UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

Виктор ПЕЛЕВИН

   БУБЕН ВЕРХНЕГО МИРА




Войдя в тамбур, милиционер мельком глянул на  Таню  и  Машу,  перевел
взгляд в угол и удивленно уставился на сидящую там женщину.
Женщина и вправду выглядела дико. По ее монголоидному лицу,  похожему
на загибающийся по краям трехдневный блин из столовой, нельзя было  ничего
сказать о ее возрасте - тем более что глаза женщины были  скрыты  кожаными
ленточками и бисерными нитями. Несмотря на теплую погоду, на голове у  нее
была меховая шапка, по которой проходили три широких кожаных полосы - одна
охватывала лоб и затылок, и с нее на лицо, плечи и грудь свисали тесемки с
привязанными к ним медными человечками, бубенцами и бляшками, а две других
скрещивались на макушке, где была укреплена грубо сделанная  металлическая
птица, задравшая вверх длинную перекрученную шею.
Одета женщина была в широкую самотканую  рубаху  с  тонкими  полосами
оленьего меха, расшитую кожаной тесьмой, блестящими пластинками и  большим
количеством маленьких колокольчиков, издававших при каждом  толчке  вагона
довольно  приятный  мелодичный  звон.  Кроме  этого,  к  ее  рубахе   было
прикреплено множество мелких предметов непонятного назначения  -  железные
зазубренные стрелки, два ордена "Знак Почета", кусочки жести с выбитыми на
них лицами без ртов, а с правого плеча на георгиевской ленте  свисали  два
длинных ржавых гвоздя.  В  руках  женщина  держала  продолговатый  кожаный
бубен, тоже украшенный множеством  колокольчиков,  а  край  другого  бубна
торчал из вместительной теннисной сумки, на которой она сидела.
- Документы, - подвел итог милиционер.
Женщина никак не отреагировала на его слова.
- Она со мной едет, - вмешалась Таня. - А документов  у  нее  нет.  И
по-русски она не понимает.
Таня говорила устало, как человек, которому по нескольку раз  в  день
приходится повторять одно и то же.
- Что значит документов нет?
- А зачем пожилая женщина должна возить с собой документы? У нее  все
бумаги  в  Москве,  в  министерстве  культуры.  Она  здесь  с  фольклорным
ансамблем.
- Почему вид такой? - спросил милиционер.
- Национальный костюм, - ответила  Таня.  -  Она  почетный  оленевод.
Ордена имеет. Вон, видите - справа от колокольчика.
- Тут вам не тундра. Это называется нарушение общественного порядка.
- Какого порядка? - повысила голос Таня. - Вы что охраняете? Лужи эти
в тамбурах? Или их вон?
Она кивнула в сторону двери, из-за которой летели пьяные крики.
- В вагоне сидеть страшно, а вы, вместо того чтобы порядок навести, у
старухи документы проверяете.
Милиционер с сомнением посмотрел на ту, кого Таня назвала старухой  -
она тихо сидела в  углу  тамбура,  покачиваясь  вместе  с  вагоном,  и  не
обращала никакого внимания на скандал по ее поводу. Несмотря  на  странный
вид, ее небольшая фигурка излучала такой покой  и  умиротворение,  что,  с
минуту поглядев на нее, лейтенант смягчился, улыбнулся чему-то далекому, и
машинальные фрикции его левого  кулака  вдоль  висящей  на  поясе  дубинки
затихли.
- Зовут-то как? - спросил он.
- Тыймы, - ответила Таня.
- Ладно, - сказал милиционер, толкая вбок  тяжелую  дверь  вагона.  -
Смотрите только...
Дверь за ним закрылась, и летевшие из вагона вопли стали  чуть  тише.
Электричка затормозила,  и  перед  девушками  на  несколько  сырых  секунд
возникла бугристая асфальтовая платформа, за  которой  стояли  приземистые
здания со множеством труб разной высоты и диаметра; некоторые из них слабо
дымили.
- Станция Крематово, - сказал из динамика бесстрастный женский голос,
когда двери захлопнулись, - следующая станция - Сорок третий километр.
- Наша? - спросила Таня. Маша кивнула и посмотрела на Тыймы,  которая
все так же безучастно сидела в углу.
- Давно она у тебя? - спросила она.
- Третий год, - ответила Таня.
- Тяжело с ней?
- Да нет, - сказала Таня, - она тихая. Вот так же и сидит  все  время
на кухне. Телевизор смотрит.
- А гулять не ходит?
- Не, - сказала Таня, - не ходит. На балконе спит иногда.
- А самой ей тяжело? В смысле, в городе жить?
- Сперва тяжело было, - сказала Таня, - а потом пообвыклась.  Сначала
все в бубен била по ночам, с невидимым кем-то  дралась.  У  нас  в  центре
духов много. Теперь они ей вроде как  служат.  На  плечо  эти  два  гвоздя
повесила, вон видишь? Всех победила. Только во время салюта до сих  пор  в
ванной прячется.
Платформа  "Сорок  третий  километр"  вполне  соответствовала  своему
названию.  Обычно  возле  железнодорожных  станций  бывают  хоть  какие-то
поселения людей, а здесь не было ничего, кроме кирпичной избушки кассы,  и
увязать это место можно было только с  расстоянием  до  Москвы.  Сразу  за
ограждением начинался лес и тянулся насколько хватало глаз -  даже  неясно
было, откуда на платформе взялось несколько потертых пассажиров.
Маша, сгибаясь под тяжестью сумки, пошла вперед. Следом, с  такой  же
сумкой на плече, пошла  Таня,  а  последней  поплелась  Тыймы,  позвякивая
своими колокольчиками и поднимая подол рубахи, когда надо было перешагнуть
через лужу. На ногах у нее были синие  китайские  кеды,  а  на  голенях  -
широкие кожаные чулки, расшитые бисером. Несколько раз  обернувшись,  Маша
заметила, что к левому чулку Тыймы пришит круглый циферблат от будильника,
а к правому - болтающееся  на  унитазной  цепочке  копыто,  которое  почти
волочилось по земле.
- Слышь, Тань, - тихо спросила она, - а что это у нее за копыто?
- Для нижнего мира, - сказала Таня. - Там  все  грязью  покрыто.  Это
чтоб не увязнуть.
Маша хотела было спросить про циферблат, но передумала. От  платформы
в лес вела хорошая асфальтовая дорога, вдоль которой росли два ровных ряда
старых берез. Но через  триста  или  четыреста  метров  всякий  порядок  в
расположении деревьев пропал, потом незаметно сошел на нет асфальт, и  под
ногами зачавкала мокрая грязь.
Маша подумала, что жил когда-то на  свете  начальник,  который  велел
проложить через лес асфальтовую  дорогу,  но  потом  выяснилось,  что  она
никуда не ведет, и про нее забыли. Грустно было Маше  глядеть  на  это,  и
собственная жизнь, начатая двадцать пять лет назад неведомой волей,  вдруг
показалась ей такой же точно дорогой - сначала прямой и ровной, обсаженной
ровными рядами простых истин, а потом забытой  неизвестным  начальством  и
превратившейся в непонятно куда ведущую кривую тропу.
Впереди мелькнула привязанная к ветке березы  белая  тесемка.  -  Вот
здесь, - сказала Маша, - направо в лес. Еще метров пятьсот.
- Что-то близко очень, - с сомнением сказала Таня. -  Непонятно,  как
сохранился.
- А тут никто не ходит, - ответила Маша.  -  Там  же  нет  ничего.  И
колючкой пол-леса отгорожено.
Действительно, скоро впереди появился невысокий бетонный столб, в обе
стороны от которого уходила провисшая колючая проволока. Потом стали видны
еще несколько столбов - они были старые и со  всех  сторон  густо  обросли
кустами, так что заметить  проволоку  можно  было  только  подойдя  к  ней
вплотную. Девушки молча пошли  вдоль  проволочной  ограды,  пока  Маша  не
остановилась возле очередной белой тесемки, свисающей с куста.
- Здесь, - сказала она.
Несколько рядов проволоки были задраны  и  перекручены  между  собой.
Маша и Таня поднырнули под нее без труда, а Тыймы полезла почему-то задом,
зацепилась рубашкой и долго звенела  своими  колокольчиками,  ворочаясь  в
узком просвете.
За проволокой был такой же лес, как и  до  нее,  и  не  было  заметно
никаких следов человеческой деятельности. Маша уверенно двинулась вперед и
через несколько минут  остановилась  у  оврага,  на  дне  которого  журчал
небольшой ручей.
- Пришли, - сказала она, - вон в тех кустах.
Таня поглядела вниз.
- Не вижу.
- Вон хвост торчит, - показала Маша, - а вон крыло. Пошли, там  спуск
есть.
Тыймы вниз не пошла - она села на Танину сумку, прислонилась спиной к
дереву и замерла. Маша с Таней, цепляясь за  ветки  и  скользя  по  мокрой
земле, спустились в овраг.
- Слышь, Тань, - тихо сказала Маша, - а ей что, посмотреть  не  надо?
Как она будет-то?
- Это ты не волнуйся, - сказала Таня,  вглядываясь  в  кусты,  -  она
лучше нас знает... Действительно. И как только сохранился.
За кустами было что-то темное, грязно-бурое и очень старое. На первый
взгляд это напоминало  могильный  холмик  на  месте  погребения  не  очень
значительного  кочевого  князя,  в  последний  момент  успевшего   принять
какое-то странное христианство: из длинного  и  узкого  земляного  выступа
косо торчала широкая крестообразная конструкция из искореженного  металла,
в которой с некоторым усилием  можно  было  узнать  полуразрушенный  хвост
самолета, при падении отвалившийся от фюзеляжа. Фюзеляж почти весь ушел  в
землю, а в нескольких метрах перед ним сквозь орешник  и  траву  виднелись
контуры отвалившихся крыльев,  на  одном  из  которых  чернел  расчищенный
крест.
- Я по альбому смотрела,  -  нарушила  молчание  Маша,  -  вроде  это
штурмовик   "Хейнкель".   Там   две   модификации   было   -    у    одной
тридцатимиллиметровая пушка под фюзеляжем,  а  у  другой  что-то  еще.  Не
помню. Да и не важно.
- Кабину открывала? - спросила Таня.
- Нет, - сказала Маша. - Одной страшно было.
- Вдруг там нет никого?
- Да как же, - сказала Маша, - фонарь-то цел. Гляди.  -  Она  шагнула
вперед, отогнула несколько веток  и  ладонью  отгребла  слой  многолетнего
перегноя.
Таня наклонилась и приблизила лицо к стеклу. За ним виднелось  что-то
темное и, кажется, мокрое.
- А сколько их там было? - спросила она. - Если  это  "Хейнкель",  то
ведь и стрелок должен быть?
- Не знаю, - сказала Маша.
- Ладно, - сказала Таня, - Тыймы определит. Жаль, фонарь закрыт. Если
бы хоть волос клок или косточку, куда легче было бы.
- А так она не может?
- Может, - сказала Таня, - только дольше. Темнеет  уже.  Пошли  ветки
собирать.
- А на качество не влияет?
- Что значит "качество"? - спросила Таня. - Какое тут  вообще  бывает
качество?
Костер разгорелся и давал уже  больше  света,  чем  закрытое  низкими
облаками вечернее небо. Маша заметила, что  у  нее  появилась  нетерпеливо
приплясывающая на траве длинная тень, и ей стало немного не по себе - тень
явно чувствовала себя уверенней,  чем  она.  Маша  ощущала,  что  в  своем
городском платье она выглядит глупо, зато наряд  Тыймы,  на  который  весь
день с недоумением пялились  встречные,  в  прыгающем  свете  костра  стал
казаться самой удобной и естественной для человека одеждой.
- Ну что, - сказала Таня, - скоро начнем.
- А чего ждем-то? - шепотом спросила Маша.
- Не торопись, - так же тихо ответила Таня, - она сама знает, когда и
что. Ничего ей говорить сейчас не надо.
Маша села на землю рядом с подругой.
- Жуть берет, - сказала она и потерла ладонью то место на куртке,  за
которым было сердце. - А сколько ждать?
- Не знаю. Всегда по-разному бывает. Вот в  прошлом  году...  -  Маша
вздрогнула. Над поляной пронесся  сухой  удар  бубна,  сменившийся  звоном
множества колокольчиков.
Тыймы стояла на ногах, нагнувшись вперед, и вглядывалась в  кусты  на
краю оврага. Еще раз ударив в бубен,  она  два  раза,  перемещаясь  против
часовой стрелки, обежала поляну,  с  удивительной  легкостью  перепрыгнула
стену кустов и исчезла в овраге. Снизу донесся ее жалобный и  полный  боли
крик, и Маша решила, что Тыймы сломала себе  ногу,  но  Таня  успокаивающе
прикрыла глаза.
Из оврага понеслись частые удары бубна и  быстрое  бормотание.  Потом
стало тихо, и Тыймы появилась из кустов. Теперь она двигалась  медленно  и

 
в начало наверх
церемониально; дойдя до центра поляны, она остановилась, подняла руки и стала ритмично постукивать в бубен. Маша на всякий случай закрыла глаза. К ударам бубна вскоре добавился новый звук - Маша не заметила момента, когда он появился, и сначала не поняла, что это. Сначала ей показалось, что рядом играет неизвестный смычковый инструмент, а потом она поняла, что эту пронзительную и мрачную ноту выводит голос Тыймы. Казалось, этот голос возникал в совершенно особом пространстве, которое он сам создавал и по которому перемещался, наталкиваясь на множество объектов неясной природы, каждый из которых заставлял Тыймы издать несколько резких гортанных звуков. Отчего-то Маша представила себе сеть, которая волочится по дну темного омута, собирая все, что попадается навстречу. Вдруг голос Тыймы за что-то зацепился - Маша почувствовала, что она пытается освободиться, но не может. Маша открыла глаза. Тыймы стояла недалеко от костра и пыталась вытащить свою кисть из пустоты. Она изо всех сил дергала рукой, но пустота не поддавалась. - Нилти доглонг, - угрожающе сказала Тыймы, - нилти джамай! У Маши возникло ясное ощущение, что пустота перед Тыймы сказала что-то в ответ. Тыймы засмеялась и встряхнула бубном. - Nein, Herr General, - сказала она, - das hat mit Ihnen gar nicht zu tun. Ich bin hier wegen ganz anderer Angelegen-heit. Пустота что-то спросила, и Тыймы отрицательно покачала головой. - Она что, по-немецки говорит? - спросила Маша. - Когда камлает, говорит, - сказала Таня. - Она тогда по-любому может. Тыймы еще раз попыталась выдернуть руку. - Heute ist schon zu spat, Herr General. Verzeirheng, ich hab es sehz eilig, - раздраженно бросила она. На этот раз Маша почувствовала исшедшую из пустоты угрозу. - Wozu? - презрительно крикнула Тыймы, сорвала с плеча георгиевскую ленту с двумя ржавыми гвоздями и раскрутила ее над головой. - Нилти джамай! Бляй будулан! Пустота отпустила ее руку с такой быстротой, что Тыймы повалилась в траву. Упав, она засмеялась, повернулась к Тане с Машей и отрицательно покачала головой. - Что такое? - спросила Маша. - Плохо дело, - сказала Таня. - В нижнем мире твоего клиента нет. - А может, она не до конца досмотрела? - спросила Маша. - А какой там, по-твоему, конец? Там никакого конца нет. И начала тоже. - Что же делать теперь? - Можно в верхнем посмотреть, - сказала Таня, - только шансов мало. Ни разу не получалось еще. Но попробовать, конечно, можно. Она повернулась к Тыймы, которая по-прежнему сидела на траве, и ткнула пальцем вверх. Тыймы кивнула, подошла к лежащей у дерева теннисной сумке и вынула оттуда другой бубен. Потом она достала банку кока-колы и, тряхнув головой, сделала несколько глотков, чем-то напомнив Маше Мартину Навратилову на Уимблдонском корте. Бубен верхнего мира звучал иначе: тише и как-то задумчивей. Голос Тыймы, взявший длинную заунывную ноту, тоже изменился и вместо страха вызвал у Маши умиротворение и легкую грусть. Повторялось то же самое, что и несколько минут назад, только теперь происходящее было не жутким, а возвышенным и неуместным - потому неуместным, что даже Маша поняла: совершенно незачем тревожить те области мира, к которым обращалась Тыймы, подняв лицо к темному небу в просветах между ветвями и легонько постукивая в свой бубен. Маше вспомнила старый мультфильм про похождения маленького серого волка в каких-то очень тесных, густо и мрачно размалеванных подмосковных пространствах; в мультфильме все это иногда исчезало и непонятно откуда появлялся залитый полуденным солнцем простор, почти прозрачный, где по бледной акварельной дороге шел вдаль еле прорисованный перышком странник. Маша потрясла головой, чтобы прийти в себя, и огляделась. Ей показалось, что составные части окружающего - все эти кусты и деревья, травы и темные облака, только что плотно смыкавшиеся друг с другом, - раздвинулись под ударами бубна, и в просветах между ними открылся на секунду странный, светлый и незнакомый мир. Голос Тыймы на что-то наткнулся, попытался пройти дальше, не смог и застыл на одной напряженной ноте. Таня дернула Машу за руку. - Ты смотри, есть, - сказала она, - нашли. Сейчас подсечет... - Тыймы воздела руки вверх, пронзительно крикнула и повалилась в траву. До Маши донесся далекий гул самолета. Он приходил непонятно откуда и звучал долго, а когда затих, в овраге раздалась целая серия звуков: стук в стекло, лязганье ржавого железа и тихий, но отчетливый мужской кашель. Таня встала, сделала несколько шагов в сторону оврага, и тут Маша заметила стоящую на краю поляны темную фигуру. - Шпрехен зи дойч? - хрипло проговорила Таня. Фигура молча двинулась к огню. - Шпрехен зи дойч? - пятясь, повторила Таня, - глухой, что ли? Красноватый свет костра упал на крепкого мужика лет сорока в кожаной куртке и летном шлеме. Подойдя, он сел напротив хихикнувшей Тыймы, скрестил ноги и поднял глаза на Таню. - Шпрехен зи дойч? - Да брось ты, - спокойно сказал мужик, - заладила. Таня разочарованно присвистнула. - Кто будете? - спросила она. - Я-то? Майор Звягинцев. Николай Иванович. А вы вот кто? Маша с Таней переглянулись. - Непонятно, - сказала Таня, - какой еще майор Звягинцев, если самолет немецкий? - Самолет трофейный, - сказал майор. - Я его на другой аэродром перегонял, а тут... Лицо майора Звягинцева перекосилось - было видно, что он вспомнил что-то до крайности неприятное. - Так вы что, - спросила Таня, - советский? - Да как сказать, - ответил майор Звягинцев, - был советский, а сейчас не знаю даже. У нас там все иначе. Он поднял взгляд на Машу; та отчего-то смутилась и отвела глаза. - А вот вы здесь к чему, девушки? - спросил он. - Ведь пути живых и мертвых различны. Или не так? - Ой, - сказала Таня, - извините пожалуйста. Мы советских не тревожим. Это из-за самолета так вышло. Мы думали, там немец. - А немец вам зачем? Маша подняла глаза и поглядела на майора. У него было широкое спокойное лицо, слегка курносый нос и многодневная щетина на щеках. Такие лица нравились Маше - правда, майора немного портила пулевая дырка на левой скуле, но Маша уже давно решила, что совершенства в мире нет, и не искала его в людях, а тем более в их внешности. - Да понимаете, - сказала Таня, - сейчас ведь время такое, каждый прирабатывает как может. Ну и мы вот с ней... - Она кивнула на безучастную Тыймы. - Короче, работа у нас такая. Сейчас ведь все отсюда валят. За фирму замуж выйти - это четыре косаря зеленых. А мы в среднем за пятьсот делаем. - Что же, с усопшими? - недоверчиво спросил майор. - Да подумаешь. Гражданство-то остается. Мы с таким условием оживляем, чтоб женился. Обычно немцы бывают. Немецкий труп у нас примерно как живой негр из Зимбабве идет или русскоязычный еврей без визы. Лучше всего, конечно, - испанец из "Голубой дивизии", но это дорогой покойник. Редкий. Ну и итальянцы еще есть, финны. А румын с венграми даже и не трогаем. - Вот оно что, - сказал майор. - А долго они потом живут? - Да года три, - сказала Таня. - Мало, - сказал майор. - Не жалко их? На минуту Таня задумалась, ее красивое лицо стало совсем серьезным, и между бровями наметилась глубокая складка. Наступила тишина, которую нарушало только потрескивание сучьев в костре да тихий шелест листвы. - Строгий вопрос, - сказала она наконец. - Вы как, всерьез спрашиваете? - На всю катушку. - Таня подумала еще чуть-чуть. - Я так слышала, - заговорила она, - есть закон земли и есть закон неба. Проявишь на земле небесную силу, и все твари придут в движение, а невидимые - проявятся. Внутренней основы у них нет, и по природе они всего лишь временное сгущение тьмы. Поэтому и недолго остаются в круговороте превращений. А в глубинной сути своей пустотны, оттого не жалею. - Так и есть, - сказал майор. - Крепко понимаешь. Морщинка между таниных бровей разгладилась. - А вообще, если честно - работы столько, что и думать некогда. За месяц обычно штук десять делаем, зимой меньше. На Тыймы в Москве очередь на два года вперед. - А эти, которых вы оживляете, они что, всегда соглашаются? - Почти, - сказала Таня. - Там же тоска страшная. Темно, тесно, благодати нет. Скрежет. Правда, как у вас, не знаю, из верхнего мира у нас еще клиента не было. Но, конечно, и внизу все мертвецы разные. Год назад под Харьковом такое было - жуть. Танкист один из "Мертвой головы" попался. Одели мы его, значит, помыли, побрили, объяснили все. Вроде согласился. Невеста у него хорошая была, Марина с журфака. Сейчас за японского морячка вроде пристроили... Господи, видели б вы, как они всплывают... Как вспомню... Про что это я говорила? - Про танкиста, - сказал майор. - А, ну да. Короче, мы ему денег дали немного, чтоб человеком себя почувствовал. Он, понятно, пить начал, сначала они все пьют. И тут в какой-то палатке ему водку не продали. Рубли попросили. А у него только купоны были и марки оккупационные. Так он им сначала из парабеллума витрину разнес, а ночью на "тигре" приехал и все ларьки перед вокзалом утрамбовал. С тех пор танк этот часто по ночам видят. Так и ездит по Харькову, коммерческие палатки давит. А днем исчезает. Куда - непонятно. - Бывает такое, - сказал майор, - в мире много странного. - С тех пор мы только по вермахту работать стали. А с СС никаких дел. Они все двинутые какие-то. То сельсовет захватят, то петь начнут. А жениться не хотят, устав запрещает. Над поляной пронесся сильный порыв холодного ветра. Маша оторвала завороженный взгляд от майора Звягинцева и увидела, как из трех ответвлений стоявшего на краю поляны дерева вышли три прозрачных человека неопределенного вида. Тыймы испуганно вскрикнула и мгновенно забилась Тане за спину. - Ну вот, - пробормотала Таня, - начинается. Да не бойся ты, дуреха старая, не тронут. Она встала и пошла навстречу прозрачным людям, издалека делая им успокаивающие жесты, совсем как нарушивший правила водитель остановившему его инспектору. Тыймы сжалась в комок, вдавила голову в колени и мелко затряслась. Маша на всякий случай подвинулась ближе к костру и вдруг всем телом почувствовала обращенный на нее взгляд майора Звягинцева. Она подняла глаза. Майор печально улыбнулся. - Красивая вы, Маша, - тихо сказал он. - Я ведь, когда Тыймы ваша звать меня стала, в саду работал. Звала она, звала, надоела страшно. Хотел уж вас всех шугануть, выглянул, значит, и тут вас увидел, Маша. И так вы меня поразили, слов не найду. В школе у меня подруга была похожая, Варей звали. Такая же, как вы, была, и тоже нос в веснушках. Только волосы длинные носила. Любил я ее. Если б не вы, Маша, я бы сюда пришел разве? - А у вас там что, сад есть? - чуть покраснев, спросила Маша. - Есть. - А как это место называется, где вы живете? - У нас никаких названий нет, - сказал майор. - Поэтому и живем в покое и радости. - А как там у вас вообще? - Нормально, - сказал майор и опять улыбнулся. - Что, - спросила Маша, - и вещи есть, как у людей? - Как вам сказать, Маша. С одной стороны как бы есть, а с другой - как бы нет. В общем, все такое приблизительное, расплывчатое. Но это только если вдуматься. - А где вы живете? - У меня там как бы домик с участком. Тихо так, хорошо. - А машина есть? - спросила Маша и сразу же смутилась, таким глупым показался ей собственный вопрос. - Если захочется, бывает. Отчего не быть. - А какая? - Когда как, - сказал майор. - И печь бывает микроволновая, и это... машина стиральная. Стирать только нечего. И телевизор цветной бывает. Правда, канал всего один, но все ваши в нем есть. - Телевизор тоже когда какой?
в начало наверх
- Да, - сказал майор. - Когда "Панасоник" бывает, когда "Шиваки". А как припомнишь - глядь, и нет ничего. Только пар зыбкий клубится... Да я же говорю, все как у вас. Единственно, названий нет. Безымянно все. И чем выше, тем безымянней. Маша не нашлась, что еще спросить, и замолчала, обдумывая последние слова майора. Таня тем временем что-то горячо доказывала трем прозрачным людям: - А я вам еще раз говорю, что она от грома шаманит, - долетал ее голос, - все по закону. Ее в детстве молнией ударило, а потом ей дух грома кусочек жести подарил, чтоб она себе козырек сделала... А чего это я вам предъявлять буду? Почему она с собой носить должна? Никогда таких проблем не возникало... Постыдились бы к старой женщине придираться. Лучше бы в Москве с народными целителями порядок навели. Такая чернуха прет - жить страшно, а вы к старухе... И пожалуюсь... Маша почувствовала, как майор прикоснулся к ее локтю. - Маша, - сказал он, - я пойду сейчас. Хочу тебе одну вещь подарить на память. Маша заметила, что майор перешел на "ты", и ей это понравилось. - Что это? - спросила она. - Дудочка, - сказал майор. - Из камыша. Ты, как от этой жизни устанешь, так приходи к моему самолету. Поиграешь, я к тебе и выйду. - А в гости к вам можно будет? - спросила Маша. - Можно, - сказал майор. - Клубники поешь. Знаешь, какая у меня там клубника. Он поднялся на ноги. - Так придешь? - спросил он. - Я ждать буду. Маша еле заметно кивнула. - А как же вы... Вы ведь живой теперь? Майор пожал плечами, вынул из кармана кожаной куртки ржавый ТТ и приставил к уху. Грохнул выстрел. Таня обернулась и в страхе уставилась на майора, который пошатнулся, но удержался на ногах. Тыймы подняла голову и захихикала. Опять подул холодный ветер, и Маша увидела, что никаких прозрачных людей на краю поляны больше нет. - Буду ждать, - повторил майор Звягинцев и, покачиваясь, пошел к оврагу, над которым разлилось еле видное радужное сияние. Через несколько шагов его фигура растворилась в темноте, как кусок рафинада в стакане горячего чая. Маша глядела в окно тамбура на проносящиеся мимо огороды и домики и тихо плакала. - Ну чего ты, Маш, чего? - говорила Таня, заглядывая подруге в заплаканное лицо. - Плюнь, бывает такое. Хочешь, поедем с девками под Архангельск. Там в болоте Б-29 лежит американский, "Летающая крепость". Одиннадцать человек, всем хватит. Поедешь? - А когда вы ехать хотите? - спросила Маша. - После пятнадцатого. Ты, кстати, пятнадцатого приходи к нам на праздник чистого чума. Придешь? Тыймы мухоморов насушила. На бубне верхнего мира тебе постучим, раз уж понравилось так. Слышь, Тыймы, правда здорово будет, если Маша к нам в гости придет? Тыймы подняла лицо и широко улыбнулась в ответ, показывая коричневые осколки зубов, в разные стороны торчащие из десен. Улыбка вышла жуткая, потому что глаза Тыймы были скрыты свисающими с шапки кожаными ленточками и казалось, что она улыбается одним только ртом, а ее невидимый взгляд остается холодным и внимательным. - Не бойся, - сказала Таня, - она добрая. Но Маша уже смотрела в окно, сжимая в кармане подаренную майором Звягинцевым камышовую дудочку, и напряженно о чем-то думала.

ВВерх