UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

 Борис ШТЕРН

ДОМ




Когда Дом вышел на пенсию, он спустился с небес на  Землю  и  остался
жить в городе у моря. Его прельстили мягкий климат,  взбадривающие  парные
бани из утренних туманов, ласковые птицы и злющие коты, гуляющие по крыше,
а также вид на городские пляжи, где круглые полгода с высоты своего  роста
он мог любоваться живыми женщинами - южными, северными и дальневосточными.
Нравился ему и город - в меру провинциальный,  город  жил  не  спеша,
размеренно, иногда разморенно; современные здания скромно возвышались  над
старинными особняками;  живы  были  и  базары  под  открытым  небом,  куда
привозилось все, что есть на свете съедобного, а население, в  отличие  от
столичного жителя, презирало очереди в магазинах и предпочитало  толкаться
с кошелками на базарах.
Такая жизнь подходила Дому. Он не стремился в пику кому-то  подражать
старинным манерам жизни, просто ему нравились запахи вишневого  варенья  и
жареного картофеля; просто он любил хозяйничать.
Кто он такой, Дом, не вполне  понятно.  Он  происходил  из  семейства
Флигелей, но обстоятельства его рождения окутывала какая-то жгучая  тайна,
какой-то адюльтер. Ясно одно: звали его Домом и он был живым, не в  пример
земным домам.
Он был флегматиком по натуре, а  зимой  над  морем  хорошо  постоять,
посмотреть, подумать; но иногда ему хотелось  вскочить,  хлопнуть  дверью,
сделать что-то такое... - и шумный летний город  тоже  ему  подходил.  Дом
читал книги о стоящих на  рейде  кораблях  с  иностранными  названиями,  о
платанах и бульварах, о развеселых городских жителях. Дому  нравились  эти
книги. Он часто перечитывал их, изучал обстановку и в конце концов решился
на переселение, когда узнал об острой нехватке жилья в городе.
Город звался Отрадой - для ясности.
Как уже говорилось,  Дом  выбрал  место  над  самым  морем  у  нового
фуникулера, принял дряхлый вид - под стать  окружавшим  его  домам,  решил
вздремнуть до  утра,  а  потом  осмотреться  и  обдумать  свои  дальнейшие
действия. Он так и не  заснул,  потому  что  с  удовольствием  разглядывал
разноцветные фонарики на новом фуникулере, а  перед  самым  рассветом  его
внимание отвлек шум у соседней шашлычной - какой-то  гражданин  ломился  в
дверь и слезно просил пива.


Злостный пенсионер Сухов от скуки вставал так рано, как никто  больше
не мог, и не спеша обходил свои владения. Сначала он шел к мусорному ящику
и по обрывкам бумаг пытался определить, кто из  соседей  ночью  нелегально
выносил мусор. Потом он заглядывал в окна своего  личного  врага  инвалида
Короткевича, который почему-то с гордостью представлялся "инвалидом первой
степени". Сухов давно грозился побить инвалиду морду или окна  и  вот  все
похаживал вокруг, примеривался, прицеливался.
Итак, несмотря на теплый май, Сухов вышел во двор в пальто и в зимней
шапке и решил, что он не в тот двор  вышел.  Еще  вчера  они  с  инвалидом
Короткевичем жили по-соседски стеной к стене, стенкой  на  стенку,  славно
ругались, как собаки, и вдруг за одну ночь  между  ними  построился  новый
дом... да какой новый дом! Обшарпанный флигель, будто сто лет здесь стоял,
- будто так и надо.
Сухову захотелось лечь в постель и послать жену за участковым врачом.
Он почувствовал слабость, как после хорошего  скандала.  Но  он  пересилил
себя, пошел к шашлычной и  оттуда  взглянул  на  новый  дом.  Его  взгляду
открылся фасад - два узких окна,  облинявшая  черепица  на  крыше,  кривой
деревянный  балкон,  сквозь  который  проросла  старая  акация.  Остальных
подробностей Сухов не приметил, ему все было ясно и без  подробностей:  он
очень  больной  чем-то  человек,  если,  прожив  всю   жизнь   здесь,   на
Люксембургском бульваре, никогда не видел этот Дом.
Сухов улегся  в  постель,  а  в  это  время  вышел  во  двор  инвалид
Короткевич.
- Раз-два, - сказал Короткевич и стал делать зарядку посреди двора. -
Руки на ширине ног. Не ругай меня ты, мама, что хожу  я  часто  пьяный,  -
запел он, заглядывая в окна Сухову. - Спит, дурак, скоро помрет.
Потом Короткевич увидал новый дом... Он туго сообразил, что  никакого
дома здесь быть не должно, и быстро заковылял домой, но послал жену не  за
участковым врачом, а наоборот - за участковым уполномоченным.
И еще одно утреннее событие - проснулась дворничиха подметать  улицу,
обнаружила новый дом и подняла крик. Выбежал во двор ее зять,  грузчик  из
мебельного магазина, опешил поначалу, но потом, сказав:  "Цыть,  мамаша!",
помчался через Люксембургский бульвар к начальнику жилищного управления.
В полдень встретились во дворе начальник жилуправления Мирзахмедский,
участковый врач и  участковый  уполномоченный.  Они  о  чем-то  беспокойно
говорили, разглядывая новый дом, и  затравленно  озирались  -  к  ним  уже
приближался инвалид Короткевич, хромая больше обычного. а Сухов все не мог
найти свою шапку и потому запаздывал. Комиссия опечатала дверь пластилином
и пустилась наутек, а Сухов и Короткевич  услышали  только,  как  невнятно
бормотал начальник жилищного управления:
- Неучтення жилпло...
Сухов и Короткевич понимающе улыбнулись и  направились  к  неучтенной
жилплощади. У опечатанной двери их поджидал дворничихин зять.
-  Подвезло,  гадам!  -  злодейски  сказал  зять,  тыча   пальцем   в
пластилиновую пломбу. - Если бы моя власть...
Опять понимающе улыбнулись Сухов и Короткевич и  разошлись  по  своим
квартирам: Сухов налево от опечатанной двери, Короткевич -  направо.  Дома
Сухов взял молоток и зубило, а  Короткевич  схватил  ржавый  топор.  Потом
каждый  ударил  по  своей  стене  так,  что  Сухову  на  голову   свалился
собственный портрет, а у Короткевича сломалось топорище.
Через несколько минут Сухов влез сквозь разлом в неучтенный флигель и
у противоположной стены стал поджидать Короткевича.
А вот и он! Выпало три кирпича,  и  в  дыру  просунулась  озабоченная
пыльная голова.
- Ты что это... без  спросу  в  мою  квартиру!?  -  прошептал  Сухов,
удобнее прилаживая в кулаке багетину от упавшего портрета.  -  Двери  тебе
нет?


Дом попытался думать о чем-то своем, но его внимание отвлекала шумная
драка  внутри  и  боль  в  разломанных  стенах.  Не  так   он   себе   все
представлял... он думал, что в него вежливо постучат, он откроет дверь,  и
увидит счастливую семью с детишками;  он  покажет  новоселам  три  светлые
комнаты, кухню, туалет и ванную, проведет на огромный  чердак,  где  можно
сушить белье...  он  надеялся,  что  сумеет  показать  товар  лицом  да  и
незаметно разглядеть своих будущих домочадцев.
От поднявшейся пыли Дом расчихался, а Сухов и Короткевич на мгновенье
перестали драться и обратили внимание на странное подрагивание потолка.
"Ничего похожего не получилось, - подумал Дом. - Как  видно,  первыми
подоспели не те люди".
Инвалид Короткевич в это время колотил  пенсионера  Сухова  в  тесной
кухне. Дом хотел было защитить слабого, но пенсионер, удачно увильнув,  не
бросился наутек, а наоборот - зажал инвалидову голову в дверях и  принялся
его душить.
Дом всякого навидался на своем веку, много говорить  он  не  любил  и
сейчас  знал,  что  не  ошибется.  Он  выругался  по-домашнему  и   чихнул
посильнее. Потолок на кухне рухнул, а Сухов и Короткевич очнулись  вечером
в городской больнице, но в разных палатах.


В жилищном управлении под  председательством  Мирзахмедского  создали
комиссию. Она  бродила  по  рухнувшему  потолку,  заглядывала  в  проломы,
морщила нос и называла дом "аварийным". Постановили: отремонтировать дом в
текущем месяце и вселить в него остронуждающихся в жилье граждан.  Проломы
забили досками и фанерой, дверь опять опечатали и ушли по своим делам.
Весь текущий  месяц  Дом  терпеливо  высматривал  из  окна  ремонтную
бригаду; наконец май истек. Дом понял, что  у  бригады  нет  цемента,  нет
алебастра, нет обоев; что бригада ремонтирует дома на стороне тем, у  кого
все это есть; что Мирзахмедский ничего не может с этой  бригадой  сделать;
что самой бригады вообще не существует.
Он сам сделал ремонт. Нарастил стены и потолок, побелил кухню, достал
с чердака обои с цветочками. Потом установил в коридоре телефон и позвонил
в жилуправление.
- Дом уже отремонтирован, можно вселяться, - с надеждой сказал Дом.
- Перестаньте шутить, - нервно ответили из  жилуправления  и  бросили
трубку. - Опять дворничихин зять звонил, - доложили Мирзахмедскому. -  Все
ходит, и ходит, и звонит, и звонит... добивается улучшения.
- Этот добьется, - вздохнул мирзахмедский.
Но Дом не для того спускался  на  Землю,  чтобы  обивать  официальные
пороги  с  просьбой  поставить  его  на  квартирный  учет.  Он  имел  свои
собственные пороги и хотел привлечь к ним внимание. Он  подумал,  подумал,
подпалил чердак и стал ожидать, что будет дальше.
Внимание было оказано, да какое!
Дому было очень приятно - он так  красиво  полыхал,  что  вся  Отрада
сбежалась посмотреть на  него.  Больше  всех  повезло  шашлычной,  где  за
кружкой  пива  открывался   лучший   вид   на   горящий   пейзаж.   Но   и
продовольственный магазин с бульвара не был в обиде, да и с пляжа  неплохо
смотрелся пожарчик.
Пока все смотрели, по двору бегал дворничихин зять с пустым ведром  и
кричал:
- Где Мирзахмедский?! Уберите этого идиота!
Идиотом оказался тот самый подпольный бригадир ремонтной бригады.  Он
вышел из  подполья,  закрыл  грудью  опечатанную  дверь  горящего  дома  и
разъяснял  всем,  что  без  Мирзахмедского  никто  не   имеет   права   ее
распечатывать. Создалась безвыходная ситуация: дом  горит,  пожарников  не
вызывают, потому что у дома нет адреса, а у Мирзахмедского от  этого  дома
головные боли, за ним уже послали.
Дом плюнул и перестал гореть.
- Граждане, расходитесь! Это была ложная учебная тревога! -  вскричал
удивленный бригадир.
Вся Отрада недоумевала: попахло жареным и перестало.  Что-то  не  так
происходило, как полагается.
Наконец  прибежал  перепуганный  Мирзахмедский,  узнал,   что   пожар
самопроизвольно закончился  и  ничего  не  сгорело,  схватил  ненавистного
бригадира подпольной бригады за шкирку с требованием отремонтировать  этот
чертов дом, иначе... но бригадира и след простыл.  Осталось  от  бригадира
одно пустое ведро.
-  А  зачем  ремонтировать?  -  громко  спросил  Дом.  -  Дом   давно
отремонтирован, можно вселяться.
- Кто это сказал? - озлобленно спросил Мирзахмедский, оглядывая двор.
Никто не знал.
Мирзахмедский сорвал  с  двери  пломбу,  вошел  в  дом,  недолго  там
пребывал, вышел и спросил:
- Ко это сделал?
- Что? - спросил дворничихи зять.
- Ремонт.
- Я! - не долго думая ответил зять.
Мирзахмедский задумался и пошел обедать в  шашлычную,  где  буфетчица
охарактеризовала ему дворничихиного зятя с самой лучшей стороны.


Наконец-то дворничихин зять получил квартиру! Он долго ее добивался.
Он злорадно явился  к  Сухову  с  ордером  и  бутылкой  водки,  чтобы
отпраздновать событие. Сухов, выйдя из больницы, поумнел, изменил тактику,
понял, что мировое зло голыми руками не возьмешь, и купил  в  комиссионном
магазине пишущую машинку. На ней он вскрывал недостатки и бил в  колокола.
Звону было на всю Отраду. Приходили комиссии,  проверяли  пустой  дом  без
адреса - ничего не нашли. Стоит дом, будто сто  лет  здесь  стоял.  Откуда
взялся - неизвестно. Никто в нем не живет, будто так и надо...
С людьми Сухов научился  говорить  по  душам,  и  жильцы  были  очень
довольны, если удавалось проскочить мимо него не здороваясь.
- Слухай сюда, парень, - сказал Сухов дворничихиному зятю. - Не  ходи
ты в этот дом. Его скоро снесут, понял? Это Я тебе говорю. А знаешь ли ты,
где потом квартиру  получишь?  Аж  на  самом  Хуторе,  два  часа  езды  до
бульвара.
- Нигде не написано, - с достоинством отвечал зять. - Хочешь  сносить
- давай квартиру на бульваре, или не выселюсь, хоть стреляй!
Так они говорили, а  Дом  этот  разговор  слышал.  Он  обрадовался  и

 
в начало наверх
засуетился: исполнялась мечта его старости - обрести родную семью, помочь, приласкать, вырастить, а взамен принимать заботу и уважение. Всю ночь он, кряхтя, скрипя и поднимая пыль, проводил генеральную уборку. Утром сбылись мечты Дома. Представитель власти Мирзахмедский ввел счастливую семью в новую квартиру, тут же раскланялся и оставил новоселов одних. Семья была не то чтобы большая, но запутанная. Главой, конечно, был дворничихин зять, грузчик из мебельного магазина. Он недавно развелся с дворничихиной дочкой и выгнал ее из родительского дома за гулянье с другим. Сама дворничиха, баба жалостливая, работящая, вставала рано, ложилась рано, чтобы вставать рано, улицу содержала в чистоте, а квартиру в захламлении - неорганизованная мамаша, по мнению зятя. Ее старенький муж, кандидат каких-то гуманитарных наук, полюбил дворничиху еще в конце сороковых годов за то, что она работала в магазине "Продовольствие". У них еще был поздний сынишка, король микрорайона с двумя приводами в детскую комнату милиции. Еще несколько приятных минут испытал Дом в тот же вечер в ожидании гостей на новоселье. Со стороны зятя пришли его коллеги по перевозке мебели, дворничиха позвала буфетчицу из шашлычной, старик-кандидат пригласил двух аспирантов-гуманитариев из университета, ну и сынишка дал клич, и в дом заявилось немного малолетней шпаны. Гуляли долго. Грузчики философствовали, гуманитарии сквернословили, буфетчица с дворничихой плакали о своих загубленных молодостях, шпана плевала с балкона на крышу шашлычной и чуть не попала на фуражку участкового уполномоченного, который шел разнимать и мирить опять подравшихся Сухова и Короткевича. На том и разошлись, пьяные и заплаканные. Дом еще пребывал в благодушном настроении, когда зять снял со стены подлинного Ренуара и повесил картину неизвестного художника, изображавшую преследование волками ночью в степи какого-то перепуганного всадника в рыжей шубе. Дом еще только недоумевал, разглядывая, как седой кандидат гуманитарных наук прилаживает в ванне самогонный аппарат, а дворничиха мерит швейным метром стены и шевелит губами. Затем навалилась прорва событий, от которых Дому стало плохо. Зять перегородил комнаты досками, завесил простынями и запустил в дом диких курортников. Двадцать восемь человек, не считая детей, варили на одной плите, ломились в один туалет, проклинали друг друга, дом, хозяйку, городской транспорт и эту жизнь, швыряли окурки в цветник на балконе - не описать всех унижений, которые терпел Дом. А дворничиха уже мерила швейным метром чердак и шевелила губами. Дом заболел. В углах выступила плесень, под обоями завелись клопы, по ночам он скрипел и не мог заснуть. Дикари стали жаловаться на сырость и требовать снижения цен за койки, но с зятем разговор был короткий - кому не нравится? Скатертью дорога, других найдем. Дом вызвал врача. Врач, старый друг из семейства Теремков, прибыл ночью, простучал стены, поковырялся в чердаке, измерил давление на фундамент. - Вирусный грибок, - доложил Теремок Дому. - Через неделю пройдет и не вспомнишь. От клопов принимай "Клоповыводитель-73". - Нервы у меня не в порядке, - жаловался Дом. - Ты, Флигель, не дури. Стар уже, сам знаешь, что почем. Шугани всю братию подальше и возьми достойную семью. Впрочем, завтра проконсультируюсь с профессором. Прощай, спешу! - Буду ждать! - крикнул Дом вдогонку. - Ведро цемента размешаем, повеселимся! На следующий день явился профессор. Ах, ах, застекленная галерея, крылатые львы у входа, купол с витражами - интеллигент из старинных Особняков, не в пример кандидату самогонных наук. - Тэк-с, голубчик... дышать, не дышать... Развалитесь от первого легкого землетрясения, если не выполните моих предписаний. Во-первых: полностью очистить помещение. Полезны сквознячок, сон, свежий воздух, полный покой. Во-вторых: подыщите приличную семью, а лучше достойную молодую девушку... впрочем, парня, все равно, и проведите его по жизни. Доходит, надеюсь? Желаю здравствовать и пребывать в добром здравии, что, впрочем, одно и то же. - Спасибо, профессор, - робко отвечал Дом. - Не откажитесь, вот... ведро с цементом. Чем богаты! - Вы, похоже, из флигельных? - спрашивал профессор, удобно располагаясь у нового фуникулера. - Лет сто, поди? Ну а мне, голубчик, пятьсот с лишком. Родился в Италии, эмигрировал в Россию в суворовские времена. Вы мне нравитесь. Ваш Ренуар на чердаке... в каком году покупали и почему на чердаке? Ваш Ренуар изобличает у вас хороший вкус, чувствительность и разное прочее. - Как здоровье мадам Особняк? - спрашивал Дом, наслаждаясь беседой. Редко выпадали Дому подобные счастливые минуты. Дом понимал, что врачи правы и что давно пора шугануть всю братию вон, но он все медлил, сомневался, на что-то надеялся. Вот и лето прошло, и курортники разъехались, и кандидата наук выперли наконец на пенсию по анонимке Сухова за неэтичное бытовое поведение, но жизнь Дома лучше не становилась. Его терпение истощилось, когда сынишка с дружками притащили вешать на чердак живого кота. Дом предъявил ультиматум: если в течение двадцати четырех часов семейка не возьмется за ум и не начнет жить, как люди, то... Но все только плевались через левое плечо, услыхав утробный голос с чердака. Тогда Дом объявил террор. В бой была брошена зеленая плесень. Она испортила обои, мебель и забралась в самогонный аппарат. Но семейку все это не очень взволновало, потому что друзья приносили зятю дешевый спирт, который использовался на мебельной фабрике для полировки столов и буфетов. Спирт был не в пример крепче самогона. Дом отключил отопление, но зять пригнал из мебельного магазина грузовик бракованной мебели, установил в квартире "буржуйку" и приказал теще рубить мебель на дрова. Дом побоялся настоящего пожара, включил отопительные радиаторы, зато перекрыл воду. Но семейка и в лучшие времена умывалась с ленцой, а раз такое дело, то и умываться перестала. Воду для супа дворничиха таскала из дворовой колонки, тем дело и закончилось. Дом отключил свет - стали жечь свечи. Наслал мышей, они съели свечи - стали жечь лучину. Темные люди. Рухнул балкон, засорился унитаз, свалились обои, окна не открывались, а двери не закрывались, мусорные ведра бродили ночью по паркету, а паркет трещал, будто щелкал зубами; потолок осыпался на плиту и гасил газ. Тщетно. Дом предпринял психологическую атаку. Он долго колдовал на чердаке, и однажды оттуда выполз огромный, жирный, величиной в диван, десятилапый черный таракан и влез в квартиру. Испуг, конечно, был - кандидат наук с похмелья сильно кричал, но мальчишка только взвыл от радости, убил чудовище из рогатки и выставил трофей на балкон для всеобщего устрашения жителей Отрады. Дом сдался. - Неудачное вы место выбрали, - неуверенно говорил Особняк в очередное посещение. - Впрочем, я доволен. История вашей болезни представляет определенную научную ценность. Крайне редкая смесь идиотизма и невежества. От всех болезней вылечивает стрихнин. Может, попробуете? Спасительные вести принес Мирзахмедский. Хитрый зять давно уже писал и ходил по инстанциям и требовал новую квартиру взамен аварийной. Он знал, что делал, хотя его и пригрозили привлечь к ответственности за антисанитарное состояние жилья. В результате его посещений горсовет обратил внимание на то, что неказистый флигель намертво закрывает вид на здание нового фуникулера. - Пожалуй, снесем, - решили в горсовете. - Благоустроим территорию, разобьем клумбу... Великомученик Мирзахмедский мчался со светящимся ликом через две ступеньки. - Быстро выметайтесь! - закричал он. - С глаз долой, на Хутор бабочек ловить! Дом послезавтра сносят. Будет здесь клумба и новая жизнь. Вон! Грузовик для переезда за счет жилуправления, грузчики... за мой счет. - Сам валяй на Хутор, - отвечал зять. - Покажи, где в конституции написано? Нигде не написано. Дадут квартиру на бульваре - перееду. Нет - не надо. - Оставайся, - сказал Мирзахмедский и попробовал сделать равнодушный вид. - Оставайся. Завтра отключаем свет, воду, газ, телефон, отопление. Зять в ответ по-дьявольски захохотал, а Мирзахмедский схватился за сердце и ушел. Бедный Дом остался один в тревоге и ожидании. Это был его последний шанс - или он с обрыва, или семейка на Хутор. Вечером проведали его Особняк и Теремок. - Мой тебе совет: поменяй климат, - посоветовал Теремок. - Есть много чудесных городов с острой жилищной проблемой... скажем, Вологда, Смоленск, Саратов... - Не знаю, не знаю, дружище, - горестно отвечал Дом. - Очень уж мне по книгам Отрада понравилась, очень уж. - Что книги... - вздыхал добродушный Особняк. - У меня в Суздале знакомства, Суздаль я вам могу устроить. Неплохой район, древнерусский стиль, обеспечат надежной молодой семьей с детишками, заживете, поправитесь... - Дайте мне только сдыхаться от этой напасти! - выплакивался Дом. - У меня, понимаете, в чердаке все перепуталось. Происходит, понимаете, переоценка ценностей. Дом так и не решил, что он будет делать после выселения. Он махнул на все и покорно ожидал дальнейших событий. После недельного молчания горсовет выделил зятю квартиру на бульваре. А что было делать - милиции он не боялся, не вызывать же войска? Семейка наконец переехала, а на следующий день должен был явиться бульдозер. Друзья всю ночь готовили Дом к эвакуации, сам он не мог пошевелиться. Ему снились кошмары, он вздрагивал, просыпался. Наверху пронеслись слухи, что Дом помирает. Откуда только взялись древние лачужки и землянки, бродят вокруг, шушукаются, шарахаются от нового фуникулера. У шашлычной присели кривые бараки и хромые сараи, просят милостыню у проходящей мимо казармы. Дом изумляется, думает - что за бред? - силится встать во весь рост, крикнуть во весь голос, но только хрипит и хлопает форточкой. Но тут на Люксембургском бульваре появляются пьяные кабаки и трактиры, грязные притоны и ночлежки, игорные дома и веселые заведения. Перед Домом пляшут какие-то деревянные остроконечные заборы, он силится убежать от них, но сомнения начинают терзать его - а не плюнуть ли на все, не уйти ли с веселой гоп-компанией? - как вдруг он слышит голос профессора и просыпается. - Пора, голубчик, - говорит Особняк. - В Суздале все подготовлено, вас ждут не дождутся хорошие люди. И Дом наконец понимает, что Суздаль, конечно, очень хороший город, но ведь тогда погибнет его девственная мечта о жемчужине у моря! - Нет, профессор, я остаюсь, - сказал Дом. Он решил рискнуть в последний раз. Все утро бульдозер рычал, корежил мостовую и тщетно пытался снести ветхий флигель. Зрелище не уступало прошлогоднему пожару. Когда бульдозер выдохся, его заменил подъемный кран. Он раскачал на канате трехсоткилограммовую болванку и запустил ее, целясь в окна. Болванка срикошетила, обрушилась на шашлычную и разнесла ее вдребезги - к счастью, никто не пострадал, кроме буфетчицы, у которой погибли под развалинами три ящика с левой водкой. Ошарашенного водителя сняли с подъемного крана и препроводили на алкогольную экспертизу. Ко всеобщему удивлению, он оказался трезвым, но шашлычной от этого легче не стало. Что делать? Кто-то предложил взорвать дом динамитом; сами решить не решились, позвонили в Киев. Там страшно удивились - кому это в голову взбрело?! Черт с ним, пусть стоит, что за дебаты вокруг какого-то флигеля! Пускай стоит, может быть, это в далеком прошлом архитектурный памятник.
в начало наверх
И Дом стоял месяц, второй, третий и угрюмо ждал. Сухов и Короткевич боялись к нему подходить и даже помирились на этой почве. Иногда Мирзахмедский приводил на смотрины остро нуждающихся в жилье граждан, они разглядывали внутреннее состояние дома и уходили невеселые. Их можно было понять: развалины шашлычной, таинственные события, дурная слава. Роковой дом. Но вот однажды. Когда пришла весна. Пришел в жилуправление. Один из главных героев этой длинной истории. Молодой человек двадцати трех лет. Виктор Сергеевич Андрианов. И предъявил разрешение горсовета на вселение в таинственный дом. - А вы кто такой будете? - подозрительно спросил Мирзахмедский. - М-маляр я, - неуверенно ответил Виктор Сергеевич. - Маляр?! - обрадовался Мирзахмедский и повел показывать квартиру. - Сносить не будем, живи вечно! Странный дом, но к нему надо по-человечески подойти... Жаль, маляров не хватает. Дом угрюмо молчал. Он давно не верил словам. Он разглядывал нового жильца и думал: шугануть его прямо сейчас или подождать, пока уйдет Мирзахмедский? - Романтический такой флигелек... - раздумывал вслух Виктор Сергеевич. - Всегда хотел иметь свою комнату... а тут целая квартира. - Главное не дом, а кто в доме живет, верно? - подбадривал Мирзахмедский. - Грузовик для переезда за счет жилуправления, грузчики... за мой счет. И Виктор Сергеевич переехал в свой новый дом, но на трамвае. Он ласково похлопал дом по дверному косяку и вошел. Он побродил по комнатам, повыглядывал в окна, покачал головой при виде разрушенного балкона. Потом он пошел в жилуправление, взял стремянку и принялся заделывать огромную трещину в стене. - Тебя как зовут? - наконец сердито спросил Дом. - Витька, - ответил Виктор Сергеевич. От испуга он чуть было не свалился со стремянки, хотя и ожидал чего-то подобного. - Ладно, посмотрим, - пробурчал Дом. Они зажили вдвоем, присматриваясь друг к другу. Дом много спал и восстанавливал здоровье; Витька или спал, или читал, или шлялся по улицам, подсчитывая, сколько живет в Отраде алебастровых львов. - А почему "Витька", - однажды спросил Дом. - Почему не по имени-отчеству? - С детства повелось, охотно отвечал Виктор Сергеевич. - Витька да Витька, вот потому и Витька. - Ты где работаешь? - Нигде. - Это как? - Пока нигде. Из института вытурили. - А институт у тебя какой был? - Художественный. - Да ну/! - с уважением воскликнул Дом. - А чего ж ты не рисуешь? - Вдохновения нет. - Ладно, посмотрим, - опять буркнул Дом. Ночью он завел будильник и разбудил Виктора Сергеевича в семь утра. - Что за черт,в такую рань! - удивился тот. - Иди на чердак, взгляни на Ренуара. - Настоящий? - шепотом спросил Виктор Сергеевич, спустившись с чердака. - На толкучку не понесешь? Витька обиделся, а Дом почувствовал, как внутри у него начала затягиваться огромная трещина. - В общем так... - сказал Дом. - Ты неплохой богомаз, листал я твои альбомы. Осенью первым делом вернешься в институт... - Не примут. - А за что тебя вытурили? - Да так... - отмахнулся Витька. - Ясно. Лето впереди, напишешь пару картин на уровне мировых стандартов - сразу примут. - Какие стандарты? - рассердился Виктор Сергеевич. - Денег нет на краски! - Слушай, я для тебя все сделаю! - горячо зашептал Дом, и его волнение передалось Виктору Сергеевичу. - Ты неплохой парень... хороший, только дурной. Будешь учиться у лучших галактических художников, писать живыми красками объемные картины, увидишь такое, чего никто на Земле не видел... ты кто, дворничихин зять? Чего вы все ходите и на жизнь жалуетесь? - Всю ночь Виктор Сергеевич не спал, курил. С восходом солнца он сел на обломки шашлычной и набросал портрет Дома. Дому портрет не понравился: - Себя не узнаю. Зайди со стороны фуникулера. - Давно не рисовал, - оправдывался Витька. - У тебя случайно нет такой кисти, чтобы сама... - Нет, - вздохнул Дом, наращивая балкон. - Искусство дело темное. Виктор Сергеевич тоже вздохнул и поплелся с мольбертом к фуникулеру. В сентябре Виктор Сергеевич предъявил работы за зимнюю сессию, и его вернули в институт на курс ниже. Дом наврал ему - никаких художников он не знал, никаких живых красок в природе не существовало - рисовали везде одинаково: карандашом на бумаге, кистями на холстах. Виктор Сергеевич вскоре понял это, но не рассердился. Приходил Мирзахмедский, разглядывал портреты Дома, уважительно называл Витьку Виктором Сергеевичем, поздравлял с Днем рождения, жаловался на сердце. Заглянул как-то Сухов поговорить по душам, но Дом слегка чихнул, и Сухов сразу раскланялся. Иногда в их жизни случались несчастья: повадилась к Витьке богема пить водку, лапать пальцами Ренуара и обо всем знать. Дом сразу вспомнил сынка-хулигана. Вскоре двое богемцев поскользнулись на лестнице,а на третьего упало что-то тяжелое. В конце рассказа Виктор Сергеевич сильно загрустил. Кошки в саду мяукали, мешали ему спать. Не было у него ни друзей, ни... хороших знакомых. Однажды Витька сказал Дому: - Ты, старик, того... причепурись. Сегодня у нас будут гости. - Кто? - поинтересовался Дом. - Если волосатые и бородатые - не пущу. - Один гость будет. Без броды. Дом понял и засуетился. Пришла блондинка Витькиных лет. - Знакомься, - сказал ей Виктор Сергеевич. - Мой Дом. - Я Людмила, - представилась блондинка. - Очень приятно, - ответил Дом. Блондинка несказанно удивилась, а Виктор Сергеевич наплел ей что-то про спрятанный магнитофон. Весь вечер они разглядывали Ренуара. Виктор Сергеевич очень стеснялся, наконец вышел на кухню и сказал Дому: - Ты отвернись, что ли... Дом отвернулся и стал смотреть на темное Черное море и на пустой пляж на его берегу.

ВВерх