UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

   Андрей ПЕЧЕНЕЖСКИЙ

    МАЛЬЧИШКА В ДОМЕ



7. Просите, и дано будет вам; ищите,  и
найдете; стучите, и отворят вам;
25. И пошел дождь, и разлились реки,  и
подули ветры, и устремились на дом тот; и он
не упал, потому что основан был на камне.
   От Матфея. Святое благовествование. Гл.7.


Теперь я должен уйти, и за дверью меня ждет уныние.
Отец ничего не говорил об этом, и никто, никто не  говорил,  и  я  не
знаю, отчего это стало для меня так важно - покинуть Дом, но сколько бы  я
ни думал об этом, сколько бы ни отстранял решительную минуту, а все  равно
мне нужно будет уйти.
Быть может, я уйду сегодня вечером или сейчас; или пробуду в Доме еще
ночь, уверенный в том, что и этот срок ничего не изменит, и  потом  открою
дверь и уйду без оглядки; и Дом исчезнет,  растворится  в  потоках  Серого
ливня.
И что будет после ухода, я тоже не знаю;  и  вероятно,  что  мне  уже
никогда не выпадет приблудиться к дому снова,  даже  если  я  очень  этого
захочу.
Но я должен уйти, и я уйду, пусть это глупо и страшно.
Вот только вспомню еще раз, еще разочек - и еще раз  погуляю  по  его
комнатам, послушаю скрип его половиц; лишь один единственный раз...
Тот замечательный день; в тот день мы поднялись  на  холм,  и  там  я
увидел деревья.
Похоже, это был настоящий лес.
Сперва неясные, угрожающе разлапистые силуэты вдруг начали проступать
из поредевшей дождливой мороси; мы приблизились, и это действительно  были
деревья.
- Добро, - сказал отец. - Здесь мы отдохнем.
- Только ты не оставляй меня, - попросил я.
- Ладно, сынок...
В это время небо опять прорвало: Серый ливень столбами  зашатался  по
лесу, в отдалении ударил гром.
Мы присели к стволу  безлистого  дерева;  водяные  столбы,  наступая,
гнули и трясли деревья, и ветви, каким бы густым ни казалось их сплетенье,
были плохой защитой от Серого ливня.
Когда мы подсели к дереву, там уже был один  человек;  он  скрючился,
колени поджал до  самого  лица,  покрытого  капюшоном,  и  был  совершенно
неподвижен; он не мешал нам, и мы не мешали ему.
-  Славный  лесочек,  -  сказал  отец,  чуть  приподняв  край  своего
капюшона.
- Почему мы не можем здесь остаться? - спросил я.
- Ты хочешь здесь остаться?
Отец глядел на меня, и я видел,  как  по  его  черной  густой  бороде
струилась вода; я ничего не ответил,  потому  что  очень  трудно  выразить
словами, чего ты хотел бы по-настоящему, когда усталость вытянула из  тебя
все силы.
Так мы оба примолкли, сидели и слушали хлесткую поступь Серого ливня.
- Только ты не уходи никуда, - сказал я, сдерживая слезы.
- Ты же все понимаешь...
Теперь он смотрел куда-то вглубь леса, а там все те же размытые Серым
ливнем пятна деревьев словно играли в прятки - то проявлялись на  миг,  то
вновь пропадали, и не было в этой игре ничего необычного; не знаю,  почему
он так долго смотрел на лес, хотя это  и  был  настоящий  лес,  где  можно
передохнуть в пути и где всегда чувствуешь себя лучше, чем где  бы  то  ни
было.
- Я скоро вернусь, а ты постарайся уснуть, - сказал  отец,  поправляя
свой капюшон. - Я буду считать деревья от  этого  места.  В  хорошем  лесу
бывают хорошие лагеря. Я буду считать от этого дерева, а  ты  не  бойся  и
постарайся уснуть...
Он встал, а я тотчас закрыл глаза и колени поджал повыше -  наподобие
того человека, который облюбовал это дерево первым; похожанин не шевелился
по-прежнему, но я услышал его приглушенное  бормотание,  как  только  отец
зашагал прочь по опушке; должно быть, он спал и  жаловался  на  что-то  во
сне...
Тогда мы были, как все  похожане:  отец  носил  огромный  серебристый
плащ, укрывавший его почти до самой земли; у меня был плащ поменьше и тоже
серебристый; мы кутались в наши серебристые плащи днем и ночью.
В пути похожане редко собирались вместе, еще  реже  видели  они  лица
друг друга; капюшоны плащей вечно бывали надвинуты, и люди  передвигались,
сосредоточенно поглядывая под ноги, на твердь земную - на то, что  принято
было так называть.
Земная твердь; она раскисала и уносилась потоками воды  в  болотистые
низины; она то липко захватывала, то лежала ускользающей слизью, и она  не
умела подолгу хранить наши следы; мне  часто  казалось,  что  нескончаемый
поход, в который мы вовлечены по прихоти таинственного  замысла,  является
как бы частью  этих  беспрестанных  перемещений  -  того,  что  называется
твердью, воздухом и водой; Серый ливень трудился  давным-давно  и  все  не
иссякал; он тщательно разжижал, сминал и размазывал, больше ни  о  чем  не
заботясь; и другой земли я не знаю.
Мы останавливались в лесах и спали, обседая стволы деревьев;  если  к
чему-нибудь прислоняешься, почти всегда возникает ощущение уюта.
Однажды я видел в лесу костер, но к нему было не протиснуться;  помню
трепыхание красного огонька - будто  затухающее,  вот-вот  останется  лишь
дымный пепел; серебристые плащи безмолвно заслоняли  это  маленькое  чудо;
мне и сейчас невозможно понять, из чего тот костерок был сложен -  неужели
грязь и мокрая кора способны гореть? И от чего они могли быть зажжены?
Обычно, когда нам  случалось  набрести  на  скопление  похожан,  отец
оставлял меня, бывало, что и  надолго;  он  говорил:  "Здесь  должна  быть
какая-то работа" - и раньше я спрашивал, что  такое  работа,  и  предлагал
пойти с ним; я думал, что смог бы делать все то, что принужден был  делать
он; отец только посмеивался: "Ты обожди, сынок, еще успеешь, это никуда от
тебя не денется, ты обожди пока..."; и я  ожидал  терпеливо,  и  тогда  он
приносил что-нибудь съедобное; он  говорил:  "Ешь,  это  хлеб"  -  и  я  с
жадностью поглощал глинистую  массу,  пахнущую  костерным  дымом;  или  он
говорил: "Ешь, тебе надо подкрепиться, это вкусно, вот  попробуй"  -  и  я
послушно жевал какие-то листья и корешки, и это действительно было вкусно;
сам отец тут же засыпал, и водопад  Серого  ливня  грохотал,  грохотал  по
нашим плащам, отпугивая сны...
Вернулся он незаметно; просто я открыл глаза, а  он  уже  был  рядом,
сидел, сутулясь, и мелкая дрожь пробегала по складкам его плаща - то ли от
тяжести водяного сева, то ли оттого, что отец здорово озяб.
Он умел чувствовать мой взгляд, и спросил, не поворачиваясь:
- Проголодался?
- Ничуть, - возразил я, удивляясь правдивости слова.
- Знаешь, я ничего не нашел, - с усилием в голосе сообщил он. - Такой
славный лес, и ни души...
- Но я правда не голоден!
Он не поверил мне, но он не мог ничего поделать.
- Я решил было пойти дальше и побоялся заблудиться, -  сказал  он.  -
Если ты отдохнул хоть немного...
Он повернулся ко мне и потеребил рукав моего плаща;  быстро  темнело;
его лицо теперь почти не выделялось из теневого провала под капюшоном.
- Как дела, сынок? - спросил он все еще виноватым голосом.
- Пойдем, - я махнул рукой, указывая  направление;  в  сущности,  нам
было безразлично, куда идти; но не успели мы сделать и по пять шагов,  как
мягкое,  коротко  оборвавшееся  движение  заставило   нас   оглянуться   -
похожанин, мирно соседствовавший  с  нами  под  деревом,  лежал,  неудобно
запрокинув голову; холодные розги Серого ливня  хлестали  его  открывшееся
лицо, и что-то жуткое до тошноты было в этом его положении.
- Человек умер, - сказал отец, а я испугался и заплакал; мы не  знали
даже: тот человек - он был мужчина  или  женщина,  а  всякое  возвращение,
всякую скорбь по умершим Серый ливень держал для похожан под запретом.
И так мы снова были в пути, неизвестно от чего  спасаясь,  неизвестно
какую награду надеясь получить впереди; и так мы снова шли по этой  земле,
истязаемой Серым ливнем; и уже была ночь, и мы  очень  скоро  отбились  от
нашего замечательного леса; я безутешно жалел об этом, но молчал, и только
сейчас в полной мере начинаю сознавать всю тщетность моих сожалений  тогда
и ту предательскую видимость, которая их возбуждала - ведь если  бы  мы  в
тот день остались на опушке леса... я спрашиваю: кто скажет, что  было  бы
лучше в тот день? - и нет никого, кто бы дал мне ответ... и так  мы  скоро
потеряли свой лес, а Серый ливень косил и косил нам навстречу, и отец то и
дело придерживал меня за плечо; я двигал ногами, как заведенный,  стараясь
не оскользнуться; я ничего не  видел  перед  собой  и  знал,  что  впереди
ничего-то и нет, кроме черного ночного вещества,  нанизанного  на  длинные
спицы ливня, и отец сам изменял  направление  похода,  проводя  меня  мимо
закраин кипящих под ливнем болот и озер,  и  единственное,  что  нам  было
очень необходимо тогда - это  поскорей,  буквально  ощупью  отыскать  хоть
какую-никакую возвышенность; и меня  уже  настигла  минута  отчаянья,  как
вдруг отец остановился, и я услышал его охрипший до неузнаваемости голос.
- Постой, сынок...
Так в ночи мы наткнулись на то, что отец назвал Домом...
- Это дом, - сказал он, а я же ничего, ничего не знал об этом...
- Это дом, запомни, - сказал он, и я запомнил слово...
- Господи, ведь это -  дом...  -  сказал  он,  и  мы  прикоснулись  к
промокшей, сложенной из толстых  деревянных  обрезков  стене.  -  Господи,
где-то будет дверь, и мы войдем...
-  И  мы  войдем...  -  повторил  я,  скользя  ладонями  по   гладким
неровностям стены; это дом, лихорадочно билось в сознании, - вот  стена  -
это и есть дом, и где-то будет дверь, и мы войдем...
И мы вошли.
Ничего подобного я в жизни не видывал; и многие слова я услышал тогда
впервые, и значение этих слов не крылось за непроглядными завесами  Серого
ливня, а было тут же, при нас - оно стелилось расчетливо  ровной  поклажей
половиц, поскрипывало и самим ногам придавало неведомую  ранее  упругость;
оно легко открылось одной дверью, второй и третьей, и  тем,  что  было  за
каждой из них; замыкалось стенами комнат - сухими, в  надежном  соединении
составленных коробами, изгибалось чудным изваянием камина и было  очерчено
застекленными провалами окон; и оно же лестничным переходом  манило  выше,
где был внутренний балкон и были новые двери; и здесь совершенно  не  было
Серого ливня и даже болотного запаха его; я просто не знаю, как  объяснить
все это...
- Снимай свой плащ, - сказал отец.
- Это ты сделал светло?
- Это свечи, сынок.
- Свечи... Но это ты сделал так, чтобы они горели?
Он кивнул как-то странно, будто лишь для того, чтобы я не удивился.
- А как тебе удалось это?
- Я потом покажу...
- Покажи сейчас!
- Сейчас надо спать, сынок.
Впервые я спал без плаща;  мне  снился  Дом,  и  он  уже  не  казался
порождением невероятного фокуса, а было так, словно я знал о Доме  всегда,
и  просто  мы  с  отцом  однажды  вышли  погулять,  а  начался  дождь,  мы
заблудились и долго не могли вернуться, но не могли мы и вовсе  потеряться
в лабиринтах Серого ливня, рано или поздно - мы все равно вошли бы  в  эту
дверь, и вот мы здесь; нет, порождением странного фокуса Дом никогда и  не
был, но этому фокусу принадлежал Серый ливень, больная, потопающая земля и
человек, умерший в тот день в двух шагах от меня; снилось, что и остальные
похожане бредут в поисках Дома, и они находят его, потому что  его  нельзя
не найти, раз уж он существует в глухих закоулках Серого  ливня;  и  среди
ночи я просыпался от смутного беспокойства -  но  мы  по-прежнему  были  в
Доме, лежали, вытянувшись перед камином, и нам было тепло, и отец улыбался
во сне, и ничего другого уже давным-давно не хотелось...
Утром я долго рассматривал отца, а он взял меня за  руку  и  повел  в
одну из комнат.
- Это зеркало, - сказал он, и я захохотал, увидев себя.
Потом он повел меня в комнату,  где  на  столе  было  много  хлеба  и
зелени; впервые после еды я ощутил жажду.
- Это вино, - сказал отец. - Много не пей...
- Почему свечи не горят? - спросил я.
- Сейчас это не нужно, зачем тебе?
- А хорошо, когда они горят, правда?

 
в начало наверх
Отец улыбнулся, и мне было весело и светло - даже при потухших свечах; мы бродили по Дому, и я не умел сосчитать всех комнат, сколько их было здесь; мы прикасались к различным вещам, и отец рассказывал о них, и тогда же я спросил, где моя мать. - Я потерял ее, - ответил он и отвернулся к окну. - Она умерла? - Я потерял ее... это часто бывает, она потеряла меня, а я потерял ее... - Но ты всегда придерживал меня за плечо, и я не потерялся. - Все время держать человека за плечо невозможно. А Серый ливень способен разорвать самые крепкие объятия... - Теперь мы были бы втроем... - сказал я. - Да, сынок. Мне стало грустно, подумалось почему-то о дыре, которую вчера мы обнаружили в потолке над входной дверью; капель мелко отстукивала по полу, напоминая обо всем, что оставалось за окнами Дома. - Если здесь прикрыть чем-нибудь, вода перестанет литься, - предложил я. - Не надо ничего прикрывать, само собой затянется... Тогда я решил, что отец шутит, - вспомнив мою мать, он здорово затосковал, и сейчас старался вернуть настроение; а он оказался прав - через несколько дней дыра в потолке исчезла, и это обстоятельство почему-то не удивило меня; дыра затянулась сама собой, и сами собой загорались по вечерам свечи; они горели, не сгорая, как и поленья в камине; и на столе в небольшой соседней комнатушке не убывало хлеба и зелени... - Откуда ты все знаешь? - Что, сынок? - Ну, про лестницу, про зеркало, про Дом... - Теперь и ты знаешь об этом, верно? А Серый ливень бесновался за окнами, но ему было не достать нас, и я был уверен в том, что иного счастья не дано человеку... В последние дни отец не отходил от окна, словно готовился встретить кого-то; вероятно, что в нем сработало предчувствие, но меня это не коснулось до самой роковой минуты - для себя я решил, что он ожидает мать; именно ее, ведь в этом доме нет ничего невозможного, нужно только дождаться; но когда я не вытерпел сомнений и тоже стал у окна, отец лишь пожал плечами. - Вряд ли это будет она, сынок... но кто-то же должен присоединиться к нам! - он говорил так, точно разгадывал мой первый сон о Доме: множество похожан, они бредут, кутаясь в серебристые плащи, и вдруг промелькнет вдалеке огонек, раз и другой, и его заметят... и этот "кто-то" пришел к нам очень скоро, и сейчас я говорю: будь он проклят! - и слезы наворачиваются на глаза, и я чувствую приступ такой же отчаянной беспомощности, какая охватила меня в тот вечер: мы успели поужинать, - да, мы еще успели поужинать вместе, и вместе же вернулись в комнату, где был камин; и там увидели человека в серебристом плаще. Капюшон был отброшен на спину; волосы на голове слиплись и мешали ему смотреть; он стоял, широко расставив ноги, а с плаща его струился на пол крошечный Серый ливень. - Приветствую тебя, человек, - сказал отец. - Это твое? - просипел гость; и я увидел, как отец изменился в лице. - Это Дом, - сказал он. - Это твое... - с болезненным выдохом повторил похожанин. - Это Дом, - сказал отец. - Если захочешь... В это время полы серебристого плаща чуть раздвинулись, похожанин медленно приподымал руки; мне и сейчас страшно вспомнить, как судорожно шевелились пальцы его рук - словно захватывали что-то, захватывали навсегда... - Это твое... - твердил похожанин; невидяще он продолжал наблюдать за отцом; и тогда отец повернулся ко мне. - Вот что, сынок... всякое бывает. Где мой плащ? - Зачем тебе плащ? - спросил я. - Где мой плащ?! - неожиданно отец закричал; до этой минуты ничего подобного я от него не слышал. Наших плащей не оказалось. - Это твое... твое... - сипел похожанин, все яростней цепляясь руками за воздух. - Ладно, - сказал мне отец. - Я так, ты подожди... я скоро вернусь. И оба они из Дома вошли в Серый ливень; и ни один из них не вернулся... ...Отец ничего не говорил о том, что мне делать, если я когда-нибудь останусь без него; я ждал столько дней и ночей, сколько их вынесло мое ожидание; я ждал отца и мать; и ждал кого-то другого, и теперь я должен уйти. Я открою дверь и уйду без оглядки; и Дом исчезнет, растворится в потоках Серого ливня. Я слушаю мирный скрип его половиц, пытаюсь угадать предназначение многих вещей в Доме и не знаю даже, как они называются; отец не успел рассказать всего, а я не успел спросить - когда бывает семицветная дуга в полнеба? какой величины тот огненный шар, от которого свет и тепло во всем мире? и есть ли он еще, не угас ли на дне Серого ливня? и можно ли самому выстроить Дом и наполнить его чудесами? - надеясь, что потом мне скажут, и я узнаю - когда найду в пути человека... Я должен уйти, и я уйду, пусть это глупо и страшно. Вот только вспомню еще раз, еще разочек - и еще погуляю по его комнатам, послушаю скрип его половиц; лишь один единственный раз...

ВВерх