UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

   Андрей ЩЕРБАК-ЖУКОВ

   Я РИСУЮ...

  стихотворение в прозе



  Чтобы забыть о жаре,
  Нарисую-ка я, пожалуй,
  Хоть снег на Фудзи.
   Кисоку


Я рисую давно, хотя никогда не учился этому специально. Просто  люблю
в свободное время разбросать по клочку бумаги штрихи и линии, выстроить из
них какое-нибудь странное, диковинное существо и  только  потом  осмыслить
его двумерное существование. Неожиданно и приятно рисовать, не задумываясь
заранее о том, что возникнет на листе.  Самому  интересно.  Карандаш,  как
бесшабашный прохожий в большом и  незнакомом  городе,  совершает  движения
туда, куда хочется прямо сейчас, в этот самый миг. Я сам люблю так  гулять
по Москве - вычерчивать неповторимые кривые на асфальте бульваров, улиц  и
переулков. Свобода...
Неплохо получаются у меня пейзажи с  натуры.  Люблю  природу.  Иногда
удается почувствовать, чем живет она, слиться  с  ней  -  войти  в  нее  и
впустить ее в себя. Это жизнь, это всегда радость.
Натюрморт интересен по-своему. Мертвая природа. Долгое путешествие  в
лабиринте неживых, холодных предметов. Плутание,  поиск  чего-то  теплого,
светлого и - наконец - выход!
Словом, рисую я в свое удовольствие. В живописи я дилетант  и  вполне
удовлетворен этим. Вот только одно кажется мне обидным - никак не  выходят
у меня портреты. Изображать кого-то по памяти не удается вообще, как будто
черты лица не живут отдельно  от  человека.  А  если  пытаюсь  рисовать  с
натуры, получается что-то и вовсе странное, ни на кого не похожее...


Я рисую дядю Гришу. Он только из рейса - пыль и масло на его сапогах.
Прямо из коридора, не разуваясь, будто забыв, он  уверенно  и  твердо
прошел на кухню - его любимое место. Пригласил и меня  следом.  Я  сел  на
стул у окна, спиной к оранжевому заходящему  солнцу.  Дядя  Гриша  хлебнул
воды из-под крана, отер рукавом сигаретно-рыжие  усы  и  сел  на  табурет,
старый и ободранный. На стене рядом нарисовался контур его  тени.  Крупная
капля сорвалась из медного крана, булькнула  в  раковину.  Солнечные  лучи
начертили на дверях и стенах волнистые линии.
- Заходи, сосед. Расскажи  что-нибудь  интересненькое  -  ты  на  это
мастак, - сказал мне дядя Гриша и, слегка прикрыв веки,  уперся  плечом  в
стену.
Я начинаю рассказывать одну из тех историй, что в большом  количестве
храню в своей памяти. Мои слова весело льются,  дядя  Гриша  молчит,  а  я
незаметно достаю блокнот, карандаш и пытаюсь рисовать.
Я рисую дядю Гришу большими, грубыми,  шероховатыми  штрихами.  Линии
ломаные, неровные. Это потому что лицо у него такое - скуластое, совсем не
городское. Весь он такой, как будто прямо в степи  из  земли  вырос,  хоть
уже, наверное, лет тридцать живет в городе, водит рефрижератор...
Мой собственный голос как-то странно действует на меня. Наверное я не
могу, как Цезарь, - два дела сразу... Слова  звучат  глуше  и  как  бы  со
стороны, будто уже говорю не я, а кто-то другой, а я отвлекаюсь и  упускаю
линию разговора. Какие-то картины мелькают у меня перед глазами -  неясно,
еле видно, как будто сквозь кальку. Я  не  успеваю  ничего  заметить,  но,
кажется, продолжаю что-то рисовать. Рука сама ведет карандаш, или карандаш
ведет руку, а я даже не вижу листа...
Ну вот, в глазах снова посветлело -  все  прошло.  Я  смотрю  в  свой
блокнот, но там  нет  даже  лица.  То,  что  задумывалось  мной  как  усы,
неожиданно вытянулось в длинные,  ровные  ряды  аккуратных  грядок.  Глаза
потеряли округлость и превратились в окна с отразившимися в них облаками и
солнцем, а морщинки вокруг них - в небольшие,  скромные  ставни.  Брови  и
морщины лба стали крепким, но чуть-чуть грубым скатом  крыши,  потемневшим
от ветров и дождей. А волосы неожиданно пегим клочком  ковыльной  степи  -
каких уж наверное нет давно - разнеслись вдаль, где на  круглом  горизонте
показалась речка.
В целом - славная картина,  достойная  реалиста-деревенщика.  Того  и
гляди, из  домика  выйдет  морщинистая  старушка  в  темном  платочке  или
мордатый  голиаф-механизатор.  Вот  только  непонятно,  к  чему  вдруг   я
нарисовал все это, ведь не видал такого сроду,  да  и  придумать  не  мог.
Вырос я в городе, летом отдыхать ездил только на море - что такое деревня,
знаю исключительно по кинофильмам. Странно...
Дядя Гриша внимательно смотрит на лист. Что-то неуловимое меняется  в
его лице, мелькают искры мгновенных воспоминаний.
- Ой, да  это  же  Светлановка!  Ну,  точь-в-точь...  Такой  я  ее  и
запомнил. А ты разве бывал там? Эх-хе-хей, а сколько лет я там  не  был...
Как ты ее только нарисовал? И дом мой... бывший...
- А хотите, я вам подарю, - я вырываю лист из блокнота, протягиваю.
- Спасибо тебе. Родина все же...


Я рисую Зинаиду Петровну. Тетю Зину.
Она сидит на лавочке, у подъезда, и  разговаривает  с  соседками.  Их
пятеро - кто-то следит за гуляющим внуком, кто-то вяжет  шерстяной  носок,
кто-то просто отдыхает после трудового дня и  рад  возможности  расслабить
взгляд и не смотреть никуда.
Они беседуют. Я затрудняюсь сказать, о чем. Даже  если  бы  мне  было
слышно. Потому что их разговор ни о чем. Вроде бы обо всем -  о  детях,  о
зятьях, о молодежи, о талонах, о цене на картошку, о телевидении,  о  том,
что все плохо, но кое-то все-таки хорошо, иногда даже о летающих  тарелках
- а в общем, ни о чем. Вечером, на лавочке, с соседями каждому человеку  -
независимо от пола и возраста - хочется  поговорить  ни  о  чем.  Это  для
отдыха. После трудового дня.
Я рисую тетю Зину,  потому  что  она  ближе  всего,  и  ее  никто  не
заслоняет. Она сидит ко мне полупрофилем и на меня  не  обращает  никакого
внимания. Это хорошо.
Я прижимаю блокнот к пыльному, шершавому стволу  дерева,  скрывающего
меня, и начинаю рисовать.
В лабиринте грязной коры бегают  муравьи.  Сверху  на  меня  сыплется
мелкий птичий шум, иногда разрезаемый гордым и  резким  криком  грача.  На
другом конце двора слышится лай и  детский  смех.  Эхо  теннисным  мячиком
скачет между домами в прохладном вечернем воздухе.
Тетя Зина - полная, дородная женщина предпенсионного возраста. У  нее
толстые, красные щеки и три подбородка,  маленький,  чуть  конопатый  нос,
выцветшие, когда-то давно голубые, глаза, а под ними  -  отечные  мешки  и
морщины. Крашеные, каштановые волосы собраны в пучок.
Легко касаясь листа карандашом, я  рисую  округлые  формы.  Так,  как
будто леплю снеговика...
Сумерки решительно уплотняются - и вот я уже почти ничего не вижу.  Я
выхожу из-за дерева и приближаюсь к  скамейке,  но  все  равно  ничего  не
разобрать. У меня перед глазами только белые пятна и черные тени,  и  весь
объем двора будто засыпан серым.
Но вот кто-то зажигает лампочку над дверью подъезда, и тетя Зина меня
замечает.
- Летаев, ты что там чертишь? Меня  что  ль  рисуешь?  Ну-ка,  покажи
сюда. А-а-а... Это что - шкаф, да? Понятно... Во! Как раз такую  стенку  я
хочу. Помните, я вам говорила, - это  она  уже  соседкам.  -  Точно-точно.
Правда красивая? По-моему, очень изящная...
Мой рисунок ходит по рукам.
- Дай-ка его мне, - просит тетя Зина, - я мужу  покажу.  Может  купит
где-нибудь. А ты себе еще нарисуешь.
- Пожалуйста...
И только когда листок уже готов скрыться в кармане халата тети  Зины,
я замечаю на нем нарисованный шкаф, тумбочку, столик - в  общем,  какой-то
мебельный гарнитур, видимо импортный. Линии прямые, вытянутые...


Я рисую друга. Мы знакомы уже много лет. Пожалуй,  тут  уж  трудно  в
чем-нибудь ошибиться. Я знаю каждую черту не только лица его, но, кажется,
даже души. Мы знакомы с восьмого класса... Хотя, нет - в  восьмом  мы  уже
стали  лучшими  друзьями.  А  познакомились  намного  раньше  -  в  пятом,
кажется...
Он сидит на кушетке,  скрестив  ноги,  как  тибетский  монах  в  позе
лотоса; его босые ступни торчат в разные  стороны,  и  сам  он  улыбается.
Сколько знаю его, всегда он такой - светящийся изнутри; в сероватых глазах
- блеск, на губах - улыбка.
Он сидит посреди своей странной, на первый взгляд неудобной  комнаты,
похожей скорее на маленький провинциальный музей. Так  кажется  не  только
потому, что на стенах ее тесно висят плакаты и фотографии,  а  весь  объем
заполнен необычными предметами и композициями:  череп  в  темных  очках  и
американской кепке, над ним - собака-марионетка  с  галстуком  и  медалью,
вместо люстры - корабль... Эта комната похожа на музей еще и тем, что  мой
друг почти не живет в ней - он учится в Москве, а  сюда  приезжает  только
летом. И когда его нет, эта комната - будто он сам, будто музей ему, будто
его душа. Мой  друг,  как  и  его  комната,  никогда  не  скрывает  своего
внутреннего содержимого - своих чувств. Но это совсем не значит, что в них
легко разобраться - сам он даже не пытается. Он говорит:
- Нет ничего хуже выясненных отношений. У  них  нет  возможности  для
развития. Я люблю двусмысленность ситуаций, дымку,  легкий  туман,  тонкие
намеки, едва заметные ощущения... Однако терпеть не могу лжи и  скрытности
- это совсем другое дело.
Я не знаю, насколько он прав.
Я только пытаюсь нарисовать его лицо,  как  оно  есть  -  старательно
переношу на лист знакомые черты. Вот нос, глаза, длинные волосы... Но  все
какое-то другое, не его. Нос короче, губы тоньше, глаза большие,  выпуклые
и явно карие - это заметно даже на карандашном рисунке.  Длинные  ресницы,
совсем другой овал лица, темные волосы чуть вьются... Это  девушка,  я  ее
знаю. Друг знакомил нас как-то в Москве...
Друг, как будто заметив мое удивление, слез с кушетки и  заглянул  ко
мне в блокнот. Кажется он ошарашен больше, чем  я.  Он  долго  смотрит  на
лист, потом нерешительно просит:
- Слушай, подари ее мне, а. Раз уж  ты  догадался...  Тебе  зачем,  а
мне... Ты ведь понимаешь. Подари, пожалуйста...
- Возьми, конечно, - я  отдаю  лист  другу  и  начинаю  действительно
что-то понимать.


Я рисую тебя. Ты сидишь у окна, и теплый солнечный свет бабьего  лета
падает на твои волосы. Он путается в их густом лабиринте и, уже отчаявшись
выбраться,  вдруг  отскакивает  на  стены,  радуясь  свободе.  И   радость
последнего света передается нам. Еще секунду назад ты  смотрела  на  меня,
улыбаясь, и вдруг задумалась. Твои глаза  -  похожие  на  два  только  что
срезанных стебелька травы, блестящих от выступившей изнутри влаги -  стали
такими глубокими, что непременно хочется в них заглянуть  и  увидеть  свое
отражение. Именно свое. Хотя, смею ли я мечтать об этом. Откуда мне знать,
кто со дна этих колодцев смотрит на звезды...
Я вдруг понимаю, что совсем не знаю тебя, может  быть,  даже  впервые
вижу. Кто ты мне? И что вдруг я делаю в твоем доме?
Кажется, я все-таки видел тебя когда-то раньше - в одной  из  прошлых
жизней. И вдруг встретил сегодня на улице и поздоровался. Ты удивилась, но
тоже кивнула - видимо вспомнила. И  мы  заговорили.  Потом  мы  гуляли  по
улицам, мостам и скверам - по тем же самым местам, где я  когда-то  бродил
один, бессмысленно и непринужденно.
Я, помню, читал стихи.
Помню, мы пили вино из одного бокала.
И вот я пытаюсь  нарисовать  тебя.  Приглядываюсь,  изучаю,  стараюсь
понять. Я чувствую белую энергию, исходящую от тебя, и  не  могу  оторвать
взгляд, а рука сама собой что-то выводит на белом листе.
Когда же я смотрю в блокнот, мое удивление  льется  через  край,  как
молоко, переполнившее сосуд, в последнем фильме Тарковского. Но  теперь  я
уже все понимаю...
На моем рисунке - я сам.
Я отодвигаю лист в сторону. Ты удивленно  смотришь.  Я  хочу  сказать
тебе все, как есть. Только я не люблю сказанных слов, ведь далеко  не  все
можно ими сказать - это как раз нельзя.
И я говорю только:

 
в начало наверх
- Попробуй нарисовать меня... И ты все поймешь. Мы рисуем друг друга. И все становится на свои места. Мы рисуем друг друга. И вот для нас уже нет тайн. Нет загадок и недосказанностей. Вселенная раскрывается перед нами, как книга. И мы читаем ее каждый день. Мы смотрим сквозь пространство и время. И мы, кажется, что-то видим...

ВВерх