порядки. Нет! Мне не нужна власть - просто я так привыкла. Я этого не хочу - сказала она. - Мне никуда не уйти от своих понятий, А они не очень годятся для этого мира. Ортан, - сказала она, - если я останусь на острове, я возненавижу твой мир и стану ему врагом. Я не прощу того, что меня опять заперли в клетку, и не мне решать, как мне жить и куда мне идти. Ортан! Давай попробуем договориться! Я уверена: если захочешь, ты сможешь все! - Я не знаю, - ответил он неохотно. - Это опасно. Я не смогу. - Сможешь! - сказала она и сжала его руку. - Сможешь! Все равно тебе когда-то придется рискнуть, чтобы вернуться в свой мир. Ну, Ортан? - Сейчас Трехлуние, - сказал он, подумав, - и я завершен. Может быть, если мы вместе... но это очень опасно, Элура! Но она со смехом прижалась к нему; нетерпенье, тревога и уходящий страх, и плотное ласковое тепло. Войти в него, раствориться в нем, и мы отрываемся от земли, и в мире, который вне, но внутри меня, все правильно, все осмысленно, все разумно. И - холодно, одиноко, темно, мы изгнаны из прекрасного мира, отторгнуты им; и ярость, упрямая, твердая, раскаленная ярость: так просто вам не отделаться от меня! Мы бьемся в стену, она не пускает нас, но чем сильнее сопротивление, тем яростней безнадежная радость боя: убей меня, если хочешь остановить - пока жива, я дерусь! И - ясность. Спокойная, трезвая ясность. В ней нет тревоги, но нет и веселья. Мы просто прошли во Второй Предел. И мы теперь не одни: _о_н_и_ окружают нас, и мысли их, очень разные и чужие, сливаются в мощный поток, превращаясь в единую мысль. И эта мысль ощупывает меня, пронизывает, проникает во все мои тайны. Пускай! Я этого и хотела. Прочтите меня, узнайте меня, поймите меня! - Поймите нас, - сказал во мне Ортан. - Мы завершились, и вместе мы - человек. Теперь вы сможете знать, что это такое. - Ты нарушил Закон, - сказала Общая Память. - Это сделали вы, - твердо ответил Ортан. - Вы впустили нас в Мир Живых, не защитив, и мы никак не могли его не нарушить. Я открыт, - сказал он, - и вы знаете все мои мысли. Непредотвращение - это тоже поступок. И Общая Память сказала: - Да. Это наш поступок, и мы отвечаем. - Ты можешь спрашивать, - сказала Общая Память. - То, что ты сделал - не благо, но поступок уже совершен. - Мой вопрос - это мы. Какое место нам отведено в мире? - Ты - один из нас, - сказала Общая Память. - Теперь мы знаем, что люди могут войти. И я увидела: люди, прекрасные и нагие, бродят по миру вместе с Гварами, и ужас пронзил меня. Нет! Я этого не хочу! - Видите? - сказал Ортан. - Мы - другие. Даже мне мало того, что есть. Я искал, метался, уходил в Хаос. Теперь я знаю, зачем. Мне мало знать, мне хочется узнавать. И снова картинка: не Остров, а острова, и легкие лодки, скользящие
в начало наверх
между ними. Нас будет немного - ровно столько, чтобы жить без тревог и делать то, чего ждет от нас Общая Память. Но это глупо, думаю я. Мы только сменим клетку на клетку. Не так уж важно, нужна ли тебе свобода - гораздо важнее, есть она или нет. Мне нравятся лорны, но мы-то не лорны - так просто нас не приручишь... И странная тяжесть - словно перед грозой, словно на нас сейчас обрушится небо... Мне страшно? Страшно! Но Ортан спокоен, он внутри и вокруг меня, он твердый, будто скала, и теплый, как камень, нагретый солнцем. Он говорит: - Вы начали изменение, не зная, к чему оно приведет. Вы знали всех, кого включили в себя до сих пор, но нас вы знать не могли. Мы слишком недавно пришли в этот мир, и среди нас пока мало таких, что открыты для мысли. Он говорит: - Мы пришли затем, чтобы вы могли нас узнать. Узнайте нас, пока изменение обратимо. Я люблю Сообитание - и боюсь за него. Я человек - и боюсь за людей. Я не вижу пути, который может нас слить. - Ты - только Живущий, Наори, - сказала Общая Память, - и разум твой беспокоен и тороплив. Закон неизменен, - сказала Общая Память, - в Сообитании каждый должен жить так, как ему хорошо. Вы нужны Сообитанию, - сказала она, - мозг ваш велик и может нести в себе Общую Память. - А если, когда Общее ляжет на нас, мы исказим его? - Груз Общей Памяти непомерен для ныне живущих. Двадцать поколений - и они перестанут жить. Они будут носителями, а не Живущими. Не бойтесь, - сказала Она мне и ему, потому что мы больше не вместе: он и я, а между нами преграда. - Если вы будете счастливы, Мир не будет испорчен. Чего ты хочешь? - спросила Она меня, и я молчу: я не знаю! Так много я хочу! Любить, быть любимой, родить ребенка, обойти весь мир, все увидеть и все узнать, измениться - и при этом остаться собой... - Строй, - говорит Она мне. - Делай так, как было бы хорошо, как ты хочешь для людей. Увлекательная игра? Хорошо, я хочу построить город. - Нет, - говорит Она. - В городе слишком много людей. Все не смогут жить так, как им хорошо. И тогда я придумываю деревни. Нарядные домики, зеленеющие поля, корабли, бороздящие гладь океана... Но корабль пристал к берегу, люди весело сходят на землю, рубят деревья, строят дома, раздирают плугами почву. И каждый удар топора, каждый нажим лемеха - это отчаянный крик боли. Уничтожение, убийство, распад... - Видишь, - говорит Она мне с участием, - ты не знаешь, что хорошо. Ты не можешь знать, - говорит мне Общая Память, - ты неправильно выросло, бедное существо. Только тот, кто выращен в радости, знает, что ему хорошо. Как мы можем сейчас решать? - говорит мне Общая Память. - Нужно несколько правильных поколений, чтобы люди узнали, что для них хорошо. Иди, - говорит Она мне, - пробуй жить, как тебе хорошо, Наори поможет тебе избежать опасных ошибок. И - Ортану: - Ты можешь привести тех людей на Остров. Общее вас защитит. И теперь между нами нет преграды; я бросаюсь к Ортану - в беспокойство, в тепло, в защиту, я сливаюсь с ним, и небо... над нами огромное синее жгучее небо, и море перед глазами, слепящая синева, в потеках ряби, в белых жалящих бликах. И дрожь запоздалого страха, и слезы... Но Элура решительно вытерла слезы ладонью, улыбнулась Ортану и спросила: - Ортан, а если у нас будет ребенок? - Будет, - сказал он. - Сразу после Больших дождей. - Слушай, а, может быть, мы еще успеем взглянуть, что за морем?

ВВерх