UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

Виктор ПЕЛЕВИН

    УХРЯБ




 1

- Ты мне умно не говори, -  сказал  Василий  Маралов,  идеологический
работник на пенсии. - Я сам умный, три книги написал. Проще  надо.  Вот  у
тебя что на руке? Часы, да? Собеседник - друг и в некотором роде ученик  -
утвердительно икнул.
- Ну вот и поразмысли. Тут - своя диалектика. Носишь ты  их,  носишь,
они у тебя тикают, тикают...
- А при чем тут научный атеизм, Вася? Мы ж с тобой о научном ате...
- Ты дослушай. Они  тикают,  тикают,  и  вдруг  -  бац!  Ударились  о
раковину.
- Почему о раковину?
- Это со мной случай был, еще до пенсии, в Сестрорецке. Я там...
- Ладно, неважно... Ну, ударились и что дальше?
- А дальше у одного маленького колесика зубчик сломался. А все другие
стали недоворачиваться. И часы  тебе  вместо  пятницы  возьмут  и  покажут
какой-нибудь вторник. Вот так и человек... Эй, Петь!
Собеседник уже спал, прижавшись ухом к бежевой клеенке.
- Петь, - сказал Маралов и потряс его  за  плечо.  -  Слышь,  Петь...
Пойдем, на диванчик ляжешь.



 2

Маралов проснулся, подвигал ногой, запутавшейся  не  то  в  сбившемся
пододеяльнике, не то в не  до  конца  снятых  штанах,  и  хмуро,  привычно
выглянул из тающего ночного мира в залитую серым светом  комнату.  По  его
пробуждающемуся  мозгу  медленно,  как  дождевые  черви,  поползли  первые
утренние мысли - они касались окружающего  беспорядка.  Тот  действительно
был ужасен: в комнате царил такой хаос, что в нем  даже  угадывалась  своя
гармония - длинная лужа на полу как бы уравновешивалась вдавленным в кусок
колбасы окурком, а сбитый с ног стул вносил в композицию что-то военное.
Несколько раз быстро шагнув в пустоте и полностью избавясь от  штанов
(ремень все-таки, как змея, цапнул холодной пряжкой за ногу), Маралов, как
обычно, принялся наводить внутренний порядок.
Что-то похожее на вкус во рту явственно ощущалось и в  душе  и  было,
кажется, связано со вчерашним разговором, хотя его содержание, тема и даже
примерная траектория совершенно не желали вспоминаться. Словно  бы  что-то
застряло в мозгу, обособившись от всего остального, и теперь ощущалось как
плотная  масса  посреди  знакомых  мыслей  -  холодная,   бесформенная   и
угрожающая.
"Вспомнить надо, - думал Маралов, - о чем-то мы таком... О часах, что
ли? Да нет, о часах - это помню. Это мы с атеизма перешли.  А  вот  потом,
когда он на диванчик лег. Час, наверно, бредил... И вот  тогда  я  чего-то
такое... Нет, не помню".
Открывая  глаза,  Маралов  видел  вокруг  себя  загаженную   комнату,
закрывая - замечал в себе присутствие глубокой внутренней  ямы,  где  явно
скрывалось что-то опасное. Так продолжалось довольно долго. Маралов не  то
чтоб не мог вспомнить в чем было дело, а  скорее  не  мог  себя  заставить
сделать это, как никогда не мог себя заставить сразу  нырнуть  в  холодную
воду. Получилось все  автоматически  -  в  квартире  наверху  заскрежетали
чем-то по полу, тотчас же Маралов дал  себе  команду  все  вспомнить  -  и
вспомнил.
- Ухряб, - громко сказал он.
Вчера успели еще поговорить о Боге. Оказалось, верят в него  оба,  но
каждый по-своему. Петя признался, что на каждое партсобрание берет с собой
высушенное волчье ухо, а в особо серьезных случаях три раза обходит клумбу
во дворе, отчего получает небывалый заряд бодрости и мужества.
Маралов хотел  было  рассказать  о  том,  что  он  когда-то  видел  в
Сестрорецке; но совершенно неожиданно для себя начал говорить обобщениями:
что никакого единого Бога нет, просто в каждой стране у  людей  существует
какое-то главное чувство по поводу жизни, что  ли,  и  если  выразить  это
чувство в виде сказки или истории,  то  как  раз  и  получится  конкретное
священное писание и каждый конкретный, отдельно взятый Бог.
- Бог, - умильно сказал Маралов, -  это  как  бы  персонифицированное
обобщение всего непонятного.
- Чего ж, - помолчав, сказал тогда Петя с диванчика, - у нас  за  эти
семьдесят лет столько непонятного  набралось,  что  тоже  можно  обобщать.
Выходит, и Бог такой есть, который этому соответствует?
- Конечно, - сказал Маралов, - объективно должен быть.
- И соответствующая религиозная мистика тоже?
- А почему нет. Легко.
На этом разговор сам собой затих. Маралов долго ворочался, вздыхал  и
все  думал  об  этом  интересном  предмете,   пытаясь   представить   себе
соответствующего Бога. Только вдуматься: огромные портреты над городами  и
синие елочки, торжественные заседания и могилы в стенах, бронзовые бюсты и
салют - не просто ведь все это так. Этому, так сказать,  материальному,  -
размышлял Маралов, - неизбежно  должно  соответствовать  что-то  духовное,
сущностное... Это и будет данный конкретный Бог - нечто, неявно  вмещающее
в себя  все  остальное...  Маралов  незаметно  уснул.  Потом  проснулся  и
засуетился Петя - он  уже  опаздывал  на  актив  в  другом  конце  города.
Проводив его до дверей, Маралов пошел обратно, и тут,  в  мутном  утреннем
полусне,  когда  он,  сидя  на  кровати,  стаскивал  брюки,  его  настигло
невероятно ясное понимание - такое, что, испытав  его,  он  даже  не  стал
окончательно  раздеваться,   а   оглушенно   повалился   на   простыни   и
воспользовался пьяной способностью мгновенно  засыпать.  Прошло  несколько
часов тяжелого сна, во время которого это  понимание  не  рассосалось,  а,
наоборот, как пущенный с откоса снежный ком, обросло рыхлым коконом страха
и безнадежности.
- Ухряб! - вдруг сказал Маралов. Ну, да, все  дело  в  этом  слове  -
именно оно родилось из утренней вспышки ясности, и именно оно было  сейчас
в центре темного внутреннего образования.
"А  что  значит  -  "ухряб"?  -  подумал  Маралов,  с  гримасой  боли
поворачиваясь к стене. - Ухряб. Ничего не значит".



 3

Порядок  был  наведен,  и  похмелье  прошло.  Маралов  вглядывался  в
зеркало, зачесывая поперек головы длинную пегую прядь  и  думая,  что  так
причесываться, в сущности, крайне нелепо - мало того  что  все  видят  его
плешивость, так все еще видят и то, каким жалким способом он  пытается  ее
скрыть. Шевеление в душе вроде попритихло и  только  иногда  напоминало  о
себе этим бессмысленным словом, выбрасывая его  внезапно  на  поверхность.
Поправив галстук (пиджак и галстук он  надел,  чтобы  защититься  от  этой
непонятной внутренней западни), Маралов пошел на кухню.
Проходя по коридору, он вдруг схватился  за  грудь  и  прислонился  к
дверце  стенного  шкафа  -  квартира  резко  качнулась,  некоторое   время
продержалась в  наклоненном  состоянии  и  медленно  вернулась  в  обычное
положение.  Маралов  твердо  знал,  что  каким-то   образом   только   что
происшедшее было связано с ухрябом.
- Что ж это такое, а? - вслух спросил он.
- Ух-ряб-зз... - Ух-ряб-зз... - пробило на стене.
Убедившись, что пол больше не качается, Маралов решил  повременить  с
обедом и часик-другой почитать  что-нибудь  художественно-приключенческое.
Он прошел в комнату, наугад взял из шкафа серенькую, с кружком на корешке,
книгу и открыл ее, как это обычно делал, на  странице  своего  возраста  -
шестьдесят восьмой. (Перед этим Маралов посмотрел,  сколько  еще  осталось
жить, и увидел: двести двадцать восемь. Стало спокойно.)
"...вкручиваясь  в  раскаленный  воздух.  Рябая   гладь..."   Маралов
хмыкнул. Как это так - рябая гладь? Он снова пробежал глазами по строке  -
и вдруг всем своим пытающимся расслабиться  существом  налетел  на  ухряб,
разделенный точкой.
"К черту, - подумал Маралов. - Надо читать  классиков".  Он  встал  с
дивана, вернулся к шкафу и выбрал другую книгу, с  золотыми  полосками  на
корешке.
"...вот-с,  умял  двух  рябчиков,  да  еще..."   Маралов   театрально
засмеялся  и  сделал  руками  жест   веселого   недоумения,   тоже   очень
театральный.
- Привяжется какая-нибудь чушь - громко сказал он книжному  шкафу,  -
так человек и с ума может сойти. Если, конечно, слаб духом.



 4

Не раз еще в тот день Маралов остро ощутил враждебность судьбы.
Удивительная мерзость произошла в кинотеатре -  казалось,  уж  там-то
вовсе неоткуда было взяться ухрябу - и на тебе; на  стене  -  картина,  на
картине - рябина, а по бокам два подсолнуха. Так  что  справа  ли  налево,
слева ли направо - ухряб сидел в  засаде  и  недобрым  глазом  смотрел  на
Маралова. И как замаскировался! Не будь Маралов начеку...
Выйдя из кинотеатра  на  улицу,  Маралов  прошел  полсотни  метров  и
оказался у магазина. "Надо было мяса купить,  -  подумал  он,  -  наделать
котлет на праздники". Войдя в мясной отдел,  он  увидел  мужчину  в  белом
колпаке,  который,  коротко  поглядев  ему  в   глаза,   поднял   большой,
спортивного вида, топор.
- У! - выдохнул он.
- Хряб! - вонзился топор в доску. И голая, мертвая нога -  быка,  что
ли, - разделилась надвое. Зажав рот, Маралов выскочил на  улицу  и  быстро
пошел к остановке. По дороге он  заметил,  как  на  другой  стороне  улицы
несколько солдат-стройбатовцев в серых ордынских  подшлемниках  крепят  на
стене  дома  большущий  плакат.  На  плакате  была  нарисована  девушка  в
кокошнике, с детскими глазами и  развитой  грудью;  ее  выпяченное  правое
бедро огибала надпись:

   Успеха участникам ХI международного фестиваля
 за Разоружение и Ядерную Безопасность!

И хоть Маралов и не заметил во всем этом никакого ухряба, все равно у
него осталось четкое чувство, что тот присутствует и на плакате, и в  этих
солдатах, и даже в октябрьском небе над головой.
Надвинув поглубже шляпу и отворачиваясь от ветра он засеменил домой.



 5

За последние два дня ухряб из маленькой щелочки внутри превратился  в
бездонную и безграничную пропасть над которой Маралов висел,  цепляясь  за
крохи уже не здравого смысла, или, скажем, разума, -  а  просто  некоторой
остаточной неухрябности. То, что ухряб глядел отовсюду, уже не удивляло  -
удивляло скорее то, что внутри еще оставалось что-то другое.
Маралов пробовал размышлять, почему ухряб не был заметен раньше, -  и
быстро нашел ответ. Все вокруг, без сомнения, было точно так же  пронизано
и наполнено ухрябом - и два дня, и пять лет назад, задолго  до  прозрения.
Но тогда ухряб не мог попасть ему в душу,  а  раз  его  там  не  было,  не
замечался и внешний ухряб, такой безмерный и грандиозный.
"Ведь заметить, - думал  Маралов,  -  понять  что-то  про  окружающий
конкретный мир или про другого конкретного  человека  можно  только  одним
способом - увидев в нем что-то, что уже есть у тебя внутри..."
До своего сна, до того, как  это  что-то,  мелькнув  сначала  неясной
точкой где-то на периферии души, вдруг с ужасающей скоростью  понеслось  к
самому центру личности и лопнуло там,  превратившись  в  ухряб  и  осветив
внутренний мир Маралова тусклым красным мерцанием, - до этого сна  Маралов
видел воздух как воздух, асфальт  как  асфальт  и  так  далее,  теперь  же
оказалось что все вокруг - просто форма, в которой временно застыл  ухряб,
- так же, как бронза остается той же бронзой, отливаясь и в солдатика, и в
крестик, и в памятник Кирову. Итак, огромный, безмерный ухряб, а в  центре
- просвеченный ухрябом Маралов, осознающий, что самое главное для  него  -
удержаться от понимания того, что и он, в сущности, тоже ухряб.

 
в начало наверх
Сколько ж я так протяну-то? - с тоской подумал Маралов и ничего не смог ответить себе на этот вопрос. Надо отвлечься - заняться работой. Работа, слава Богу, была - отвечать на письма трудящихся в журнал "Вопросы методологии", где Маралов, чтоб не чувствовать себя окончательным пенсионером, сидел на договоре. Стопка нераспечатанных писем как раз ждала на столе; Маралов наугад взял конверт, исписанный косым детским почерком, и вскрыл. "Дорогая редакция! - прочитал он. - Я очень люблю ваш журнал и все время его читаю. Особенно мне понравилась статья М.Столповского о мертвых космонавтах. Сейчас я закончил десятый класс и все думаю - зачем я живу на свете? И не понимаю. Пожалуйста, ответьте мне на этот вопрос. Коля М. г.Сестрорецк." "Нормально, - прикинул Маралов, - и всегда уместно. Напутственное слово канает в любой номер. Допустим, одна колонка - это страницы полторы... Главное - без официоза, интимно". Маралов сел за машинку и вставил в нее чистый лист. "Меня, признаться, надолго заставило задуматься твое письмо, Николай. Ты, судя по тому, что сообщаешь о себе, еще очень молод - а уже чувствуется в твоем тоне какая-то усталость, расхоложенность - и это пугает. Может быть, это мне показалось - тогда извини. Теперь по существу твоего письма. Видно, что ты всерьез размышляешь над жизнью, задавая себе вопрос, над которым всегда бились лучшие умы человечества. К сожалению, здесь вряд ли существует простой и однозначный ответ (хотя его и пытались в свое время дать многие религиозные и философские учения). Может быть, человек отвечает на этот вопрос всей своей жизнью, и только в самом ее конце начинает понимать, зачем он жил и какой в этом смысл... Для чего же все-таки мы живем? Да для того, чтобы каждое утро радоваться свежему дыханию утра..." "Нет, так не пойдет, - подумал Маралов, - как это так: "каждое утро радоваться дыханию утра..." Некрасиво". "...свежему дыханию ветра, солнцу, прекрасным человеческим лицам; своему делу, которое обязательно должно приносить радость. Мы живем для того, чтобы по вечерам смотреть на звезды в темном небе и думать о той безмерности, крохотной частичкой которой мы являемся; мы живем для того, чтобы любить и быть любимыми, чтобы быть счастливыми и дарить счастье другим. Мы живем для того, чтобы разгадывать тайны вселенной и оставлять знания нашим детям, для того, чтобы..." - Достучу после "Времени", - решил Маралов. 6 ...Обращая внимания на дождик пополам со снегом, сходятся к центру города. Бодрое, хорошее сегодня у людей настроение. День добрый! - мглистым ноябрьским вечером говорило на кухне радио. "Ну и дался же им этот ухряб", - с тоской подумал Маралов. Окончательно он вот как ощущал свое положение: стоит на нижнем ухрябе, а сверху, плитою пресса, медленно спускается другой ухряб; сам Маралов жив до сих пор только потому, что не соглашается признать себя ухрябом, хоть и понимает, что это нечестно. - В таких ситуациях не нужно бояться взглянуть правде в глаза. И конечно, нужно помнить все хорошее, что было. Об этом и поет группа "Дюран Дюран", - заключило радио. - Ухряб! Ухряб! - крикнул Маралов, вскакивая с табуретки и кидаясь к репродуктору. - Ухряб! Ухряб! Заткнувшись наконец, репродуктор повис на одном гвозде. Маралов перевел дух. Самым главным для продолжения существования было сохранить баланс между верхним и нижним ухрябом, или, может быть - между внешним и внутренним. Ухряб, заключенный в словах из радио, чуть было не нарушил этого равновесия - но от страха, в момент балансирования на самом краю распада, сознание Маралова мгновенно выработало простой и ясный план. Дело было в том, что ухряб хоть и поглотил весь видимый мир, но еще не выявил своей подлинной сущности. А у Маралова давно уже возникло основанное на некоторых мелких наблюдениях подозрение, что никакого ухряба никогда и не было, - на самом деле существовало нечто другое, и в тот момент, когда оно ворвалось к нему в душу, оно проделало в ней дыру, из которой весь Маралов вытек бы, как молоко из бракованного пакета, не заткни он брешь. Ухряб - это было, во-первых, звуковое, во-вторых - буквенное и, в-третьих - смысловое сочетание, служившее для закрывания дыры. (Борт "Титаника", пропоротый айсбергом, и всякая дрянь, затыкающая пробоину; в машинном отделении ухряб - это промасленная ветошь, в пассажирском - постельное белье, смокинги и платья, и так далее.) Ухряб - не что иное, как символ, конкретный, отдельно взятый символ, - думал Маралов, надевая пальто и закутывая горло шарфом цвета хозяйственного мыла. - И вскрыть его надо с помощью самого этого символа, то есть ухряба. Да и исторический опыт свидетельствует, что один ухряб уничтожается с помощью другого, создаваемого на его месте. - Сейчас узнаем, - шептал Маралов, запирая квартирную дверь и спускаясь к лифту, - сейчас узнаем, что там прячется... Маралов знал, что там прячется нечто нестерпимое, нечто такое, присутствия чего он не мог вынести даже секунды, - и теперь собирался зайти к этой нестерпимости как бы со спины, поглядеть на нее хоть одним глазом. 7 Такси остановилось быстро. Маралов сел на переднее сиденье, поглядел на шофера и даже вздрогнул от отвращения: у того между усов шевелился нежно-розовый раздвоенный ухряб. Зашевелившись, он растянулся сразу во все стороны, за ним мелькнуло что-то влажное, и Маралов услышал: - Далеко? - Ухряб, - тихо ответил Маралов, как и предусматривал его план. - Тут рядом, - сказал водитель - понятие растяжимое. Где - тут рядом? - Ухряб, - произнес Маралов с чуть другой интонацией. - Прямо... - задумался водитель, - до самого конца? - Ухряб! - испуганно выпалил Маралов. Слова таксиста его смутили. - Угу так угу, - пробормотал водитель. - Вот только кричать не надо. - Он явно обиделся. Улица понеслась навстречу - улица для водителя, а для Маралова - известно что: имевшее по бокам отдельные вертикальные ухрябы серого цвета, на которых горели другие - желтые и квадратные. 8 - Тут? - недружелюбно спросил водитель. Маралов поглядел вперед. Перед ним был словно конец города - асфальтовая дорога, поднимаясь, упиралась в сугроб, за которым, по всему чувствовалось, ее уже не было - там начинался уклон в другую сторону, и из-за снежного гребня торчали только хилые верхушки деревьев. Маралов молча протянул водителю пятерку. Тот, не включая света, начал монотонно шуршать бумажками - при этом контур его головы сливался с подголовником сиденья, а из радио неслись какие-то жуткие завывания. Маралов испугался - вдруг таксист ограбит? Но тут же почувствовал, что его испуг совсем не настоящий и не страшный по сравнению с тем, как он сам может сейчас напугать таксиста. - Да ты не ищи, голубок, бог с ним, - вкрадчиво сказал он. - Ты послушай-ка лучше, что я тебе расскажу... Когда крик таксиста стих где-то за домами, Маралов вылез из машины и пошел вперед, прямо по снежным заносам. Деревья, ударив ветвями по лицу, пропустили - Маралов даже не стал нагибаться за сбитой с головы шляпой. Впереди лежало поле, покрытое заснеженными буграми и ямами, а с ближайшего бугра на него глядел ухряб в виде небольшой собаки. - Иду! - Маралов помахал ей рукой. - Сейчас... Каким-то образом он чувствовал, что постепенно приближается к тайне, спрятанной за странным словом. Проваливаясь в снег, он шел вперед и эта уверенность росла. Собака увязалась за ним, привлеченная решительностью его походки. Увиденное и понятое давней пьяной ночью начинало закипать в душе, как вода в кастрюле, а понятие "ухряб" стало как бы крышкой - подняв ее, можно было все мгновенно осознать, если, конечно, не бояться возможных ожогов. Размашисто шагая по рытвинам и не обращая никакого внимания на забившийся в ботинки снег, Маралов начал размышлять о возможном смысле слова. С такой точки зрения он никогда раньше не рассматривал проблему, и сама новизна и легкость, с которой ему думалось об ухрябе, свидетельствовала о близости разгадки. "Ухряб", - раскладывал Маралов, - "хребет" и "ухаб", наверно так. Или..." "Или" уже не понадобилось. Маралов увидел ухряб сам по себе. Разумеется, все остальное - небо, снег, деревья - тоже было ухрябом, но как бы скрытым, принявшим другую форму, - а здесь был ухряб-сырец, находящийся в своем изначальном виде - это была длинная заснеженная яма с двумя довольно высокими, в половину мараловского роста, обледенелыми хребтами по краям. Уже зная, что делать, Маралов побежал вперед, по дороге расстегивая пальто, стряхивая с ног ботинки и заливистым смехом отвечая на сумасшедший лай вертящейся под ногами собаки. Расстояние было небольшим, - и было в этой пробежке что-то от последних шагов олимпийского факельщика перед огромной факельной чашей: чем она ближе, тем торжественней и медленней шаг, тем неизбежней самое главное. Маралову пригрезились все бесконечные трамваи, автобусы и электрички, самолеты и прогулочные катера, привезшие его сюда, вся обувь, изношенная на пути к этому месту, все возникавшие когда-то мысли по поводу того, как удобней и комфортабельнее достичь этой временной и пространственной точки, все те разумные и серьезные объяснения происходящего, которые нормальный взрослый человек наклеивает на каждый поворот своей жизни, - словом, вспомнилось очень многое. - У-у-у-х-р-я-я-я-я-б! - подняв лицо к небу, закричал Маралов. А затем решительно, с размаху, повалился в яму и, как сбрасывают покрывало с памятника, отбросил ненужное большое слово, приготовясь увидеть то, что за ним. Нашли его через два дня - лыжники, по торчащему из снега красному носку.

ВВерх