UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

Михаил ВЕЛЛЕР

   КОШЕЛЕК




Черепнин Павел Арсентьевич не был козлом отпущения -  он  был  просто
добрым. Его любили, глядя на него иногда как  на  идиота  и  заботливо.  И
принимали услуги.
Выражение лица Павла Арсентьевича побуждало даже прогуливающего уроки
лодыря просить  у  него  десять  копеек  на  мороженое.  Так  складывалась
биография.
У истоков ее брат нянчил маленького Пашку, пока  друзья  гоняли  мяч,
голубей, кошек, соседских девчонок и  шпану  из  враждебного  Дзержинского
района. Позднее брат доказывал, что благодаря Пашке не вырос хулиганом или
хуже, - но в Павле Арсентьевиче не исчезла бесследно вина перед обделенным
мальчишескими радостями братом.
На данном этапе Павел Арсентьевич, стиснутый  толпой  в  звучащем  от
скорости вагоне метро, приближался после работы к дому, Гражданке,  причем
в  руках  держал  тяжеловесную   сетку   с   консервами   перенагруженного
командировочного  и,  вспоминая  свежий  номер  "Вокруг  света",  стыдливо
размышлял, что невредно было бы  найти  клад.  Научная  польза  и  радость
историков рисовались очевидными, - известность, правда, некоторая смущала,
- но  двадцать  (или  все  же  двадцать  пять?)  процентов  вознаграждения
пришлись бы просто кстати. Случилось так, что Павел Арсентьевич остался на
Ноябрьские праздники с одиннадцатью рублями; на четверых, как ни верти, не
тот все-таки праздник получится.
Он  попытался  прикинуть  потребные  расходы,  с  тем  чтобы   точнее
определить  искомую  стоимость  клада,  и  клад  что-то   оказался   таким
пустяковым, что совестно стало историков беспокоить.
Отчасти   обескураженный    непродуктивностью    результата,    Павел
Арсентьевич убежал мыслями в предыдущий месяц, октябрь, сложившийся  также
не  слишком  продуктивно:  некогда  работать  было.  Зелинская  и   Лосева
(острили: "Если Лосева откроет рот  -  раздается  голос  Зелинской")  даже
заболеть наладились на пару, так что когда  задымил  вопрос  о  невельской
командировке,  к  Павлу   Арсентьевичу,   соблюдая   совестливый   ритуал,
обратились в последнюю очередь. Тем не менее в  Невеле  именно  он,  среди
света и мусора перестроенной фабрики, целую  неделю  выслушивал  ругань  и
напрягал мозги: с чего бы у модели 2212 на их новом клее стельки отлетают?
А по возвращении потребовался человек в колхоз.  Толстенький  Сергеев
ко времени сдал жену в роддом, а  "Москвича"  в  ремонт,  вследствие  чего
картошку из мерзлых полей выковыривал Павел Арсентьевич. Он служил как  бы
дном некоего фильтра, где осаждались просьбы, а предложения застревали  по
дороге туда.
Слегка окрепнув и посвежев, он прибыл обратно, когда  уже  снег  шел,
как раз ко дню получки. Получки накапало семьдесят шесть рублей, да премии
десятка.
Среди прочих мелочей того дня и такая затерялась.
В одной из  натисканных  мехами  кладовых  ломбарда  на  Владимирском
пропадала  бежевая  болгарская  дубленка,  а  в   одной   из   лабораторий
административного корпуса фирмы "Скороход", громоздящегося  прямоугольными
серыми сотами на Московском проспекте, погибала в  дальнем  от  окна  углу
(как самая молодая) за своими штативами с пробирками ее владелица  Танечка
Березенько, - с трогательным и неумелым мужеством. Надежды на день получки
треснули,  и  завалилась  вся  постройка  планов  на  них:  до  Ноябрьских
праздников оставалось четыре дня.
Излишне  говорить,  что  Павел  Арсентьевич  сидел  именно   в   этой
лаборатории, через стол от Танечки. В дискомфортной обстановке он проложил
синюю   прямую   на   графике   загустевания   клея   КХО-7719,   поправил
табель-календарик под исцарапанным оргстеклом и нахмурился.
Молчание  в  лаборатории  явственно  изменило  тональность,   и   это
изменение Павел Арсентьевич каким-то образом ощутил направленным на себя.
Дело в том, что дома у него висел  удачно  купленный  за  сто  рублей
черный овчинный полушубок милицейского образца, а  у  Танечки  в  дубленке
заключалось все ее состояние.
Короче, вызвал тихо Павел Арсентьевич Танечку в коридор и, глядя мимо
ее  припухшей  щеки,  с  неразборчивым  бурчаньем  сунул  три  четвертных.
Увернулся от Сеньки-слесаря, с громом кантовавшего углекислотный баллон, и
торопливо к автомату - пить теплую газировку...
И вот поднимался он на  эскалаторе,  и  жалел  жену...  Среди  толчеи
площади  рабочие  обертывали  кумачом  фонарные  столбы,  а  когда   Павел
Арсентьевич опустил глаза - на затоптанном снегу  темнел  прямоугольничек:
кошелек. Только он нагнулся, как трамвай раскрыл двери,  толпа  наперла  и
так и внесла сложенного скобкой Павла Арсентьевича с  кошельком.  Пока  он
кряхтел  и  штопором  вывинчивался  вверх,  сзади  загалдели  уплотняться,
вагоновожатая велела освобождать двери, даме с тортом и ребенком придавили
как первый, так и второго, юнцы сцепились с мужиком, передавали на билеты,
трамвай  разгонял  ход...  -  момент  непосредственности  действия  как-то
исчезал, а злосчастная  застенчивость  сковывала  Павла  Арсентьевича  все
мучительнее. Спросил бы кто...  А  то  вот,  мол,  благородный  выискался,
оцените все его честность и кошелечек грошовый... Заалел Павел Арсентьевич
(и то - давка), однако собрался с духом  уже,  -  да  раздвинулись  двери,
народ вывалился и  разбежался  в  свои  стороны,  и  остался  он  один  на
остановке.
И тут обнаружил, что рука-то с кошельком - в кармане. Тьфу.
Черт ведь... Теперь в бюро находок завтра тащиться...
Кошелечек коричневый, потертый, самый  средненький.  Срезая  пахнущим
по-зимнему соснячком путь к подъезду,  Павел  Арсентьевич  не  выдержал  -
обследовал...  Содержимое  равнялось  одному  рублю,  ветхому,  сложенному
пополам. Эть, - из-за пустяков...
- Верочка, - сказал он в дверях, улыбнувшись и ясно  ощутив  движение
лицевых мускулов, создавшее улыбку, - сегодня, знаешь...
Жена была верной  спутницей  жизни  Павла  Арсентьевича  и  настоящим
другом; они делились всем. Она выразила взглядом дежурную готовность мирно
принять известие и помочь найти в нем положительную  сторону.  Они  хорошо
жили.
- Мамочка! бежит! - запаниковала  Светка  из  кухни,  грибной  дух  и
шипение распространились одновременно, Верочка взмахнула руками и исчезла.
Проголодавшийся Павел Арсентьевич стал настраиваться к обеду:  разуваться,
переодеваться, мыть руки  и  попутно  растолковывать  Валерке,  что  такое
бивалентность и (поглядев в словаре)  амбивалентность,  причем  соглашался
долговязый Валерка высокомерно, - возрастное...
За столом Павел  Арсентьевич,  дуя  на  суп,  изложил  про  дубленку.
Верочка разложила второе, налила кисель, щелкнула по  макушке  Валерку  за
то, что он жареный лук из  тарелки  выуживал,  и  умело  раскинула  высшую
семейную математику, теория которой ханжески прикидывается арифметикой,  а
практика сгубила не один математический талант.
После, выставив детей и конфузясь,  Павел  Арсентьевич  чистосердечно
поведал обстоятельства находки и предъявил кошелек. Верочка ознакомилась с
рублем номер  ОЕ  4731612,  1961  года  выпуска,  обязательным  к  приему,
подделка преследуется по закону, и сказала:
- Бир сом!
- А? - встревожился Павел Арсентьевич.
- Бир манат, - сказала Верочка. - Укс рубла. Адзин  рубель.  Добытчик
мой!..
Посмеялись...
Назавтра у Верочки после работы проводилось  торжественное  собрание,
так что Павел Арсентьевич должен был спешить домой - контролировать детей.
В четверг же, следуя закономерности своей жизни, он трудился на  овощебазе
(неясно,  вместо  кого):  таскал  в  хранилище  ящики  с  капустой.  Когда
расселись на перерыв, Володька Супрун, начальник второй  группы,  стал  по
рублю народ гоношить. Бутерброды у Павла Арсентьевича  были,  рубля  же  -
нет...  А  Володька  ждет,  и  все  смотрят...  Плюнул  про   себя   Павел
Арсентьевич,  достал  найденный  кошелек,  который  потом  в  бюро   сдать
намеревался, и подал рубль, под шуточки компании.
За портвейном с Володькой он же в очереди давился.
Застелили  ящики,   устроили   застолье,   встретили   предварительно
наступающий праздник 7 ноября. По-человечески, по-свойски; хорошо.
Праздничным  утром  Павел  Арсентьевич  еще  кейфовал  в  постели,  а
вернувшаяся из универсама Верочка уже варила картошку, перемешивала  салат
и наставляла Светку не-мед-ленно поднимать ленивых мужчин.  И  водочка  на
белой скатерти отпотевала, и шпроты, и огурчики, так что Павел Арсентьевич
умильно подивился Верочкиной изворотливости.
Ответ ему был:
- Пашенька... да я у тебя же в кошельке взяла...
Павел Арсентьевич не понял.
- Ну... который ты нашел... В куртке нейлоновой, что  для  овощебазы,
во внутреннем кармане... лежал...
Павел Арсентьевич совсем не понял. Розыгрыш.
-  Двадцать  рублей,  -  растерялась  Верочка.  -  По  пятерке.   Три
шестьдесят сдачи осталось...
Валерка, паршивец, из туалета голос подал:
- Дед-Мороз принес, чего неясного!..
Насели на Валерку, но он с шумом спустил воду. По телевизору загремел
парад, Светка индейским кличем потребовала своей доли веселья в торжестве,
пожаловал  Валерка  и  нацелился  отмерить  себе  алкоголя,   -   праздник
раскручивал свое многоцветное колесо:  утюжить  костюм,  ехать  гулять  на
Невский, из автоматов обзванивать с поздравлениями знакомых, собираться  в
гости  к  Стрелковым  на  Комендантский  аэродром...  Возвращаясь   ночью,
вспоминали, как Верочка однажды из мешочка пылесоса вытряхнула  десятку...
Мало ли забот...
В этих заботах он  с  легким  сердцем  пожертвовал  жениховствующему,
предсвадебному Шерстобитову два  билета  на  Карцева  и  Ильченко,  а  сам
подменил его в дружине: подняв ворот тулупчика, до  полуночи  патрулировал
пустынную  Воздухоплавательную  улицу,  знакомясь  с  историями  из  жизни
бывалого двадцатилетнего старшины.
Из почтового ящика в подъезде  Павел  Арсентьевич  вынул  открытку  с
напоминанием о квартплате.
- Ну-ка... тряхни нашу самобранку! - пошутил он, поцеловав Верочку  в
прихожей. И как-то... не то чтобы они друг  друга  поняли...  а  может,  и
поняли...
Верочка открыла защелку стенного шкафа, достала из  синей  нейлоновой
куртки с надорванными карманами кошелек, с улыбкой открыла, перевернув,  и
тряхнула. На  зеленый  линолеум  прихожей  выпорхнули  синенькие  пятерки:
раз-два, три, четыре...
В спальне испуганный совет шел шепотом, хотя дети  в  другой  комнате
давно спали. Ночью Верочка грела молоко: Павел Арсентьевич не мог  уснуть,
а снотворное в их доме отродясь не требовалось.
- Товарищи, - храбро вопросил Павел Арсентьевич в лаборатории, -  кто
мне двадцать рублей возвращал, братцы?..
Прозвучало бестактно.  Большинство  хмыкнуло,  а  Танечка  Березенько
покраснела. Толстенький Сергеев пожал ему  плечо  и  мужественным  голосом
попросил обождать аванса. Павел Арсентьевич смутился, отнекивался.
Отнекиваться у Агаряна, Алексея Ивановича, начальника лаборатории, не
приходилось. Алексей Иванович хлопотливо  усадил  его  в  кресло,  угостил
сигаретой, осведомился о жизни, после  чего  ущипнул  себя  за  кавказские
усики  и  поручил  бегленько  накидать  ему  тезисы  для  выступления   на
отраслевом совещании, - за последние полгода, только основы,  ну,  как  он
умеет. Всех след простыл, а Павел Арсентьевич терзался муками слова,  пока
сдал перелицованный текст злой золотозубой блондинке, распускавшей  свитер
в пустом машбюро.
Перед сном он стукнул кулаком по подушке, извлек  из  тумбочки  возле
кровати  помещенный  туда  кошелек  и  дважды  пересчитал  восемь  бумажек
пятирублевого достоинства.
-  Верочка,  -  фальшиво  и  крайне  глупо  обратился  к  ней   Павел
Арсентьевич, - ты зачем сюда-то свой аванс положила?..
Аванс лежал в денежной коробке из-под конфет  "Белочка",  в  бельевом
шкафу. Павел Арсентьевич закурил в спальне. Верочка пошла греть молоко.
От субботника,  проводимого  в  четверг,  Павел  Арсентьевич  неумело
попытался увильнуть. ("С таким лицом отказать в просьбе - значит, обмануть
в искреннейших ожиданиях... Непорядочно....") И выгребал Павел Арсентьевич
ветошь из закройного без всякого подъема духа.
И подозрения его не могли не оправдаться.
Плюс двадцать рэ.
А в пятницу  хоронили  директора  пятого  филиала,  и  отряженный  от
лаборатории Павел Арсентьевич стоял с траурной  повязкой  среди  венков  с
лицом воистину скорбным...
Плюс двадцать рэ.
В  его  отсутствие  Верочка  погасила  задолженность  за  квартплату,

 
в начало наверх
прибегнув к сумме из этого кошелька. Грянула сцена. Убедившись в недостаче, Павел Арсентьевич хлопнул своим персональным Клондайком об стену и призвал Верочку в спальню. - Что - это? - твердо спросил он. Верочка засвидетельствовала: - Это деньги. - Откуда? - надавил Павел Арсентьевич. Для него такая интонация являлась признаком значительного раздражения. Верочка ответила: - Из кошелька, - и нервно засмеялась. Ночное совещание постановило: ну его к лешему. Унизительно и небезопасно. Что надо - на то они сами заработают. Еще неизвестно, откуда эти деньги в кошельке берутся. И вообще, что это за кошелек такой. Может, здесь такое замешано, что потом грехов не оберешься. Лучше держаться подальше. А посему - сдать в бюро находок, и пусть кому принадлежит - тот и владеет. На Литейном, в бюро находок ("гибрид сберкассы и камеры хранения вокзала"), Павел Арсентьевич заполнил за стойкой бланк. Похожий на гардеробщика в синем халате старик казенно кивнул. Павел Арсентьевич сунулся в карман, засуетился и оцепенел: забыл дома... Конфуз вышел. Перерывали дом всей семьей. Валерка брезгливо возил веником под ванной. Светка, перетряхивая игрушки, деловито разломала старую гармошку и нелюбимую куклу Ваньку под предлогом поисков внутри них. Посреди развала Верочка прозрачно посмотрела Павлу Арсентьевичу в глаза, влезла рукой во внутренний карман его пиджака и достала искомый предмет. Предмет содержал сто десять рублей. Вдвое против вчерашнего. - Паша, - сказала Верочка и оробела, - может, так надо?.. - Кому? - резонно возразил Павел Арсентьевич. И сам себе ответил: - Мне - нет. - Подумал и добавил: - Тебе - тоже нет. Еще мысль проплыла, что у Танечки есть дубленка, а у Верочки нет, что у Сергеева имеется знакомый частник-протезист, вставляющий фарфоровые зубы... Вздохнул Павел Арсентьевич и обнял жену. Теперь перед высокой двустворчатой дверью бюро он зафиксировал кошелек в кармане. По заполнении бланка карманы в совокупности содержали: носовой платок, сигареты "Петровские", спички, ключи от дома и почтового ящика и шестирублевую проездную карточку на декабрь. Абзац. В заснеженном сквере у метро "Чернышевская" он закурил на скамеечке; осенился - проверил. Достал. Пересчитал. Двести двадцать как одна копеечка. "Удваивает, негодяй..." - прошептал Павел Арсентьевич. Зажал постыдный рог изобилия в кулаке и направил решительные шаги обратно. Кошелек неукоснительно исчез при пересечении линии порога и появился по выходе. Павел Арсентьевич мрачно произнес не к месту фразу: "Вот так верить людям" и пошел вон. Четыреста сорок. Выкинуть? Ну знаете... Да и... тоже не получится... Следующий отчаянный заход добавил пятерку. Эта мелочность подачки воспринималась особенно оскорбительно. Мол, не ерунди, дядя, ты уже все понял. Умница Верочка самочинно приобрела бутылку "Старого замка", и два зеленоватых стаканчика с вином светились, как в добрую старь, на тумбочке у кровати. Выявленная закономерность не поддавалась материалистическому истолкованию, а в идеалистическом они были не сильны. Ученый совет твердого мнения не вывел. Информацию постановили во избежание труднопредсказуемых последствий не распространять, а в качестве дополнительных мер предпринять походы в филиал Академии наук и районное отделение милиции, а также дать объявление в "Вечерку". Насчет Академии наук Павел Арсентьевич представлял себе туманно, а вывеска милиции молочно белела по соседству. Сержантик в рыжих бакенбардах понимающе проследил, не отрываясь от телефона, как потерянного вида гражданин охлопал себя по груди и бокам, покраснел и ретировался. Обозвав меня аферистом, Павел Арсентьевич за углом ревизовал утаившиеся от органов средства, каковые увеличил таким образом на один ветхий рублишко: кошелек явно издевался. Объявление в "Вечерке" незамедлительно потерялось: никаких отклонений и неожиданностей. Кошелек приветствовалразменноймонетой двадцатикопеечного достоинства. Нежелание очевидного позора удержало от контактов с Академией наук. Дома густела неопределенная напряженность. Павел Арсентьевич запретил себе вдаваться в ее анализ, крепя заслон от предательски неверных соблазнов. Воля его подрагивала и держалась, как флагшток среди разрушений и тумана. - А многие бы радовались, - простодушно заметила Верочка. - В конце концов, он же платит тебе за добрые дела... - интонация звучала неопределенно... - И даже за добрые намерения, - помедлив, продолжил неподкупный муж. - Ладно... Под ее боязливым взглядом он вынул из кошелька четыреста сорок шесть рублей двадцать копеек и спустился в морозный и мирный вечер, ощущая себя чужим самому себе. Начав твердым почерком заполнять бланк почтового перевода, он обнаружил, что адреса Министерства финансов не знает. Приемщица, озабоченная краснотой своих глазок девочка, усмотрела в вопросах насмешку, но пошла советоваться с другой девочкой, озабоченной линией челки. Под их взглядами Павел Арсентьевич занервничал, как объявленный к розыску преступник при опознании, и рассудил, что министерство не может принять на баланс сумму неизвестно откуда, а как оформить - он не знает. Да и адрес не выяснился. Назавтра в обеденный перерыв он составил в профкоме фирмы заявление о перечислении в Фонд мира. Оформили деловито и спокойно, но вспоминался Павлу Арсентьевичу медосмотр призывников: стоишь голый перед женщинами, и за профессиональной обыденностью все равно угадывается простецкий и стыдный интерес. - И что теперь? - задала Верочка вопрос после ужина. - А что теперь? - благодушно отозвался Павел Арсентьевич, отметивший славный день двумя кружками пива и теперь размышлявший о парилке. Верочка протянула кошелек: - Пятьсот. - Черт какой, - печально молвил Павел Арсентьевич. - А?.. - А я еще когда за тебя выходила, знала, что все у нас будет хорошо, - прорвало вдруг и понесло Верочку. - Мне девчонки наши говорили: "Смотри, Верка, наплачешься: хороший человек - это еще не профессия. Он же такой у тебя правильный, такой уж - все для всех, весь дом раздаст, а сами голые сидеть будете". Но я-то чувствовала, что все не так. Это признание на шестнадцатом году семейной жизни Павла Арсентьевича задело неприятно... Нечто не совсем ожидаемое и знакомое было в нем... - Паша, - тихо сказала Верочка и вдруг заплакала. - Ну что ты мучишься?.. Уж неужели ты не заслужил?.. - Да что ты несешь? Что заслужил? - в бессилии и жалости вскричал Павел Арсентьевич. Он устал. - Устал я! - Все же... все тобой пользуются. Должна же быть справедливость на свете... - Какая еще справедливость! - закричал Павел Арсентьевич, комкая в душе белый флаг капитуляции. - Квартиру дали, зарплаты получаем, в доме все есть, какого рожна?!. И нелепо подумалось, что ему сорок два года, а он никогда не носил джинсов. А ведь у него еще хорошая фигура. А джинсы стоят двести рублей. А Светка через десять лет станет невестой... По лаборатории ползли слухи. Скромный облик Павла Арсентьевича обогатился новой чертой некоей оживленной злости. Предначертанность отчетливо проступила с прямизной и однозначностью рельсовой колеи. И - лопнул Павел Арсентьевич. Сломался. (И то - сколько можно...) ...В Гостином поскользнулся на лестнице, в голове волчком затанцевала фраза: "На скользкую дорожку...", и он не мог от нее отделаться, когда отсчитывал в кассу за венгерскую кофту кофейного цвета, исландский кофейной же шерсти свитер, куклу-акселератку со сложением гандболистки, когда принимал у нагло-ласковых цыганок пакеты с надписью "Монтана" и на Кузнечном рынке набивал их нежнейшими, как масло, грушами, просвечивающим виноградом, благородным липовым медом желтее топаза, когда в винном, затовариваясь марочным коньяком и шампанским, в помрачении ерничая выстучал чечетку ("Гуляет мужик... с зимовки вернулся", - одобрительно заметили за спиной), когда оставшиеся сорок семь рублей, доложив три двадцать своих кровных, пустил на глупейшую якобы хрустальную вазочку в антиквариате на Невском. - Откуда приехал? - со свойским одобрением спросил таксист у разваливающейся груды материальных ценностей на заднем сидении, меж которыми вертелась кроличья ушанка Павла Арсентьевича. - С улицы Верности, - зло отвечал Павел Арсентьевич. - Дом 36. Себе он приобрел десять пар носков и столько же носовых платков, приняв решение об отмене всяческих стирок. Хотел еще купить стальные часы с браслетом, но денег уже не хватило. Неуверенный возглас и заблудившаяся улыбка Верочки долженствовали изобразить их невинность, непричастность к свалившемуся изобилию - ну, как если бы они получили наследство от дальнего и забытого родственника. Светка возопила о Новом годе; Валерка удивился отсутствию нравоучений. Павел же Арсентьевич издал неумелое теноровое рычание, отведал коньяку, пожалел, что не водка или портвейн, и припечатал точку - веху воткнул: "Ну и черт с ним со всем". Перевалив внутренний хребет самоуничижения, он почувствовал себя легче. Валерка высказался в том духе, что лучше б часы, а не свитер. Светка, чуя неладное, опасалась, что утром все исчезнет. Верочка прикинула кофту и пошла в спальню с выражением то ли оценить вид, то ли всплакнуть. А Павел Арсентьевич заполировал коньячок шампанским, мелодично отрыгнувшимся, и напомнил себе записаться на прием к невропатологу и получить рецепт на снотворное. Однако спал он чудно. Снились ему джунгли на необитаемом острове, среди лиан порхали пестрые попугаи с деньгами в клювах, а он подманивал их манной кашей, варящейся в кошельке, втолковывая, что кошелек портится без денег, а попугаи гибнут без каши, и если он не наденет джинсы, то они не научатся говорить, усовещивая, что машина ему не нужна - не пройдет в джунглях, а вездеход ему, как частному лицу, не продадут. - Для вас! - кричал он, шлепая по теплой каше ладонью. Попугаи ворковали, кружась: "Паша, Паша..." - но денег не выпускали. - Паша, - сказала Верочка, дуя ему в лицо. - Не кричи... Ты дерешься... Случай предоставился тут же: в Архангельске упорно не клеил Л-14НТ, зато клеил немецкие моющиеся обои дома Модинов и уламывал каждого откомандироваться за него. Сборы Верочкой "командировочного" чемодана Павла Арсентьевича и проводы в аэропорт носили невысказанный подтекст. Под порошистым небом Архангельска звенела стынь; маленькая одноэтажная фабричка оказала ему прием - авторитет! - забронировали гостиничную одиночку, директор попотчевал в ресторашке... неудобно... Возясь до испарины в обе смены, с привычной скрупулезностью проверяя характеристики состава и режима выдержки, не мог он не думать - сколько это будет стоить... Раскумекав простейшее и указав парнишке-директору дать разгон намазчицам за свинскую рационализацию (мазали загодя и точили лясы), честно признал, что и за так работал бы не хуже. На родном пороге, отряхивая с себя пыльцу северной суровости и вручая домочадцам тапочки оленьего меха с вышивкой, оттягивал он ожидаемое... Возмутительной суммой в три рубля оценил кошелек добросовестнейшую наладку клеевого метода крепления низа целому предприятию. Уязвленный и разочарованный Павел Арсентьевич слегка изменился в лице. - Как же так? - произнесла Верочка с обманутым видом. - И здесь тоже... - Подразумевалось, что ее представления о справедливости и воздаянии по заслугам в очередной раз не совпали с действительностью. Так что билеты в Эрмитаж на испанскую живопись, из таковой все равно знавший лишь фамилию Гойя и картину "Обнаженная маха", Павел Арсентьевич уступил Шерстобитову хотя и готовно, но не без некоторого внутреннего раздражения. Все же, когда за добро хотят платить - это одно, но подачки... Однако оказалось - десятка... Хм?.. Участие в составе комиссии по проверке санитарного состояния общежития профессионального училища - двадцать. Составление техкарты за сидящую на справке с сыном Зелинскую - тридцать. Передача Володьке Супруну двухдневной путевки в профилакторий
в начало наверх
"Дибуны" - сорок. С неукоснительной повторяемостью прогрессии вырастала привычка, растворявшая душевное неудобство. В свободные минуты (дорога на работу и с работы) Павел Арсентьевич пристрастился размышлять о природе добра и предназначении человека. В фабричной библиотеке он выбрал "О морали" Гегеля, с превеликим тщанием изучил первые четыре страницы и завяз в убеждении, что философия не откроет ему, откуда в кошельке берутся деньги. Принятие на недельный постой покорного сорокинского кота (страдалец Сорокин по прозвищу "Иов" вырезал аппендицит) - девяносто рублей. Провоз на метро домой Модинова, неправильно двигавшегося после отмечания своего сорокалетия, и вручение его жене - сто рублей. Добросовестнейший Павел Арсентьевич постепенно утверждался в мысли о правомерности своего положения. Говорят, период адаптации организма при смене стереотипа - лунный месяц. Так или иначе, - к Новому году он адаптировался. - Не исключено, - поделился он мыслями с Верочкой вечером на кухне, - что подобные кошельки у многих. Как ты думаешь?.. Верочка подумала. Электрические лучи переламывались в белых плоскостях гарнитура. Новый холодильник "Ока-3" урчал умиротворенно. Она соотнесла оклады знакомых с их приобретениями и признала объяснение приемлемым. Доставка трех литров клея для нужд школьного родительского комитета - сто пятьдесят рублей. Помощь при переезде безаппендиксному Сорокину - сто шестьдесят рублей. И азартность оказалась не чужда Павлу Арсентьевичу: впервые конкретный результат зависел лишь от его воли. Дотоле плавное и тихое течение неярких дней взмутилось и светло забурлило. Краски жизни налились соком и заблистали выпукло и свежо. Прямая предначертанности свилась в петлю и захлестнула горло Павла Арсентьевича. Жажда стяжательства обуяла его тихую и кроткую душу. Павел Арсентьевич втянулся, превращаясь в своего рода профессионала. Деловито вертел головой: что еще он может сделать? Проходя коридором, бросался в дверь, за которой двигали столы. Отправлялся в дружину каждую субботу. Лаборатория переглядывалась: дома, видать, нелады... Дома были лады и человеческая радость подъема. Павел Арсентьевич отыскивал молоток и гвозди и чинил ветеранше фабричной химии Тимофеевой-Томпсон каблук, вечно отвалившийся вследствие ее индейской, подвернутой носками внутрь походки. До полуночи подвергался психофизическим опытам темпераментного отпрыска Зелинской, посещавшей театр. Сдав в библиотеку многомудрого Гегеля, до закрытия расставлял с девочками кипы книг по стеллажам; в благодарность его собрались наградить "Ночным портье", - он отказался с испугом... - Вы похорошели, Павел Арсентьевич, - отметили Зелинская и Лосева, оглядывая его енотовую шапку. - Что-то такое мужское, знаете, угрюмоватое даже в вас появилось. Зеркало ни малейших изменений не отражало, но, уловив несколько "женских" взглядов, Павел Арсентьевич решил, что нравится еще вполне может. Ничего такого. Беспокоила лишь работа. Времени на нее не хватало. Он опасался, что это заметят, но каким-то образом дело двигалось, в общем, ничуть не медленнее, чем раньше. С облегчением убедившись в этом, он успокоился. Верочка (при дубленке) записалась на финский мебельный гарнитур "Хельга", и тут оказалось, что срочно продают новый югославский, но деньги нужны в четыре дня. Исходя из соображений, что мебель дорожает, решили деньги собрать. С оттенком сожаления припоминал Павел Арсентьевич, сколько в прошлом не было ему оплачено. Ну - ... Он приналег. Хватал на тротуаре старушек и переводил их под ветхий локоток через переход. В столовой помогал судомойке собирать грязную посуду. Занимал на всех очередь за апельсинами и бежал предупреждать, выстаивая после два часа в слякоти. Навестил в больнице Урицкого, на Фонтанке, помирающего Криничкина. В густом и теплом запахе урологического отделения Павел Арсентьевич сомлел. Криничкин, желтый, облезлый и старенький, был толковым химиком и работал в их лаборатории с самого ее основания. Все он понимал, кивал и спокойно улыбался с плоской подушки; и казалось, что боль его проявляется в этой улыбке... Павел Арсентьевич принес ему конфеток, свежих журналов, три гвоздички, передал приветы от всех... Ах ты, господи... Сумма сложилась. Кошелек выдавал теперь по триста за раз. Удар настиг с неожиданной стороны. Сергеев, косясь на польские сапожки Павла Арсентьевича, хмурясь и крякая, попросил одолжить тысячу на год: водил рукой по горлу и материл жулье-авторемонтников и кандидата-гинеколога, пользовавшего жену частным образом. Павел Арсентьевич сохранил самообладание. - Пашка, ты меня угробишь, - отреагировала на известие Верочка. Вздохнули. Поугрызались. Плюнули. Дали. Разрешилось неожиданно: утром Павел Арсентьевич вручил тысячу деловито-счастливому Сергееву, вечером Верочка вынула из кошелька тысячу двести. - Па-авлик, - прошептала ночью Верочка и потерлась об него носом, - у меня такое ощущение, будто мы с тобой моложе стали... - Ага, - признался он. Новый способ был прост и хорош. Павел Арсентьевич стал давать деньги в долг. Расслоились слухи о наследстве из-за границы. Неопределенными междометиями Павел Арсентьевич оставил общественное мнение пребывать в этом предположении, достаточно для него удобном. Облагодетельствование проводилось с глазу на глаз с присовокуплением просьб - и обещаний в ответ - не распространяться. Однажды Павел Арсентьевич в неприятном смысле задумался об ОБХСС; позже его удивило, что тогда он этой мысли не удивился... Черно-вишневый с бронзовой отделкой югославский гарнитур, компактный и изящный, включал в себя тумбочку под телевизор. На нее-то и поставили цветную "Радугу", свезя старенький "Темп" в скупку в Апраксином. Купаясь мысленным взором в синдбадовых красочных далях "Клуба кинопутешествий", Верочка развесила витиеватую фразу: - И какая же белая женщина не мечтает сидеть дома и заниматься семьей - при наличии достатка, - прибегая к общественно полезной деятельности эпизодически и в необременительной форме, по мере возникновения потребности, но не регулярнее и чаще. Павел Арсентьевич соотнес Гавайские острова с грядущим летом и неуверенно завел речь о Сочи. - Этот муравейник в унитазе? - удивилась Верочка с пугающей прямолинейностью выражений. - Приличные люди давно туда не ездят. И настояла на Иссык-Куле: горный воздух, экзотика и фешенебельная удаленность от перенаселенных мест. Под черным флагом пиратствовал Павел Арсентьевич в обманчивом океане добрых дел. Но петля оказалась затяжной. Павел Арсентьевич пытался сообразить, чего ему не хватает. Первые признаки недовольства он обнаружил в себе через несколько месяцев. В яркое воскресенье, хрустя по синим корочкам подтаявшего снега, Павел Арсентьевич высыпал помойное ведро и с тихой благостностью помедлил, постоял. В безлюдном (время обеда) дворе обряженная кулема на качелях - Маришка из второго подъезда - старательно сопя, пыталась раскачаться. "Сейча-ас мы..." - Павел Арсентьевич подтолкнул, еще, Маришка пыхтела и испускала сияние от удовольствия и впечатлений. В лифте он вспомнил... и не то чтобы даже омрачился... но весь тот день не исчезала какая-то тень в настроении. С этого эпизода, крупинки, началась как бы кристаллизация насыщенного раствора. Павел Арсентьевич честно спросил себя, не надоели ли ему деньги, и так же честно ответил: нет. Неограниченность материальных перспектив скорее вдохновляла. Но... Накапливалась одновременно и какая-то связанность, усталость. Он больше не был ни легок, ни чудаковат, и сам знал это. Павел Арсентьевич отметил в себе моменты внутреннего злорадства при совершении своих добрых дел. Мол, нате, - а знали бы вы... Стал ловить себя на нехороших, неожиданно злых мыслях. Он понял, что профессия оказалась тяжелее, чем он предполагал. И, пожалуй, оплата, как ни высока она теперь была, производилась все же по труду. Этот успокоительный вывод, вместо того чтобы укрепить душевное равновесие Павла Арсентьевича, непонятным образом усиливал внутреннее раздражение. Система меж тем функционировала отлаженно, от Павла Арсентьевича даже не требовалось личной инициативы. Однако к каждому поступку ему теперь приходилось понуждать себя, и он отчетливо сознавал это. Бунт вызревал в трюме, как тыква в погребе. Но сначала в марте пришло письмо от брата, из Новгорода. Просил приехать. Затемно в субботу Павел Арсентьевич и отбыл "Икарусом" с Обводного и вкатил в Новгород серебряно-солнечным утром. В ободранной квартире, похмельный - нехорош был брат... После ухода жены (несколько лет назад) он тосковал, запивал иногда, говорил о жизни, жалел всех и все пытался объяснить... Они пили в кухне, нежилой, голой - два брата, два невеселых стареющих мужика. И думал Павел Арсентьевич, что лучше б Нина его разлюбезная душа гораздо раньше, и все бы тогда еще сложилось счастливо, пьянел, считал ее стервой и шлюхой, а потом и ее жалел, и говорил неискренне, что все к лучшему, и искренне - что она из тех, на ком вообще жениться нельзя... Наутро брат встал снова черен, Павел Арсентьевич потащил его выгуливать, под закопченными сводами "Детинца" осетрину по-монастырски медовухой запили, а вечером дома он заставил его разгребать мусор, пришивать номерки к грязному белью и менять перегоревшие лампочки. В понедельник, позвонив Агаряну и Верочке на работу, он хозяйничал, купил новые занавески и швабру, мыл пол, все заблестело, а вечером выпили - уже немного, перебирали детство, пили за детей, поминали отца и мать и плакали. Павел Арсентьевич подарил брату кофейный пиджак и приемник "Океан" и велел приезжать на следующие выходные. А дома он вынул из кошелька толстую пачку зеленых пятидесятирублевок. Глупо подумал, что доллары - тоже зеленого цвета... В пушистом кофейном джемпере и вранглеровских джинсах он сел за семейный стол и поковырялся в индейке. Вызревшая тыква оказалась бомбой, стенки разлетелись, локомотив сошел с рельс и замолотил по насыпи. Эффект в лаборатории оказался силен. Даже очень силен. Павел Арсентьевич явился на работу ровно в восемь сорок пять и закрыл за собой дверь, уходя, ровно в семнадцать пятнадцать. Масса ужасных вещей вместилась в этот промежуток времени. В восемь пятьдесят пять он отказался утрясать вопросы с технологами. - Супрун, - с сухим горлом ответил он, - это компетенция начальника группы. Или завлаба. Я запустил работу. Пусть прикажут - тогда пойду. Супрун растерялся, стушевался, просил извинения, если обидел, и только потом обиделся сам. Алексей Иванович Агарян, заглянувший с мягким пожеланием приналечь, получил ответ: - Кто везет - того и погоняют. Агарян обомлел и ущипнул себя за усики. Похолодевший от усилия над собой Павел Арсентьевич стал точить карандаш. Каждый час он выходил на пять минут курить в коридор, и в лаборатории словно включали тихо гудящий трансформатор: "Крупные неприятности... ОБХСС... вызывают в Москву... любовница..." - Извините - я ни-чего не могу для вас сделать, - ласково, с состраданием даже сказал он бескаблучной Людмиле Натальевне Тимофеевой-Томпсон. Старая дама в негодовании ушла к затяжчикам. Теперь Павел Арсентьевич не садился в транспорте, чтоб не уступать потом место. На улице смотрел прямо перед собой: пусть падают кому нравится, его не касается. Отворачивался, когда женщины брались за пальто: не швейцар. Существование его двинулось в перекрестии пронизывающих взглядом; они вели его, как прожекторные лучи намеченный к сбитию самолет. В последующие дни он отказался от встречи с подшефными школьниками, овощебазы, дружины и стояния в очереди за колготками, заполучив неприязнь Тимофеевой-Томпсон, Зелинской и Лосевой, Шерстобитова, который все еще не женился, но уже на другой, и Танечки Березенько. В его отсутствие для успокоения общественного самолюбия решили, что Павел Арсентьевич нажил расстройство нервов вследствие переутомления. Без двадцати семь он являлся домой с продуктами из универсама, с
в начало наверх
аппетитом обедал, шутил, возился со Светкой, мыл посуду, декламировал прочувственные нравоучения Валерке и читал в постели журнал "Юный натуралист". По истечении пятнадцати суток этого срока испытаний он получил пятьдесят пять рублей аванса, кои и вручил Верочке со скромным и горделивым видом наследника, отрекшегося от миллионов и заколотившего копейку грузчиком в порту. Кошелек пятнадцать суток провел в запертой на ключ тумбочке; ключ был упрятан в старый портфель, а портфель сдан в камеру хранения. По освобождении кошелек предъявил тысячу восемьсот пятьдесят рублей: на полсотни больше последней выдачи, как и наладился. Спорить и бессмысленно ломиться против судьбы они с Верочкой не стали, деньги отложили, а часть пустили на жизнь. Ночью в туалете Павел Арсентьевич составил крайне детальный список: что в жизни делать обязательно, а что - сверх программы. "И никакого произвольного катания, - шептал он, - никакой самодеятельности". Жизнь приобрела напряженность эксперимента. Павел Арсентьевич боялся лишний раз улыбнуться. Мучился, взвешивая каждое слово. Дома обедал, смотрел телевизор и ложился спать - все. "Как все нормальные мужья", - веско объяснил Верочке. Еще пятнадцать суток. Тысяча девятьсот. Нехороший блеск затлел в глазах Павла Арсентьевича. Ночами он просыпался от сердцебиений (по-современному - тахикардия). Назавтра, скованный от злости, он сидел в вагоне метро, отыскивая глазами женщин постарше, поседее; и сидел. Танечке Березенько ни с того ни с сего влепил, что надо соотносить траты со средствами. В скороходовском дворе оглянулся, подобрал камешек и с силой запустил в голубя; не попал. Сергееву велел пошевеливаться с долгом; он не миллионер. Тимофеевой-Томпсон прописал ходить в обуви без каблуков: и по возрасту приличнее, и для ног легче. "А также для чужих рук", - негромко добавил. Какие услуги!.. Пружина разворачивалась в другую сторону: треск и щепки летели. В воздухе лаборатории пышным цветом распустились нервозные колючки. Зелинской и Лосевой было велено пройти заочный курс техникума легкой и обувной промышленности, а также бросить бегать в театр и записаться - с целью замужества - в клуб "Тем, кому за 30". Агаряну было положено заявление о десятке прибавки. Агарян вырвал два волоска из усиков, подписал и двинул в бухгалтерию. Павел Арсентьевич ждал конца этих пятнадцати суток, как зимовщик - уже показавшегося на горизонте корабля со сменой. Корабль подвалил, и в пену прибоя посыпались с автоматами над головой десантники в чужой форме. Тысяча девятьсот пятьдесят. Любимым местом в доме постепенно стала у Павла Арсентьевича ванная. Там он мог быть один, долго и вроде по делу. Он пристрастился сидеть там часа по два каждый вечер; дети мыли руки перед сном на кухне. Он сидел под душем, хлещущим по разгоряченному лысеющему темени, время от времени высовываясь к прислоненной у мыльницы сигарете. "Гад, - шептал он, затягиваясь, - паразит, врешь, что хочу, то и делаю". Чего он хотел, он уже решительно не знал, а делал следующее. Потребовал двухдневную путевку в профилакторий; и получил, и не поехал, но Сорокин тоже не поехал. Совершил прогул: вызвал врача, настучал градусник, подарил коробку конфет и получил больничный по гриппу на пять дней. Позвонил в лабораторию (телефон стоял давно - триста рэ) и злобно потребовал навестить его - как он навещал всех. Вечером примчалась делегация в составе Зелинской и Лосевой с хризантемами и Супруна с "Мускатом", которую Павел Арсентьевич и велел Верочке не пускать: он-де заснул впервые за двое суток. Вышел в день совещания по итогам первого квартала, потребовал слова и вознес ханжеским голосом льстивую и неумеренную хвалу администрации, заработал неожиданно аплодисменты, спохватился и тут же подверг администрацию черной клеветнической критике, а деятельность родной лаборатории смешал с грязью, предложив чистку, ревизию и пересмотр планов работы и штатного расписания, снова сорвал аплодисменты и с легким сердечным приступом был отвезен домой на такси. Кошелек платил. Павел Арсентьевич потерял всякую ориентацию, словно слепой в невесомости. Он обратился к своей душе, узрел в ней скверну и грянул во все тяжкие. Перестал здороваться с соседями по площадке. В комиссионке предложил взятку продавцу за японские электронные часы "Сейко"; часы нашлись тут же. На грани невменяемости Павел Арсентьевич украл в универмаге папку масла и банку сардин, заставил кассиршу дважды пересчитать и вслух сказал: "Жулье". Он стал пить и ругаться. Кошелек платил. В два часа ночи Павел Арсентьевич обнаружил себя в незнакомой комнате и почти в такой же степени незнакомой постели, где лежала незнакомая женщина. Восстановив в памяти предшествующие события, он убедился, что изменил Верочке сознательно. Домой назло не звонил и пришел лишь вечером после работы. Был принят с пониманием и уважением - усталый добытчик, глава семьи. Кошелек заплатил. Ушибившись о бесплодные крайности, Павел Арсентьевич решил попытать счастья в золотой середине. И бросил делать вообще что бы то ни было. Он бросил ходить на работу. И вообще никуда не выходил. Поставил в ванную переносной телевизор, бар и пепельницу и сидел целыми днями среди благоухающих сугробов немецкого шампуня, пил черный португальский портвейн по шесть пятьдесят бутылка, курил крепчайшие кубинские "Партагас" и прибавлял теплую воду. Верочка плакала... Кошелек платил. Холодным апрельским утром Павел Арсентьевич умыл лицо, побрился, выпил крепкого чаю, надел старую синюю нейлоновую куртку, сел в троллейбус, доехал до Дворцового моста и с его середины кинул кошелек в воду. Выпил кружку пива, позвонил на работу, сообщил, что тяжело болел и завтра придет, дома произвел уборку, приготовил обед, забрал удивленную и обрадованную Светку из садика и поведал пришедшей Верочке финал всех событий. - Ну и слава богу, - сказала Верочка, с лица которой словно сняли теперь светомаскировку. - Так и лучше. Вечером они ходили в кино. И весь следующий день тоже был славный, теплый и прозрачный. А дома Павел Арсентьевич увидел кошелек. Он лежал на их постели, отсыревший, и на покрывале вокруг расходилось влажное пятно. На тумбочке испускала струйку кучка мокрых денег. - Ааа-аа!.. - голосом издыхающего барса сказал Павел Арсентьевич. - Пришел, - сказал кошелек. - Мерзавец... Свинья неблагодарная. - И простуженно закашлял. - Ты соображаешь хоть, что делаешь? Павел Арсентьевич взвизгнул, схватил обеими руками мокрую потертую кожу, выскочил на балкон и швырнул ее в темноту, вниз, на асфальт. - Вот так, - хриповато объявил он семье. И не без рисовки стал умывать руки. Назавтра, отворив дверь, по лицам домашних он сразу почуял неладное. Кошелек сидел в кресле под торшером. Нога у него была перебинтована. Он привстал и отвесил Павлу Арсентьевичу затрещину. - Он в травматологии был, - хмуро сообщил Валерка, отведя глаза. Окаменевшая Верочка двинулась на кухню. Кошелек потребовал чаю с лимоном. Отхлебнул, поморщился на чашку и сказал, что даст на новый сервиз, хотя они и не заслужили. Петля стянулась и распустилась сетью: началась оккупация. Кошелек велел, чтоб его величали Бумажником, но откликался и на Портмоне. Запрещал Светке шуметь. Ночью желал пить чай и читать биографии великих финансистов, за которыми гонял Павла Арсентьевича в букинистический. На дверь ванной налепил голую девицу из журнала. По телевизору предпочитал эстрадные концерты и хоккейные матчи, сопровождая их комментарием, кто сколько получает за выступление. Во время передачи "Следствие ведут знатоки" клеветал: говорил, что все они взяточники и сажают не тех, кого следует, и поучал, как наживать деньги, чтоб не попадаться. И за все исправно платил. Под его давлением Верочка записалась в очередь на автомобиль и на кооперативный гараж. Кошелек обещал научить, как провернуть все в полгода. Однажды Павел Арсентьевич застал его посылающим Валерку за коньяком, с наказом брать самый лучший. Валерке сулился магнитофон к лету. Верочка говорила, что теперь уже ничего не поделаешь, а когда они поменяют с доплатой свою двухкомнатную на четырехкомнатную - она уже нашла маклера, - то у Бумажника будет своя комната, и все устроится спокойно и просторно. Именование ею кошелька Бумажником Павлу Арсентьевичу очень не понравилось. Еще менее ему понравилось, когда Кошелек погладил Верочку ниже спины. Судя по отсутствию у нее реакции, случай был не первый. Павел Арсентьевич пригрозил уволиться с работы и пойти в ночные сторожа. Кошелек парировал, что он может хоть вообще не работать - хватит и работающей жены, с точки зрения закона все в порядке. Да хоть бы и оба не работали, плевать, с милицией он сам всегда сумеет договорится. Павел Арсентьевич замахнулся стулом, но Кошелек неожиданно ловко ударил его под ложечку, и он, задохнувшись, сел на пол. Когда Светка гордо объявила, что подарила Маришке из второго подъезда синий мячик и помогала искать котенка, Павел Арсентьевич напился до совершенного забвения, попал в вытрезвитель, из которого и был извлечен через час телефонным звонком Кошелька. ...Билет он взял в кассах предварительной продажи на Гоголя. До Ханты-Мансийска через Свердловск. Там есть и егеря, и промысловая охота, и безлюдность и отсутствие регулярного сообщения, - он прочитал все в энциклопедии. Друг его институтского друга работал в тех краях лесничим. Пристроит. Он оставил Верочке письмо в тумбочке и поцеловал спящих детей. Чемодана с собой не брал. Одолжит денег и купит все на месте. Утро в аэропорту было ветреное и ясное. Самолеты медленно рулили по бетонному полю и занимали место в ряду. Гулко объявили регистрацию на его рейс. Павел Арсентьевич прошел контроль, магнит, стал в толпе ожидающих выхода на посадку и засвистал пионерскую песенку. Подъехал желтый автобус-салон, прицепленный к седельному тягачу-ЗИЛу, дежурная сдула кудряшку с глаз и открыла двери; все повалили. Трап мягко поколебался под ногами, и Павла Арсентьевича принял компактный комфорт лайнера. Его место было у окна. Салон был полупустой и прохладный. Павел Арсентьевич застегнул ремень, улыбнулся и закрыл глаза. Дверца хлопнула. Трап отъехал. Засвистели турбины, снижая мощный тон. Они тронулись. Потом город в иллюминаторе накренился, бурая дымка подернула его уменьшающийся постепенно чертеж, и Павел Арсентьевич задремал. - Минеральная вода, - сказала стюардесса. Павел Арсентьевич протянул руку к подносу, и тут же протянулась к пластмассовой чашечке с ручкой без отверстия рука соседа. Рядом сидел Кошелек. Он солидно раскинулся в кресле у прохода и благосклонно разглядывал круглые коленки стюардессы под смуглым капроном. - А покрепче ничего нет? - со слоновой игривостью поинтересовался Кошелек, поднимая доброжелательный взгляд к ее бюсту. - Покрепче нельзя, - без неудовольствия отвечала стюардесса, и в ее голосе Павел Арсентьевич с тоской и злобой различил разрешение на подтекст. Она повернулась с пустым подносом и пошла за следующей порцией. - А? - сказал Кошелек и подмигнул вслед округлостям под синим сукном. - Ни-че-го... В Свердловске они на отдых пойдут; там посмотрим. Выпьем, причастимся? А то ведь с утра не выпил - день пропал. Он вынул из внутреннего кармана плоскую стеклянную бутылочку коньяку. - Потом в туалете по очереди покурим, точно? А в Свердловске хватай в буфете два коньяка и дуй прямо к диспетчеру по пассажирским перевозкам. А то мы с тобой в Ханты-Мансийск до морковскиных заговин не улетим.

ВВерх