UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

    Даниил СМУШКОВИЧ

 ЗЕМЛЯ. НЕБО


  Земля. Небо.
Между землей и небом - война.
  И где бы ты не был
  Что б ты не делал
Между землей и небом - война.
    В.Цой


Здесь нет горизонта. Здесь нет неба. Здесь  нет  даже  земли.  Только
стены камня, откосы, ущелья, скалы, утесы. Горы.
Здесь нет света и нет радости. Горы хранят  нас  в  своей  тени.  Они
отсекают нас от мира, заслоняют солнца и луны.
Здесь нет ничего. Холодный камень, и ветер,  и  сухой  треск  дальней
перестрелки. Это война.
Это не моя война, напоминаю я себе. Это даже не война Кварка Но'оне и
его вертолетчиков. Я не знаю, чья это война. Уж, во всяком случае, не  тех
несчастных,  что  непрерывным  потоком...  ну  кому  вру,  себе?..  тонкой
струйкой устремляются в наш госпиталь. Они  не  верят  нам.  И,  наверное,
правы.
Я уже пятый месяц здесь, в городке с непроизносимым названием.  Когда
я записывался добровольцем, все казалось прекрасным. Так, каникулы в чужой
стране, непыльная  работа  да  хорошая  зарплата.  И  еще  -  гордость:  я
представляю свою страну, свою Аргиту. А потом  был  транспортный  самолет,
откуда  "волнорезы"  детей  моря  вылетают  иногда  в  сторону  проклятого
острова. Теперь я здесь.
Я  единственный  квалифицированный  врач  в   городе.   Остальные   -
фельдшера, санитары - местные или  из  детей  моря.  Меня  они  вынужденно
терпят и неохотно уважают. Не за умение - за  ненависть  которую  я  питаю
равно к помощникам и пациентам, к фрехи и абскар. Их психика  проста,  они
понимают только силу - а что может быть сильнее ненависти?
Ненавижу. Какое короткое слово, но сколько  же  чувств  оно  вмещает.
Отчаяние, тоска по дому, бессилие злобы, и многое другое,  для  чего  слов
нет вовсе. Слова обманчивы.
Теперь я с усмешкой вспоминаю те амбиции, что толкнули меня  на  этот
безумный шаг. В  тот  день,  я  помню  это  ясно,  у  меня  умер  больной.
Несчастный угасал долго, легочный фиброз сожрал его грудь, но  смерть  его
все равно стала для меня ударом. Сестра сказала: "Он лег, посинел и умер".
Так просто. Я испугался тогда, не скрою, испугался неизбежных  объяснений:
почему он умер? Что вы забыли/не захотели/не смогли сделать? А я не бог, я
не умею лечить легочный фиброз - никто не  умеет.  И  все  равно  накатило
чувство собственного бессилия, непередаваемо стыдное, мерзостное. Когда на
врачебной конференции просили  назваться  добровольцев,  я  встал  первым.
Чтобы доказать себе, родственникам покойника, коллегам, всем - что  гожусь
я для  большего,  чем  прозябание  (слово-то  какое!..)  в  провинциальной
клинике для малоимущих. А через неделю пришла повестка.
Вот стучат в дверь. Это мой переводчик, Т'чаха. Я ненавижу и его, как
он - меня. Он из людей моря, но знает язык горцев.  Удивительно,  что  обе
стороны в той войне говорят на одном языке.
- Заходите, - говорю я.
Он осторожно переступает порог. Я усилим воли  делаю  вежливое  лицо.
Как бы мы друг к другу  не  относились,  он,  как  и  я  -  цивилизованный
человек. Один из немногих в этом аду.
- Принесли раненых, верг-амен доктор,  -  говорит  он.  Почему-то  он
постоянно награждает меня дворянским титулом. Я не возражаю.
- Пойдемте, - отвечаю я.
Мы спускаемся  по  скособоченной  лестнице.  Госпиталь  расположен  в
здании бывшей гостиницы; мы первые постояльцы с начала войны.  Хозяева  то
ли бежали не побережье, то ли сгинули в мясорубке боев, а  здание  ветшало
потихоньку, пока судорога беспокойной земли  не  переломила  его  пополам.
Лестницу перекосило, да такой она и осталась.
Приемная -  бывший  холл.  Трое  горцев  бестолково  суетятся  вокруг
носилок. Я раздвигаю их, наклоняюсь к раненому.
Он, к сожалению, не безнадежен. Кому-то из сопровождающих достало ума
перетянуть бедро куском веревки. Ниже колена - кровавые ошметки, еще  ниже
- ничего. Противопехотная мина.
- В зал,  -  командую  я  и,  не  дожидаясь  отклика,  направляюсь  к
следующему. Тому повезло больше - он мертв, разорван почти пополам.
- Я не воскрешаю усопших, - говорю я стоящему близ носилок мужчине  с
безумным лицом, повторяю то же на языке детей моря. Какое-то мгновение мне
кажется, что без Т'чахи не обойтись, но мужчине все же понимает -  оседает
на пол, громко, без стеснения всхлипывая. Я отворачиваюсь от него. Мне нет
дела до ваших мертвых, я пришел спасать тех, кого можно спасти. Безмозглые
идиоты.
Бегом  -  в  операционный  зал.  Там  суета,  готовят  стол,  готовят
инструменты. Я  тоже  готовлюсь  -  натягиваю  на  голое  тело  желтоватый
балахон, стягиваю волосы алой повязкой, чтобы не падали на  лоб,  погружаю
руки по локоть в жгучий, резко пахнущий дезраствор. Операция начинается.
Проклятый  город.  Здесь  даже  электричества   нет,   мы   вынуждены
довольствоваться тем, что получаем от  вертолетчиков  с  их  генераторами.
Все, что можно, делается вручную. Я берусь за  ножовку  и  начинаю  пилить
неподатливую кость. Парень стонет даже под наркозом. Совсем мальчишка, ему
и полутора циклов нет. В лучшем случае он  умрет.  В  худшем  -  останется
инвалидом. Убогих здесь и  в  прежние  времена  не  жаловали.  Иногда  мне
кажется, что я спасаю людей из ненависти к ним. Позволит им  умереть  было
бы слишком просто.
Пила - в сторону, теперь напильник. Я стачиваю острые краешки  кости.
Скорей бы кончилась эта тягомотина. Тогда можно  будет  спокойно  зайти  к
Кварку Но'оне, поговорить, выпить... чаю.  Леранийцы  спиртного  не  пьют.
Зато пьют местные, но их самогон я в себя влить не способен. Они пьют даже
дезраствор. Кварк божится, что они и бензин пьют, но в это я уже не  верю.
Я аккуратно зашиваю культю по слоям - мышцы,  фасции,  еще  фасции,  кожа.
Отличная будет культя, на ладонь ниже колена.
Я стягиваю перчатки, швыряю их в таз, к жуткому месиву из мяса, кости
и салфеток. Метарку бы - но если после каждой  операции  пить,  мой  запас
истощится за неделю. А в этой дыре не то, что метарку - шлюх  нет.  Я  даю
последние указания сестрам и выхожу.
Городок стоит в узкой долине. На запад скала, и скала на восток, а на
юге - гора, потухший вулкан,  чье  название  состоит  из  трех  пулеметных
очередей и одиночного выстрела. Где-то на южных ее склонах прячутся пушки,
точно  блохи  в  шкуре  огромного  зверя.  Большей  частью  позиции  фрехи
находятся  западнее  от  нас,  а  абскар  -  восточнее,  но  кое-где   они
пересекаются, перемешиваются и заходят друг другу в тыл. Я гляжу в небо  -
непередаваемо синее, ослепительное, очень холодное; где-то в невообразимой
выси скользит серебряная тень самолета, летящего на юг, в Лерани, в Хэйан,
в Аргиту... Аргита. Только здесь, на Горгаале я понял, что такое - родина.
Вертолеты  стоят  на  выровненной  взрывами   площадке   на   окраине
полуразваленного  города.  Тридцать   уродливых   ящеров   скорчились   на
утоптанной железными лапами щебенке. Их  черные  глянцевые  бока  украшают
леранийские опознавательные знаки,  ярко-голубые  с  алым.  Я  рефлекторно
опускаю глаза: на рукав моей куртки нашит маленький аргитянский флаг,  три
цветные полоски - лиловая, белая,  золотая.  Я  оглядываюсь:  серые  камни
вокруг, серые дома, редкие черные пятна угля  и  сажи,  зеленые  -  травы,
синие с радугой - луж. Я сплевываю в лужу и захожу в барак.
Кварка я застаю в его комнате. Он сидит на раскладном походном стуле,
жжет травы на блюдце - откуда ему достать курильницу в опустевшем  городе?
Ароматный, чуть горький дым наполняет комнатушку, улетучиваясь  потихоньку
через  вентиляционное  отверстие.  Лицо   Кварка   в   дыму   походит   на
древнехэйанскую маску воина: узкое, цвета темной бронзы, с длинным  прямым
носом и острыми скулами.
Странно, но Кварк мне  нравится.  Почти.  Я  жгуче  завидую  ему,  до
спазмов в желудке, завидую его ироническому спокойствию, его  потрясающему
обаянию, ненавижу его - и все же меня тянет к нему, нему,  так  унижающему
меня одним тем, что он есть. Мазохизм какой-то.
- Добрый вечер, Рред, -  произносит  лераниец.  -  Спокойный  сегодня
выдался денек.
- Вечер? - переспрашиваю я. Да, и  вправду:  темнеет.  Сколько  же  я
простоял за операционным столом? Опять болят колени - это профессиональное
у нас, хирургов. Я сажусь рядом с Кварком и медленно вытягиваю ноги.
- Какие новости? - спрашиваю я.
- Обычные, - отвечает он. - Стреляют, хоть и перемирие.
- Я не об этом...
Кварк понимает недоговоренное. Ему  тяжелей,  чем  мне  -  все  порты
Горгаала принадлежат детям моря, с которыми у леранийцев старые счеты.
- Дома? Все как обычно...
Он неторопливо пересказывает мне сводку мировых новостей. "Дома"  для
нас означает - где угодно, только не здесь.
- Чаю? - спрашивает он, закончив. Я киваю. За окном сгущается  синева
ясного вечера.
Мы пьем пахучий травяной чай, что вяжет рот и чуть дурманит мысли. Не
знаю, что за корешки Кварк кидает в чайник, но им удается немного  разжать
ледяную хватку ненависти на моем сердце. Лераниец болтает о своей жизни на
родине, о том, как он вернется, и заведет вторую жену в дополнение к  той,
которая  ждет  его  дома,  и  получит  повышение  по   службе.   Он   даже
пустопорожний треп ухитряется превратить в  серьезный  рассказ.  Шумы  дня
стихают, едва слышится рокочущая вдалеке канонада. Вот  уже  второй  месяц
фрехи штурмуют долину Спящей Собаки, где засели абскар. Иногда мне хочется
сесть в вертолет, пролететь над островом и расстрелять из ракетомета  все,
что движется. Хоть тогда эта война кончится. Если только камни не  встанут
и не начнут стрелять.
Мы вежливо и церемонно прощаемся. Я  выхожу  из  душного  барака  под
темно-синее небо, в холодный ветер. На  востоке  уже  разгорается  красный
рассвет; три луны плывут в небе, каждая будто слеплена из двух  половинок,
белой и розовой. Сегодня ночь троелуния,  значит,  завтра  стихнет  огонь.
Местные горцы измеряют время по сочетаниям  лун,  устраивают  праздники  в
такие ночи. Где-то в городе горят костры - уже кто-то празднует, палит  от
радости из автомата в пустое небо.
Как холодно... У нас в Аргите сейчас лето, здесь - зима. Я  поплотнее
запахиваю куртку и бреду, спотыкаясь в темноте, к госпиталю. Там меня ждет
комната, одеяло и милосердный сон.
Утро встречает меня оранжевым светом - Аэн,  малое  светило,  еще  не
скрылся за невидимым горизонтом, золотой Эон смешивает свое сияние  с  его
кровавыми лучами. Небо отливает бронзой, нависая тяжелым храмовым  куполом
над долиной Сорока Сторожей. Еще один день.
Рычит вертолет. Я выглядываю из  окна  -  черная  туша,  покачиваясь,
опускается на площадку. Значит, что-то случилось.
Я поспешно встаю, одеваюсь, вздрагивая  от  прикосновения  сыроватой,
холодной ткани к пригревшемуся за ночь телу. Развлечения - потом,  вначале
дела. Утренний обход.
Печальное зрелище. "Нет радости большей, чем умереть  за  отечество".
Хотел бы я встретиться с тем, кто это сказал. Я бы взял этого  напыщенного
идиота на свой утренний обход. Пусть посмотрит, каково это  -  умирать  за
отечество. Я делаю все, что могу - с ограниченным запасом антибиотиков,  с
бинтами, которые приходится стирать - стирать  и  засовывать  в  автоклав,
чтобы перевязать следующего несчастного.  Но  я  могу  слишком  мало.  Эти
безумцы надпиливают стандартные пули - пуля раскрывается в теле  уродливым
свинцовым цветком. Пули со сдвигом превращают человеческое тело в лабиринт
ходов, подобно короедам в старом бревне. Прыгающие мины разрывают человека
пополам, но это уже не по моей части. "...И ввергнет их Господь в ад,  где
стон, и плач, и скрежет зубовный..." Я спускаюсь в  этот  ад  сам,  каждое
утро, по перекошенной лестнице. Гнойная вонь преследует меня даже во снах.
Вчерашний парень еще не отошел после наркоза, и не  совсем  понимает,
что с ним случилось. Оно и к лучшему.
Выстрелы раздаются где-то  совсем  недалеко.  Короткая  очередь,  еще
одна. Странно. Мы в "тихой земле", этот район подконтролен  миротворческим
силам Совета Наций. Всего одна провокация, один снаряд -  и  поднимутся  в
воздух черные ящеры, плюясь огнем.
Обход закончен. Я поспешно скидываю  медицинский  балахон,  натягиваю
куртку и тороплюсь к Кварку Но'оне. Всякое новшество  желанно.  Даже  если
мне придется, не разгибаясь, зашивать его результаты.
Что-то не в порядке. Это я ощущаю сразу. Слишком  сосредоточены  лица
леранийцев, их глаза горят мрачным огнем, точно заходящий  Аэн  оставил  в
них капли себя. Вот выходит Кварк. Он  поворачивается  ко  мне,  лицо  его
сияет веселой яростью.
- Вот оно, -  говорит  он  с  торжеством,  протягивая  мне  стреляную
гильзу. Я  осторожно  беру  латунный  цилиндрик.  На  нем  -  клеймо:  три

 
в начало наверх
волнистых черты, одна чуть ниже двух других. - Это знак детей моря, - произносит Кварк. - Они поставляют оружие абскар. Этот человек, - кивок в сторону подпирающего вертолет горца, - сообщил нам об этом. Мы много говорили раньше об этой войне. Она может длиться вечно, пока дети моря держат нейтралитет. Но стоит им поддержать одну из сторон, и вторая обречена. Тогда Горгаал станет вотчиной торгового народа, вместе со своими россыпями драгоценностей, рудными жилами, несметными богатствами, что скрыты под полями сражений. - Однажды мой народ уже склонился перед хлебателями соленой воды, - гневно говорит лераниец. - Второго раза не будет. Мы выжжем их поганые гнезда. Я лишаюсь дара речи. Миротворческие силы недаром получили свое имя. Они нейтральны, всегда и везде. И теперь этот безумец с тремя десятками вертолетов готов из-за нескольких гильз превратить в пепелище половину Горгаала! Я и сам мечтаю о том же - но в этой войне нет правых и виноватых, убивают все. А я опять буду работать сутками, не отходя от стола, на который все подкладывают под нож новых умирающих. Так уже было однажды, после особенно тяжелых боев. - Вас сотрут в пыль, - говорю я. - На побережье... - Когда сотрут, будет уже поздно. Смерть врага - вот что имеет значение. - Да, я забыл. Они не боятся смерти. - Ты думаешь, люди пойдут за тобой? - Слабая надежда... - Пойдут, - мрачно скалится Кварк. - А четыре вертолета не взлетят. Я понимаю его. Две коротких очереди. Нет человека - нет проблемы. Так просто. Меня охватывает холодное бешенство. Не буду работать, не заставите! Гнойная вонь. Перекошенная лестница. Культя на ладонь выше колена. - А меня - туда же? - осведомляюсь я. Чай чаем, а государственные интересы важнее. Он улыбается - лучше бы ударил. - Нет, зачем, - отвечает он. - Если ты промолвишь хоть слово, я тебя пристрелю. Или мои люди. Так что ты никому не скажешь. Побоишься. Мое сердце останавливается, дергается судорожно, переходит на неровный галоп. Трус. Кто, я? Я приглашал его как-то пройтись по госпиталю - он отказался с поспешностью почти непристойной. Но я и вправду боюсь умереть. До судорог боюсь. Я знаю, каково это. Я почувствую, как пуля пройдет сквозь меня, переламывая ребра, рассекая легкое, перебивая сосуд за сосудом. Выплеснется кровь, я сделаю последний, горестный вздох, и опустится тьма. Я не верю, что есть что-то после смерти; только небытие. Я очень боюсь смерти. Но ненависть сильнее. Теперь я знаю, кто достоин ее. - Ты прав, - произносят мои губы. И, словно в ответ, небо взрывается зеленью. Такое бывает нечасто, только при противостоянии солнц, в те секунды, кода Аэн пересекает линию горизонта. Нас окутывает изумрудное сияние - лица как маски, руки как ветви... Через несколько секунд зелень сходит, оставляя синеватую тень. Дремлющий вулкан заслоняет от нас золотое светило. - По машинам! - командует Кварк. Грохочут моторы, крутятся лопасти. Ветер хлещет меня по лицу, подкрадывается, бьет в темя. Медленно отрываются от земли черные ящеры. В их реве мен слышится дьявольский хохот; они насмехаются надо мной: "Неудачник... трус... слабак...". Если бы ненависть мою выпустить наружу, распоров тощую грудь, то померкли бы от стыда все взрывы мира. Ненависть как оружие массового уничтожения. Я становлюсь машиной своей ненависти. Казарму леранийцев будут охранять двое дневальных. Я никогда раньше не убивал. Буду учиться по ходу дела. Я безоружен. Но я - врач. Я каждый день сражаюсь со смертью, и был ей достойным противником - не врагом. Она поможет мне. Черные ящеры боевым строем уходят на север, скользя между землей и небом, там, где идет эта война. Бегом возвращаюсь в госпиталь. Собираю нужные вещи - быстро, быстро, пока не улеглась ярость. Лицо Кварка Но'оне стоит перед моими глазами, маска воина. Я возвращаюсь. Один баллон висит на плече, второй я держу под мышкой. Дневальные - оба - в дежурке. Тем лучше. Я открываю баллон с наркогеном, кидаю в дежурку, прижимаю кислородную маску к лицу. Два тяжелых удара - тела об пол. Я спокойно захожу, связываю спящих, закрываю баллон - наркоген дорог. Иду дальше. Вот и рация. Я настраиваю ее, беру микрофон. Начинаю говорить. И каждое мое слово - это пуля. Я знаю, что будет дальше. С крейсера "Лианис-хор" поднимутся хищные птицы-истребители, накинутся на черных ящеров, и полетят разбрызганные ошметки плоти и стали... расцветут причудливые орхидеи взрывов... и я опять буду РАБОТАТЬ! Проклятье на твою голову, Кварк Но'оне! Ты опять обманул меня. Я выбегаю из барака. Да, вот они: четыре вертолета. Я последний раз смотрю в непередаваемо высокое небо. Над долиной кружит баклан, жемчужные перепонки его крыльев играют в солнечных лучах. Что он делает здесь, так далеко от моря? А что делаю я? Я залезаю в вертолет. Одному его вести неудобно, но я попробую. У меня нет сил оставаться тут. Я врач, я знаю признаки. Это безумие. Но лучше быть безумным, чем здесь. Я поднимаю вертолет в воздух. Тяжелые рукояти управления рвутся из рук, машина опасно кренится, но я усмиряю ящера. Мы висим между небом и землей. Земля скользит внизу - все быстрей, быстрей. Мы летим на север. Я вновь знаю, что будет дальше. Вот они, черные тени хищных птиц. Кварк Но'оне мертв, но летит над островом последний черный вертолет. Соскользнет с направляющих ракета, отыщет горячее дизельное сердце ящера. Распустится цветок огня. Это будет до боли прекрасно. А потом - грань. Господи Боже, в которого я никогда не верил! Если ты есть, сделай так, чтобы за этой гранью - - ничего - - не было. Только пустота.

ВВерх