UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

    Вячеслав РЫБАКОВ

   ДОМОСЕДЫ




- Опять спина,  -  опрометчиво  пожаловался  я,  потирая  поясницу  и
невольно улыбаясь от боли. - Тянет, тянет...
- Уж молчал бы лучше, - ответила, повернувшись, жена. -  Вчера  опять
лекарство не принял. Что, скажешь - принял?
- Принял, не принял, - проворчал я. - Надоело.
- Подумать только, надоело. А мне твое нытье надоело. А мне  надоело,
что ты одет, как зюзя. Хоть бы для сына подтянулся.
- Злая ты, - я опустил глаза и с  привычным  омерзением  увидел  свой
навалившийся на шорты, будто надутый живот.
Жена кивнула, как бы соглашаясь  с  моими  словами,  и  вновь  сквозь
сильную линзу уткнулась в свой фолиант, - ослепительный свет утра,  бьющий
в распахнутые окна веранды, зацепился за серебряную искру в ее волосах,  и
сердце мое буквально обвалилось.
- А у тебя еще волосок седой, - сказал я.
С девчоночьей стремительностью жена брызнула к зеркалу.
- Где? - она вертела головой и никак не могла его заметить. - Где?
- Да вот же, - сказал я, подходя, - не суетись.
- У, гадость, - пробормотала жена; голос ее был жалобный  и  какой-то
брезгливый. - Давай, что уж...
Я резко дернул и сдул ее волос со своей ладони - в солнечный  сад,  в
птичий гомон, в медленные, влажные вихри запахов, качающиеся над  цветами.
Жена рассматривала прическу, глаза ее были печальными; я  осторожно  обнял
ее за плечи, и она, прерывисто вздохнув, отвернулась наконец от зеркала  и
уткнулась лицом мне в грудь, - очень славная женщина и очень странная,  но
- как я ее понимал!
- Спасибо, - сказала она сухо и отстранилась. -  Глаз  -  алмаз.  Чай
заваришь? Сынище, наверное, скоро встанет.
Я заварил свежий чай покрепче и вышел, как обычно, потрусить в холмах
перед завтраком; скоро шелестящие солнечными бликами сады остались справа,
слева потянулись, выгибаясь, отлогие травянистые  склоны,  все  в  кострах
диких маков; я уже различал впереди,  над  окаймлявшими  стоянку  кустами,
белую крышу машины сына; я миновал громадный старый  тополь;  вот  лопнули
заросли последнего сада, встрепенулся ветер, и мне  в  лицо  упал  голубой
простор - и Эми, сидящая перед мольбертом у самого прибоя.
Наверное, я выглядел нелепо и гротескно;  наверное,  я  топотал,  как
носорог; она обернулась, сказала: "Доброе утро" - и, как все мы  улыбались
друг другу, безвыездно  живя  на  острове  едва  не  три  десятка  лет,  -
улыбнулась мне, эта странная и славная женщина, которую я,  казалось,  еще
совсем недавно так любил. Она страстно, исступленно искала красоты, -  она
то писала стихи, то рисовала, то пыталась играть на скрипке или клавесине,
и всегда, сколько я ее помню, жалела о молодости: в двадцать пять - что ей
не восемнадцать, в сорок - что ей не двадцать пять; до сих пор я волок  по
жизни хвост обессиливающей вины перед нею  и  перед  женою,  словно  бы  я
чего-то не сумел и не доделал, чем-то подвел и ту и другую.
- Доброе утро, - ответил я.
- Правда же? Чудесное! А к тебе мальчик прилетел?
- Залетел на денек.
- У тебя замечательный мальчик, - сообщила она мне и  указала  кистью
на машину: - Его?
- Его.
- Знаешь, - она смущенно  улыбнулась,  опуская  глаза,  -  тебе  это,
наверное, покажется  прихотью,  капризом  одинокой  старухи,  выжившей  из
ума... но, в конце концов, мы так давно и так хорошо дружим,  что  я  могу
попросить тебя выполнить и каприз, ведь правда?
- Правда.
- Он мне очень мешает, этот гравилет. Просто давит отсюда,  сбоку,  -
такой мертвый, механический, навис тут... Понимаешь? Я не  могу  работать,
даже руки дрожат.
- Машина с вечера на этом месте. Ты не могла сесть подальше, Эми?
- Нет, в том-то и дело! Ты не понимаешь! Здесь именно та точка, точка
даосской перспективы, больше такой нет!  Она  уникальна,  я  искала  ее  с
весны, тысячи раз обошла весь берег...
Наверное, это была блажь.
- Ты не попросил бы сына переставить гравилет - хотя  бы  вон  за  те
тополя?
- Парень спит еще, - я пожал плечами и вдруг  опрометчиво  сказал:  -
Сейчас я отгоню.
- Правда? - Эми восхищенно подалась из шезлонга ко мне.  -  Ты  такой
добрый! И не думай, милый, это не блажь.
- Я знаю.
- Я буду очень тебе благодарна, очень. Я ведь понимаю - сегодня  тебе
особенно не до меня, - она вздохнула, печально и  покорно  улыбаясь.  -  А
сколько, наверное, у твоей подруги радостей и хлопот!
Нечто выдуманное, привычно искусственное чудилось  мне  в  каждом  ее
слове - но нельзя же было ей не помочь, хотя я уж лет  тридцать  не  водил
машину; я двинулся к гравилету, но Эми грустно сказала:
- А я... Ах. Я еще могу любить, но рожать - уже нет...
Я остановился. Все это звучало скорее претенциозно, нежели  искренне,
скорее банально, нежели красиво, это годилось бы в двадцать лет, но  не  в
пятьдесят; мне было жаль эту женщину - но меня тошнило.
- В свое время ты мне говорила то же самое наоборот, - проговорил  я.
- Любить - уже могу...
Она бессильно, чуть картинно  выронила  кисть,  тронула  уголки  глаз
суставом указательного пальца.
- Я всегда... всегда знала, что этим  испортила  все,  -  пролепетала
она. - Только потому ты и позволил мне уйти... Сейчас я заплачу,  -  голос
ее и впрямь был полон слез. - Почему ты меня не заставил?
- Я его перегоню, - ответил я.
Гравилет был красив - стремительный,  приземистый,  жесткий;  правда,
быть может, чересчур стремительный и жесткий  для  нашего  острова  с  его
мягким ветром, мягким шелестом, мягкой лаской моря; возможно, это  была  и
не вполне блажь; так или иначе, я обязан был выполнить просьбу  Эми,  хотя
это, по-видимому,  обещало  оказаться  более  трудным,  нежели  я  полагал
сначала.
Я коснулся колпака, и сердце мое сжалось, это было как  наваждение  -
непонятный, нестерпимый страх; я  не  в  силах  был  поверить,  что  смогу
откинуть колпак, положить руки на пульт, повиснуть в воздушной  пустоте...
но что тут было невероятного?.. но, может, все же лучше дождаться  сына?..
но я оглянулся, и Эми помахала мне рукою... я был омерзителен себе, но  не
мог перебороть внезапного ужаса - тогда, перестав бороться с ним, я просто
откинул  колпак,  просто  положил  руки  на  пульт,  гравилет  колыхнулся,
повинуясь истерической дрожи противоречивых моих команд; чувствуя, что еще
миг - и я не выдержу, я закричал и взмыл вверх; ума не приложу, как  я  не
врезался в тополя, я не видел, как миновал  их;  машина  ударилась  боком,
крутнулась, выбросив фонтан песка, замерла - хрипя, я вывалился  наружу  и
отполз подальше от  накренившегося  гравилета.  Все  же  я  справился.  Со
стороны, вероятно, выглядело очень смешно, как я на четвереньках  бежал  к
воде, но меня никто не видел, и, поднявшись, на дрожащих ногах я  вошел  в
воду по грудь; вода меня спасла.
Блистающая синева безмятежно цвела медленными цветами  облаков,  море
переполнено было колеблющимся жидким светом. Казалось, мир поет; в  тишине
отчетливо слышалась  мерная,  торжественная  мелодия,  напоминающая,  быть
может, молитву  жреца-солнцепоклонника,  мага,  иссохшего  от  мудрости  и
горестного всезнания...
Я плеснул себе в лицо соленой водой.
...Обратный путь лежал почти через весь поселок, и на каждом  шагу  я
улыбался и здоровался, здоровался и улыбался;  все  мы  знали  здесь  друг
друга, едва ли не пятьсот человек, которым для работы нужны только  книги,
да письменный стол, да телетайп информатория,  да  холст,  или,  как  мне,
синтезатор, - жители одного  из  многих  поселков,  рассыпанных  на  Земле
специально ради тех, кому для работы нужны лишь книги да письменный  стол.
Я не смог бы теперь жить больше нигде.
Лишь дети навещали нас - дети,  родившиеся  здесь,  но  учившиеся,  а
теперь и живущие, в том  мире,  который  читал  наши  книги,  слушал  наши
симфонии, но занимался многим другим. Когда-то поселок напоминал громадный
детский сад...
Сын  уже  проснулся.  С  веранды  слышался  приглушенный  разговор  и
счастливый женский смех; стараясь двигаться беззвучно, я обогнул дом и  по
наружной лестнице проник в свою комнату, потому  что  шорты  действительно
следовало снять, прикрыть драные саднящие колени длинными брюками...
-  Ну  наконец-то,  -  сказала  жена,  с  хозяйским  удовлетворением,
рачительно отмечая изменения в моем туалете. - Мы уж тебя заждались.
- Простите, ребята, - покаянно сказал я. - Встретил Эми на стоянке.
- Ах, Эми, - значительно произнесла жена.
- Сидит, рисует. Представь, попросила перегнать машину со стоянки  за
тополя - дескать, мешает композиции.
Сын широко улыбался.
- Ну и ты? - спросил он.
- С грехом пополам, - засмеялся я и вдруг понял, что сквозь улыбку он
смотрит на меня со смертельным беспокойством.  Меня  будто  обожгло  -  он
знал!.. он что-то знал о моем кошмаре! - Чаю мне, чаю горяченького! - Я  с
удовольствием и гордостью разглядывал его: он-то мог не стесняться, что на
нем лишь короткие шорты в облипочку  и  безрукавка,  завязанная  узлом  на
узком мускулистом животе, - он был стройный, жесткий,  как  его  гравилет,
глазастый - молодой;  и  ведь  подумать  только,  какая-то  четверть  века
промахнула с той поры, как  несмышленый  и  шустрый  обезьяныш  с  хохотом
вцеплялся мне в волосы; какая-то четверть века; века. Века.
Мы  завтракали  и  очень  много  смеялись.  Внука  хочу,  с  шутливой
требовательностью говорила жена, понял? Лучше двух. Сама дура была, родила
одного, таких дур на весь поселок  раз-два  и  обчелся.  Близняков  давай,
уговор? Мам, думаешь, с девушками так легко разобраться? Их знаешь сколько
много? А Леночка, она ведь так  тебе  нравилась,  даже  гостить  приезжали
вместе, целовались тут под каждым кустом... Не следовало  ей  говорить  об
этом столь бестактно, - Лена, младшая дочь Рамона Мартинелли, месяцев пять
назад улетела на один из спутников Нептуна, и сын, навещавший нас  за  это
время четырежды,  выглядел  явно  замкнутее,  чем  когда-либо  прежде;  мы
решили, что у них как-то не сладилось, и он переживает ее внезапный,  едва
ли не демонстративный отлет; из-за фокуса Лены даже дружба наша с  Рамоном
и Шурой, его женою, чуть не разладилась, но оказалось, что их принцесса  и
с ними повела себя резко  -  записала  лишь  одно  письмо  перед  отлетом,
коротенькое, минут на семь, и, даже  не  заехав  попрощаться,  с  тех  пор
вообще будто забыла о стариках. Знаешь, мам, ну просто невозможно выбрать.
Шейх, подыгрывая сыну, с удовольствием ворчала жена. Гарем ему  подавай...
И все подкладывала мальчишке то ветчины, то пирожных, то  пододвигалась  к
нему вплотную, проверяя, не сквозит ли на него из окна. Я слушал их  смех,
их  разговор,  и  он  непостижимым   образом   укладывался   на   мелодию,
подслушанную мною у мира сегодня; они словно бы пели, сами  не  подозревая
об этом. Самоходный очистной комплекс - это, мам, еще тот подарочек.  Нет,
не по самому  дну.  Средиземное  кончаем,  осенью  все  звено  перейдет  в
Атлантику...
Было уже сильно за полдень, когда мы поднялись наконец из-за стола, и
тут сын спросил, есть ли у меня что-либо новое, а когда я кивнул, попросил
наиграть.
Наверное, это действительно  была  плохая  соната.  Я  делал  ее  без
особого удовольствия, и играл теперь тоже  без  удовольствия,  со  смутным
беспокойством, не в силах понять, чего мне в ней недостает;  она  казалась
мне бегом на месте, рычанием мотора на холостом ходу  -  но  это  ощущение
безнадежной неподвижности было у меня от всей нашей жизни, в первую голову
- от самого себя; мне чудилось, будто я чего-то жду,  долго  и  стойко,  и
музыка лишь помогает мне скоротать время;  я  словно  бы  ехал  куда-то  и
должен же был наконец доехать,  -  я  заглушал  это  чувство  исступленным
метанием в невероятно сложном лабиринте кровяных  вспышек  и  болезненных,
почти человеческих вскриков; я знал наверное, что никуда не приеду, и  нет
никакого смысла в этом извилистом потоке  организованного  света  и  шума,
пусть даже его называют музыкой, - все  равно  молодой  мужчина  с  цепким
взглядом и сильными руками,  слушающий  теперь  меня,  никогда  больше  не
ухватится за мои пальцы и не позовет в холмы ловить  кузнечиков,  и  будет
прав, ибо его дела куда важнее моих; все равно мать этого мужчины  никогда
не сможет меня уважать, и будет права, ибо с самого начала я оказался не в
силах вызвать в ней уважение; все равно ни одна женщина больше  не  скажет
мне "люблю", и будет права, ибо я никогда  не  решусь  позвать  ее,  боясь
очередной вины, боясь предать уже трех; все равно у меня  не  будет  новых
друзей, ибо душа моя не способна создать ничего  нового;  эта  скованность

 
в начало наверх
собой, эта обреченность на себя доводили меня до исступления, мне хотелось все взорвать, сжечь, и я давил на неподатливую педаль "крещендо" так, что стрелки на шкалах трепетали подле ограничителей, - вот о чем я думал, играя сыну свою сонату, и вот о чем я думал, когда ускользнули последние отзвуки вибрирующего эха, погасли холодные мечущиеся огни и наступила тишина. - Такие цацки, - сказал я и откинулся в кресле. - Потрясающе... Что-то итальянское, да? - Верно, я немного стилизовал анданте. Заметно? - Очень заметно, и очень чисто. Эти зеленые всплески - как кипарисы. - Усек? - удовлетворенно хмыкнул я. - Знаешь, была даже мысль в Италию слетать. - И что же помешало? - спросил сын с улыбкой, но мне вновь почудилась настороженность в его глазах. - Да ничего. Не собрался просто. Собственно, что там делать? Про пинии Рима все до меня написали. - Действительно! - облегченно засмеялся он. - Респиги, да? - Молодец. Память молодая... Так что, понравилось, что ли? Он помедлил, прислушиваясь к себе. - Пожалуй... Только зачем ты так шумишь? Сердце мое сжалось. - Все вокруг так... - я запнулся, подыскивая слово, - так бессильно... не знаю. Хочется проломить все это, чтобы чувствовать себя человеком. Вышло искусственно? - Нет, очень мощно! Просто... приходишь домой усталый до одури, и хочется чего-то нежного, без надрыва и штурма, чтобы, - он усмехнулся, - чувствовать себя человеком. Мы посмеялись. Потом я опрометчиво сказал: - Я по характеру... ну, космонавт, что ли... - Космонавт?! - он резко выпрямился в кресле, реакция его была куда сильнее, чем можно было ожидать. Я замахал руками. - В том смысле, что чего-то энергичного хочется. А жизнь вывернула совсем на другую колею. На остров этот сладкий. Я тебе не рассказывал, как подавал в Гагаринское? - Нет, - медленно проговорил он. - Стеснялся, наверное... Разумеется, не прошел. Но был такой грех в ранней молодости. Бредил галактиками... Когда начались работы по фотонной программе, чуть с ума не спрыгнул от вожделения, все сводки, до запятых, помнил наизусть. А теперь, хоть убей, даже не знаю, чем они там занимаются на Трансплутоне. - Вот, значит, в чем дело, - с какой-то странной интонацией произнес мой сын. Стена меж нами только толще сделалась от моей болтовни; наверное, со стороны я был смешной и жалкий; лучше бы сын зевал, скучал, не слушал, - нет, он слушал внимательно, и что-то творилось в его душе, но мне чудилось страшное: будто в каждом моем слове он слышит не тот смысл, который пытаюсь высказать я, и каждое слово, которое он сам произносит, значит для него совсем не то, что для меня, - мы были так далеки, что нам следовало говорить лишь о пустяках. - Ладно, - сказал я. - Пошли, что ли. Мама уж заждалась. - Погоди, - сказал сын смущенно. - Знаешь что? Сыграй, пожалуйста, вокализ. "Вокализ ухода". Он был написан очень давно, почти за год до рождения сына; жена тогда сообщила мне обычным, деловитым своим голосом, что полюбила другого и он зовет ее и ждет; к тому времени я уж понял, что мне не сделать из нее человека, которого я, хоть и не встречал никогда, люблю, - и я сделал, по крайней мере, ее голос таким, какой мог бы любить, каким она, по моим понятиям, должна была бы сказать мне то, что сказала: печальным, нежным - призрачно-голубым; с тех пор она совсем перестала принимать меня всерьез, хотя почему-то не ушла; оказалось, мне приятно касаться полузабытого ряда "вокс хумана", извлекать те звуки и светы, которыми я очень давно - в последний раз - надеялся все переменить; я стал играть медленнее, мне жаль было кончать; едва ли не вдвое дольше обычного я держал финальный, алмазный стон, похожий на замерзшую слезу, - стон невиновности, кающейся в своей вине, - но иссяк и он; чувствуя болезненно-сладкое изнеможение, я обернулся к сыну и, увидев слезы на его глазах, с удивлением подумал, что когда-то, очевидно, написал действительно сильную вещь. Мы весь день провели на пляже. Много купались. Любовались острым парусом у горизонта, - Якушев, как обычно, крутился километрах в двух, не отплывая дальше, - он сам рассказывал, какая жуть его берет, когда родной берег начинает пропадать. Потом с гитарой пришла Шурочка Мартинелли; я обрадовался, забренчал, они заплясали, и Шура, маскируясь бесконечными шутками, все пыталась что-то вызнать у сына о Лене. Очень много смеялись. Потом вернулись домой и долго - дольше, чем завтракали, - обедали; еще балагурили, но в глазах жены уже стояла смертная тоска. - Я провожу тебя, - сказал я, когда сын поднялся. - Надо сказать тебе кое-что. - Тогда и я с вами, - заявила жена. - Чего мне тут одной-то куковать? - Не-ет, у нас мужской разговор, - разбойничьим голосом ответил я и лихо подмигнул сыну так, чтобы обязательно видела она. В розоватом небе над поселком, упругими толчками меняя направление полета, реяли медленные, громадные стрекозы. Чуть не доходя до машины, сын остановился и нарушил молчание. - Да, ты ведь что-то собирался мне сказать мужское? Точно он только сейчас вспомнил об этом! Голос у него был чрезвычайно небрежный. - Хочу увидеть остров с высоты, - столь же небрежно ответил я. Я был готов к чему угодно, но он отреагировал пока вполне нормально: - Да у меня же одноместная машина! - Помещусь. Он держался, но я чувствовал, что ударил его по какому-то больному месту, - это было нестерпимо, но у меня не было выхода. Я чувствовал, что если не разберусь сейчас и лишь попусту напугаю сына - он не скоро прилетит к нам вновь. - Отец, да что тебе в голову пришло? Я заулыбался и пошел к машине. С каждым шагом идти становилось все труднее, гравилет внушал мне тот же страх, что и утром, - нет, наверное, еще больший; но странно вот что: раньше такого никогда не было, ведь мы с женой не раз провожали сына до стоянки, целовали, перегибаясь через борт, - впрочем, раньше я подходил к машине твердо зная, что не полечу. Сын догнал меня. Он совсем не умел притворяться, странный и славный мой мальчик, на лице его отчетливо читались растерянность, беспомощность... страх? Тоже - страх? Чего же мог бояться он? Я положил руку на корпус - меня обожгло. - Ну, тогда я один, - попросил я, едва проталкивая слова сквозь комок, заткнувший горло; сердце отчаянно бухало, хотя я еще стоял на земле. - На полчасика. - Н-нет, - пробормотал он. - Одному - это уж... На такой машинке в твоем возрасте - небезопасно, в конце концов! - Утром я летал прекрасно, - сказал я с улыбкой; она, кажется, не сходила с моего лица. - Не хорони меня раньше времени. - Да я не хороню! - выкрикнул он. Продолжая улыбаться, продолжая смотреть сыну в глаза, я влез в кабину; он вздрогнул, сделал какое-то непроизвольное движение, словно хотел удержать меня силой, а затем тихо, но твердо сказал: - Я не полечу. Тогда я опустил пальцы на контакты. Машина задрожала - так, наверное, дрожал я сам, - песок под нею заскрипел, и сын рванулся ко мне; я, улыбаясь, прижался к борту сбоку от кресла пилота и захлопнул колпак; я чувствовал напряжение, с каким сын ищет выход из неведомой мне, но, очевидно, отчаянной ситуации; машина невесомо взмыла метров на семьдесят - перед глазами у меня заметались темные пятна, и тут же сквозь гул крови я услышал голос: - Видишь, тебе плохо! - С чего ты взял? - выдавил я. - Мне хорошо, просто чуть укачивает с непривычки. Выше, выше! Разламывалась от боли голова, но я снова видел и слышал отчетливо; мы поднялись метров на сто и зависли, будто впечатанные в воздух, - горизонт раздвинулся; солнце, громадное, рдяное, плавилось в сероватой знойной дымке, неуловимо для глаза падая за огненный горизонт. На краю пульта прерывисто мерцала тревожная малиновая искорка. Я не знал, что это за сигнал. Я протянул к нему руку. - Что это? - Индикатор высоты, - произнес сын и вдруг испугался, будто сказал что-то запретное, и поспешно забормотал: - Здесь кончается уровень набора высоты, понимаешь, так что подниматься больше нельзя... - По этому бормотанию я и понял, что снова первые его слова имели тайный смысл. - Ах, высоты!! - закричал я, не в силах долее сдерживать вибрирующего напряжения души; рука моя, вопросительно протянутая к индикатору, внезапным ударом смела с пульта ладони сына, другая упала на контакты, и машина, словно от удара титанической пружины, рванулась прямо в синий зенит; перегрузка была ослепительной, до меня долетел из мглы отчаянный вопль: "Не надо!!!" - и в тот же миг еле видные солнце, небо, океан и остров пропали без звука, без всплеска, как пропадает в зеркале отражение. Гравилет стоял. Гравилет стоял в громадном плоском зале. Светящийся потолок. Свет мертвый, призрачный. Бесконечные ряды машин, погруженные в вязкий сумрак. Неподвижность, ватная тишина, как на морском дне. Дрожащими руками я откинул колпак. Пол тоже был мертвым. И воздух. Меня качнуло, я обеими руками ухватился за борт. Несколько секунд мне казалось, что меня вырвет. Но этого не случилось. Тогда я посмел обернуться к сыну. Он скорчился на сиденье, спрятав лицо в ладонях. - Что это? - тихо спросил я. Он молчал. Я осторожно провел ладонью по его голове. Лет двенадцать я не гладил его по голове. Пожалуй, с тех самых пор, как окончился домашний курс обучения, и очень старый, седой человек - инспектор ближайшей школы на материке - увез его учиться. На материке?! - Что это такое? - спросил я, с наслаждением ощущая, как когда-то, тепло его кожи, твердость близкой кости, шелковистость почти моих волос. Он помедлил и, не поднимая головы, глухо ответил: - Звездолет. Я ничего не почувствовал. - Ах вот как, - сказал я. - Звездолет. Мы куда-то летим? - Уже прилетели. Больше трех лет. - Куда же? - спросил я после паузы. Он снова помедлил с ответом. Казалось, произнесение одного-двух слов требует от него колоссального напряжения и всякий раз ему нужно заново собираться с силами. Я отчетливо слышал его дыхание. - Эпсилон Индейца. Я ударил плашмя прозрачный колпак. Громкий хлопок угас в сумеречной пустоте ангара. В отшибленных ладонях растаяла плоская боль. - Долго летели? - Двадцать шесть лет. Я не знал, что еще спросить. - Все хорошо? - Хорошо. Да. И тут меня осенило. - Так это же смена поколений! - Да. - Значит, тот инспектор школы... - Один из пилотов. Они действительно учили нас... - Пилотов... Подожди! А передачи? Мой концерт в Мехико? Мы каждый день... Книги? Фильмы?! - Информационная комбинаторика. Это Ценком. - Ценком? - Центральный компьютер. Он отвечал за надежность моделирования среды. Сын поднял лицо наконец. Это было страшно. Он переживал сейчас такое горе, какого я и представить, наверное, уже не мог. И горе это было - боль за меня? - А ну-ка возьми себя в руки! - резко сказал я. Это выглядело, конечно, нелепо и смешно, как дешевый фарс, - тонконогий пузатый композитор призывал к мужеству звездоплавателя. Но мне было странно весело, точно я помолодел. Сердце билось мощно и ровно. Я был удивлен много меньше, чем должен был бы удивиться. Собственно, я всегда знал это, всегда ощущал все это - ожидание, бешеный полет и сверхъестественное напряжение, пронизавшее неподвижность вокруг; и вот я
в начало наверх
прилетел наконец! - Я должен все увидеть. Он молча поднялся, и мы двинулись, лавируя между машинами; лифт взметнул нас куда-то высоко вверх, мы оказались в коридоре, пошли. Коридор медленно уходил влево. Впереди и слева стена раскололась, выбросив изнутри сноп нестерпимого, ядовито-алого света, и в коридор вышли два человека в блестящих пластиковых халатах до пят и темных очках, плотно прилегающих к коже; из-за очков я не смог понять, чьи это сыновья. Они увидели меня и остолбенели, один схватился за локоть другого. Не замедляя шага, мы прошли мимо, и вскоре стена рядом с нами вновь раскололась. Мой сын сказал: - Вот рубка. Я увидел их планету. Мягкая, тяжелая голубая громада висела в звездной тьме. - Мы на орбите? - хрипло спросил я. - Да. Стена за нами закрылась. Я подошел к пультам, над которыми возносились экраны, опустился в кресло - наверняка в кресло одного из пилотов, возможно от старости уже умершего; я понимал, что мне не следует сидеть в нем, но ноги мои вдруг снова совсем ослабели. - Когда же назад? - спросил я. Сын помотал головой. - Что... н-нет? - Никогда назад, - медленно проговорил он. - Мы - человечество. Два корабля уже идут с Земли следом. - Подожди, - мысли у меня путались; шок проходил, и я начал понимать, что ничего не понимаю. - Подожди. Давай по порядку. Он молчал. - Ну что ты дуришь, - ласково сказал я. Он сел на подлокотник кресла рядом со мною. - Нравится? - Очень, - искренне сказал я. - Там, вблизи, - еще прекраснее. Дух захватывает иногда. На нижнюю часть гигантского туманного шара стала наползать тень. - Ну? - Что тебе сказать... Были отобраны люди с чистыми генотипами, со склонностью к уединению, с профессиями, предполагающими индивидуальный, кабинетный труд. Согласие участвовать дали процентов шесть из них. Еще полпроцента отсеялось за год тренажерной проверки. Остальные составили экипажи кораблей, ушедших к пяти звездам. - Но... подожди, что ты такое говоришь?! - Я почти рассвирепел. - Почему мы ничего?.. - Я не умел сформулировать вопрос, - любая попытка облечь происшедшее в слова делала его настолько диким и невероятным, что язык отказывался повиноваться. - Мы же все знаем... считали... что - на Земле! Он покачал головой. - Да-да... Память о собеседованиях была блокирована, а легкое внушение закрепило уже сложившиеся склонности к замкнутому образу жизни, неприязнь к технике... это оговаривалось сразу и, наверное, отпугнуло многих... Вот почему я так растерялся утром - ведь ты просто не мог поднять гравилет... - Но зачем?! Зачем, ты мне можешь сказать? - Разве ты не понимаешь сам? - устало спросил он. - Чтобы жизнь была полноценной, нужно жить на Земле. - Но пилоты... - Пилоты! Профессионалы в летах! Их было шестеро - и пятерых уже нет... ну что они могли? Только контролировать полет, только руководить... помочь учиться на первых порах... Кто рожал бы детей? Хранил и умножал ценности духа? И не забывай о... о нас. Если родители не живут, а только ждут... - он помолчал. - Ригидная установка на неполноценность бытия и ожидание чудесной, осуществляемой кем-то перемены... - Он качнул головой безнадежно. - Десяток тяжелейших комплексов и маний, поверь, все просчитано не раз и не два. Когда освоим планету, память вам деблокируют, мы уже нашли похожий остров, даже профиль литорали подправили, чтобы совпадение было полным. - А если кто-то не доживет? - Так в чем беда? То-то и оно! Он так и не узнает ни о чем. Всю свою жизнь он прожил полноценно... на Земле, понимаешь? На Земле... Стало совсем темно. - Я часто восхищаюсь вами, - вдруг сказал он. - Более четверти века встречать одних и тех же людей, с которыми не связан никаким общим делом, только близостью жилищ, - и не возненавидеть друг друга, сохранить дружбу, любовь, остаться людьми. Вырастить детей... - Смешно, - выговорил я. - Значит, все, что мы там вытворяем, никому не нужно? Просто чтобы время скоротали от того момента, как родили вас, до смерти. Никому... - Мы для тебя - никто? - тихо спросил он. Я поднялся. - У нас будет своя культура. Понимаешь? Нормальная. Которую вы создавали не штурмуя, а... живя. И ваши внуки... - он запнулся, а потом заговорил с какой-то свирепой, ледяной страстью, от которой голос его затрепетал, как крылья бабочки на ветру, - наши дети - будут учиться у вас! Не только у нас - но и у вас! Там, внизу, когда она станет Землей, эта проклятая планета! Под нами была ночная сторона. Я вдруг заметил, что из глубины ее мерцают смутные сиреневые искры. - Ваши города? Он проследил мой взгляд удивленно, потом горько усмехнулся. - Если бы. Я не стал уточнять. Не имел права. О нас я узнал. А о них... - Я останусь здесь. - Что ты говоришь... - ответил он безнадежно. - Я останусь здесь! - жестко повторил я. - Здесь!! - Папка! - его голос опять задрожал. - Ну что ты здесь сможешь делать? Атмосфера запылала радужными кольцевыми сполохами; я смотрел на разгорающийся день и всей кожей ощущал стремительный и бессмысленный круговой бег давно пришедшего к цели звездолета. - Как вы ее назвали? - Шона. - Странное название. - По имени первого из тех, что здесь погибли. Я задохнулся на миг. Но когда перевел дыхание, спросил лишь: - Первого? - Да, - его лицо как-то вдруг осунулось, обледенело. - Там все довольно сложно... Один из пилотов погиб в первый же месяц. А... а недавно... еще. - Кто? - Лена Мартинелли. До меня дошло только через несколько секунд. Потом я спросил: - Что? Он не ответил. - Она же на Нептун... - я осекся. Сын молчал. - Рамон ведь письмо получил: папа, мама, улетаю на "Нептун-7", новая интересная работа, она же щебетала, как всегда! - Письмо... - проговорил он с презрением и болью. - Записи, отчеты, которые она надиктовывала, - их масса в архиве. Я написал текст, Ценком синтезировал голос. - Ты? Он смотрел мне прямо в глаза. - Конечно. Кто смог бы еще? И буду снова, Шура волнуется. За это теперь всегда буду отвечать я. Я ведь знал ее лучше всех - как говорит, как шутит... - У него задрожали губы, и вдруг я увидел маленького мальчика, брошенного в адскую мясорубку и ставшего ей сродни. - Ну что смотришь так? Смертей не планировали на Земле! А если и планировали, так нас не предупредили о том! А выкручиваться нам! - Он отвернулся, сгорбился, и вдруг я увидел старика. - Она любила твою музыку... Хотела сына, мечтала, что он станет музыкантом, как мой отец. Когда ее хоронили, звучал вокализ... - Мой? "Вокализ ухода"? Подругу моего мальчика хоронили под мое давнее хныканье по поводу того, что благоверная моя вздумала сильнее обычного покрутить хвостом? - Ну хорошо, - с бешенством сказал я. - Прекрасно. С нами они поговорили. Облапошили по всем правилам уважения к человеку... по последнему слову гуманизма. Но вас-то! Вашими судьбами так распорядиться! Ведь вы даже не родились еще, они вас только планировали к рождению, высчитывали вам наши гены! Знай борись со злом, которое навязали, в которое ткнули с младенчества, за то добро, которое не сам себе избрал! - Да разве в этом дело, - тихо ответил он. Мы говорили на разных языках. Я витал среди этических абстракций - он рапортовал о степени продвижения к цели. Кто был прав? Никто - потому что никто не мог ничего изменить. Все - потому что все делали что могли. И тогда я просто опустился перед ним на колени, обнял руками и прижался щекой к его ноге. Мне некого было винить. А ему некого было винить, кроме меня. Только я распорядился его судьбой, отказавшись от памяти, понимания и ответственности ради детской мечты; подарив ему жизнь в искусственном мирке, созданном вовсе не для людей - нет, для выполнения задачи, мирке, само существование которого было нацелено, запрограммировано изначально... А что чувствовали, что испытывали наши мальчишки и девчонки, в двенадцать лет попадая из детства в эту рубку?.. И что думали о нас? Почему не стали нас презирать? Они будут ненавидеть Шону, которая раньше или позже станет им домом, и любить Землю, как любят сказочных голубых принцесс... А что будем любить и ненавидеть мы? Сын поднял меня, как перышко; поставил на ноги. Кажется, он был испуган. - Отец, что ты... Хорошо, что нас не видят, вдруг пришло мне в голову; с запозданием я увидел себя со стороны - пародия на Рембрандта, возвращение блудного отца... Тонкий, прерывистый звук раздался откуда-то слева, прервав мои самоуничижения. Сын сказал: "Прости" - и подбежал к одному из пультов. Не садясь, положил руки на контакты, прикрыл глаза - видимо, считывал какой-то сигнал. Это длилось секунд пять, потом он открыл глаза, перекинул несколько рычажков, наклонился к затихшему пульту, заговорил - будто на неизвестном мне языке. Беззвучно вспыхнул целый ряд дисплеев. Мне захотелось исчезнуть. Сын опять прикрыл глаза, опять был с кем-то на контакте. Минуты две спустя, услышав его приближающиеся шаги, я повернулся к нему снова. Краем глаза я успел увидеть на большом экране стремительно ускользающий к планете смутный силуэт. - Прости, - повторил сын. - Опять биошквал, - у него был виноватый голос. - В Аркадии теперь несладко, нужен был срочный контрпосев... - Мне пора домой, - ответил я. Он долго заглядывал мне в глаза больным, несчастным взглядом. - Пойми. Вид, который прекращает расширять ареал обитания, вырождается, - проговорил он так, словно это все объясняло и оправдывало. - Попросту гибнет. - Я знаю, - ответил я и кивнул, потому что это действительно все объясняло и оправдывало. - Если бы все были такими домоседами, как мы, - я показал вниз, - неандертальцев давным-давно переели бы саблезубые тигры. Я другого не понимаю. Как это я решился тогда? - Ты молодец, - искренне сказал он и застенчиво, неловко тронул меня за плечо. - Я очень счастлив, что... - горло у него вдруг захлопнулось, он сердито мотнул головой. - Вы только не беспокойтесь там. В субботу я уже опять прилечу. В общем-то, самое трудное мы уже сделали. А я подумал: жизнь так устроена, что самое трудное всегда еще только предстоит сделать. Но я не стал говорить этого сыну - он понимал это не хуже меня. Наверное, даже лучше. ...С моря веял теплый широкий ветер; песок был мягким и шелковистым, и, уткнувшись в него лицом, я лежал очень долго. У гравилета мы обнялись - не как отец и сын, но как двое мужчин, соединенных наконец общей целью, общим делом, общим смыслом, - а потом гравилет стал медленно погружаться в небо, я махал ему обеими руками, Венера льдисто пылала в зареве заката, и розовеющий гравилет пропал, встал на свое место в сумеречном ангаре - тогда я упал без сил на прохладный шелковистый песок и лежал очень долго. А потом я шел домой и улыбаясь говорил: "Добрый вечер", а мне улыбаясь отвечали: "Добрый вечер", а я думал: и он захотел лететь, и она решилась на это; на верандах горели лампы, искрилась вокруг них мошкара, доносились звуки транслируемой из Монреаля хоккейной игры... а без нас создавался мир, от красоты которого у наших детей захватывает дух, - и
в начало наверх
только от наших детей зависит, каким он будет... а невообразимо далеко по нашему следу шли еще корабли... Широкоплечий мужчина сидел на лавке перед коттеджем и неторопливо, с удовольствием курил трубку - в сумраке серебрились его седые усы; медовый запах табака смешивался с вечерним ароматом цветов. - Добрый вечер, - сказал я. Он вынул трубку изо рта. - Добрый, добрый. Что-то ты давненько не захаживал. - Сонату кончал. - Когда позовешь слушать? - Не знаю... Новое забрезжило. Что ты-то с Шурой не пришел нынче на пляж? - Да знаешь... бывает. Работалось хорошо, жаль было отрываться... Шура надеялась, девчонка хоть твоему напишет. Нам казалось, она очень любит его. - За что его любить, шалопая. Рамон засмеялся. - Я-то понимаю, что случиться ничего не могло, просто девчонке, как это у вас говорят... вожжа под хвост попала, - произнес он старательно и со вкусом, - но попробуй это Шуре объясни. Может, зайдешь? - Прости, боюсь, моя меня уже заждалась... передавай Шурочке привет, мы обязательно на днях заскочим. И пусть не волнуется попусту - скоро обязательно придет письмо, я уверен. Из коттеджа Эми слышались музыка, смех, какие-то выклики - там отдыхали, и я подумал: а сколько же энергии ушло на то, чтобы донести эту женщину до Эпсилона Индейца, сколько антиматерии превратилось в неистовый свет, разгоняя до субсветовой скорости, а затем затормаживая ее тело, не давшее продолжения? И еще я подумал: но ведь она тоже согласилась тогда? А если рассказать ей? Я усмехнулся: пожалуй, она стала бы гордиться собой еще больше, она любила обманывать ожидания; делать то, что от нее ждут, казалось ей всегда унизительным; пожалуй, она стала бы говорить, что совершила подвиг - отказалась от женского счастья, но не родила детей на заклание звездному Молоху... Но ведь именно выполняя ее нелепую прихоть я поднял себя на дыбы и проник в тайну - случайно ли это, или здесь есть некий парадоксальный смысл? Жена ждала на веранде, где мы ее оставили; казалось, она просто не трогалась с места эти два с половиной часа. - Ты долго, - сказала она, а я подумал: она тоже тогда решилась. - Я уже начала беспокоиться. - Ну о чем тут беспокоиться? Мы поболтали, потом еще искупались чуток... Потом я Рамона встретил, он нас в гости... - Купались? Вечером? А твоя спина? - Знаешь, - я от души рассмеялся, - я про нее забыл на радостях. - Это не годится, - она решительно встала, ушла в столовую и вернулась через полминуты с таблеткой в одной руке и стаканом апельсинового сока в другой. - Выпей-ка. Знаешь, я лишней химии сама не люблю. Но это хорошие таблетки. - Конечно, выпью, - сказал я и выпил. - Так приятно, когда ты заботишься. - Кто о тебе еще позаботится, - вздохнула она и немного тщеславно добавила: - Не Эми же... Как ваш мужской разговор? - Как нельзя лучше. Представь, уговорил его прилететь в следующую же субботу. - Он очень прислушивается к твоим словам. - Это потому, что я мало говорю, - пошутил я. - Разговор касался... Шуры? - с усилием спросила она, не глядя на меня. - И Шуры тоже. И Лены тоже. Успокойся, все в порядке. Она решительно встряхнула головой. - Все же ты напрасно его так задержал. Теперь ему вести машину в темноте. - Он справится, - сказал я, пересаживаясь на пол рядом с женою, и потерся лицом о ее гладкое колено; словно встарь, словно я вновь стал настоящим, у меня перехватывало горло от нежности. Жена с некоторым удивлением посмотрела на меня сверху, а потом, будто вспомнив, что надо делать, положила руки мне на плечи. Я хотел поцеловать ей руки, но она сказала: - Конечно, справится. Такой большой мальчик. Да и кровь в нем твоя, настырная, - пальцы ее чуть стиснулись на моих плечах. - А все равно... - она вздохнула. - Ох, что-то на сердце неспокойно. - Наверное, давление меняется, - сказал я. ЎҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐ“ ’Этот текст сделан Harry Fantasyst SF&F OCR Laboratory ’ ’ в рамках некоммерческого проекта "Сам-себе Гутенберг-2" ’ џњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњЋ ’ Если вы обнаружите ошибку в тексте, пришлите его фрагмент ’ ’ (указав номер строки) netmail'ом: Fido 2:463/2.5 Igor Zagumennov ’  ҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐ”

ВВерх