UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

Михаил ВЕЛЛЕР

НЕ В ТУ ДВЕРЬ




- Папочка, ну можно, я досмотрю кино, ну мо-ожно...
- Ты видела его уже.
- Ну и что, а все равно интересно.
- И вообще кино это для взрослых.
- Но я же все равно его видела.
- Софочка, загони ты  ее,  наконец,  спать!  Половина  одиннадцатого.
Завтра опять трояк схватит.
- А что я могу с ней сделать? Попробуй сам загони.
- Чего я схвачу, ничего я не схвачу, я все давным-давно выучила.
- И историю?
- Д-да...
- А ну вас всех, ей-богу. - Сухоруков поднялся с дивана  и  прошлепал
на кухню. Плотно  притворил  дверь,  закурил.  Вытер  со  стола,  постелил
газетку и уселся дочитывать зыкинскую диссертацию. Зыкин  длинно  и  нудно
писал об элементах фольклора в поэзии  Некрасова.  Сухоруков,  признаться,
Некрасова не очень любил, а Зыкина - так просто не переваривал.  Но  отзыв
следовало дать положительный; что, впрочем, упрощало дело.
Теща взвизгнула в ванной. Опять краны перепутала.
- Софочка! - сатанея, рявкнул Сухоруков.
Жена заколотилась в дверь:
- Что случилось, мама? Ты не упала? Что ты молчишь? Что с тобой?
- А? Что? Что случилось - заволновалась теща. - Не слышу, у меня вода
льется! Сейчас открою!
Сухоруков вздохнул,  поправил  очки  и  уткнулся  в  рукопись,  делая
осторожные  карандашные  пометки.  Один  черт,  на  защите   все   пройдет
благопристойно.
Через полчаса он почувствовал щекочущее, неудержимое, сладкое желание
утопить Зыкина в ванне. С наслаждением рисовал себе подробности  убийства;
в детективах Богомила Райнова они хорошо описаны.
- Чай будешь пить? - спросила жена.
- Пили ведь. Хотя... - он положил диссертацию на буфет. - Угомонились
наследники?
- Легли наконец.
- Бабушка спит?
- Читает.
Чаек был  тот  еще.  Настоящий  чай  Сухорукову  не  давали:  вредно.
Сердчишко, и верно, пошаливало.
- Вера Ивановна сегодня складной зонтик продавала... - сказала жена.
- За сколько?
- Сорок.
- Ну - ты купила?
- Ага; деньги с получки отдам, - коснулась  его  рукой.  -  Я  дежурю
завтра, не забудь забрать Борьку из садика.
Халатик был короткий; летний загар не сошел еще с нее.
- Пойдем спать.
- Я немного поработаю, Софочка. Ложись, я скоро.
На цыпочках он прокрался в большую комнату...
- Что ты там делаешь? - прошептала из спальни жена.
- Статью надо посмотреть, - прошипел он... вытащил с  дочкиной  полки
"Одиссею капитана  Блада",  затворился  на  кухне  и  принялся  заваривать
настоящий чай.
Без  двадцати  двенадцать,  когда  Питер  Блад  готовился   захватить
испанский галеон, в дверь коротко позвонили.
- Ничего себе! - Сухоруков удивленно снял очки.
- Кто там? - тихо  спросил  он,  пытаясь  разглядеть  визитера  через
глазок.
За дверью неуверенно посопели.
- Это я...
- Поздновато, знаете. - Вроде юноша какой-то. - Кто - я.
- Женя.
Сухоруков снял  цепочку  и  открыл  дверь.  Паренек  со  странноватой
ожидающей улыбкой обмерил его портновским учитывающим взглядом.  Под  этим
взглядом Сухоруков начал ощущать свою лысину,  большой  живот  в  пижамных
штанах, дряблые руки.
Паренек вздохнул, кашлянул и улыбнулся снова.
- Вы - Сухоруков?
- Ну, я... - с неотчетливым стыдом сказал Сухоруков, тщетно собираясь
с мыслями...
- Я - Женя. Не ждали?
Этим вопросом - "не ждали" - он погасил возможную,  вполне  вероятную
реакцию на свое  появление,  как  гасят  купол  парашюта,  который  сейчас
потащит по земле.
- Ждал, - солгал Сухоруков. Говоря это, он верил, что лжет,  хотя  на
самом деле, пожалуй,  сказал  правду.  -  Проходи.  Вот  тапочки...  Ты  с
рюкзаком? Давай. Тихонько, перебудим всех.
Он сунул обвисший рюкзак в угол, передумал, пристроил  на  столике  у
зеркала.
- Я беспокою вас; поздно.
- Ничего.
- ...Опоздал самолет. Сезон я с геологами в партии работал; я  только
что из Якутска. Полевые, ясно, просадил до копейки. А дай,  думаю,  зайду.
Меня давно подмывало... - Сейчас Женя  улыбался  предвкушающе  (сколько  у
него, однако, улыбок, отметил Сухоруков). - Пока нашел вас в новом районе,
- махнул рукой. - Переночевать-то позволите?
- Из Якутска... - прошептал Сухоруков. - Так тебе  сейчас...  сколько
же...
- Двадцать два.
- Боже мой. Двадцать два года...
- Извините, где у вас туалет?
- Вот; свет, ванная, полотенце - давай.
Сухоруков  зажег  под  чайником  газ  и  стал   выставлять   еду   из
холодильника на стол. Принес из серванта, не дыша, боясь звякнуть, водку в
хрустальном графине.
- На кухне посидим, чтоб не будить, ладно? После  я  тебе  в  большой
комнате постелю.
- Ясно.
- Голоден, конечно?
- Ясно. О, чаек толковый! Старый любитель, а?
- Жена запрещает, - посетовал Сухоруков. - Вечерком иногда  и  отвожу
душу.
- Ну, - сказал Женя, - со свиданьицем!
Черту лысому такие свиданьица, хмыкнул про себя Сухоруков. Выпили.
Ему было приятно смотреть, как Женя есть.  Ладный  такой,  собранный,
невесть как очутившийся в этой белой кухоньке.
Ветчина исчезла вслед  за  котлетами,  за  ветчиной  -  сыр,  шпроты,
холодные оладьи, помидоры; вазочка из-под варенья  переехала  в  раковину;
чай пришлось заваривать дважды.
- Горазд ты, брат, жрать, - подивился Сухоруков.
- Уж коли браться!.. -  Женя  осоловел.  Закурил,  с  усилием  сделав
глубокий вдох, чтоб затянуться. - Прилично питаетесь, -  признал.  -  Хотя
выглядеть могли бы лучше.  В  ваши  сорок  шесть  распускаться  нельзя,  -
осуждающе покачал головой.
- Нельзя, - подтвердил Сухоруков.
- Давай выпьем за тебя, Женя, - сказал он. - Я хочу выпить за тебя.
В ванной долго стоял перед зеркалом, и руки его затряслись.
Женя листал зыкинскую диссертацию.
- Это что за ахинея? - поинтересовался он.
- Да вот, - Сухоруков замялся, - отзыв писать надо.
- Зачем? Таких слов и писать нельзя.
- Шеф попросил, - брякнул Сухоруков.
- Шеф? - удивился Женя.
- Ну да... - Сухоруков потоптался и стал мыть посуду.
- Какой шеф? - напряженно проговорил Женя.
Остатки  засахарившегося  варенья  не   растворялись;   открыл   воду
погорячей.
- Сейчас... - (вазочка сверкала). Мысленно он не раз вел  предстоящий
разговор, да мало толку.
- Понимаешь ли... - убрал вазочку на буфет. Подумал, что Женя на  его
месте обязательно постарался бы  уронить  ее,  разбить  якобы  нечаянно  -
подобает  при  волнении.  И  это  вызвало   в   нем   чувство   отеческого
превосходства.
- Шеф - заведующий кафедрой русской филологии.
- А...
- Я... я работаю на этой кафедре.
- Та-ак, - словно взводимый курок.
Тарелка выскользнула-таки из рук и треснула.
- Вы женаты?
- Да.
- На ком?
Голос Сухорукова отделился от него, звучал вне его.
- В общем...
Женя... Жизнь уходила из черт его лица.
- Ты думал, наверное... (почему "наверное"? - мелькнуло) конечно, что
я... Ты ее не знаешь.
- ...
-  Я...  обыкновенный  человек.  Нормальный.  Н-не  знаменитость.  Не
писатель. И все такое...
Сухоруков закурил в тишине.
- НЕТ!!.
Грохот черных сапог.
Дым пожарищ.
Втоптанные в пепелища яблоневые лепестки.
Задыхаясь, умирать под дождем.
- Зачем ты пришел?
- Должен ведь я был когда-нибудь прийти.
Не возразишь...
- И должен ведь я когда-нибудь уйти, - тихо пошел  Женя  в  прихожую.
Посмотрел непонимающе на снятые тапочки и обул свои разбитые башмаки.
- Погоди... - Сухоруков тянулся вслед за своими пальцами к его плечу.
- Погоди, - не решался коснуться. Знал: если Женя уйдет сейчас  так  -  он
теряет его навсегда. - Нам надо поговорить.
- Поговорили. Вполне...
- Я должен многое сказать тебе. Объяснить... Это тебе же надо. Тебе.
- Нет, - сказал Женя. - Мне не надо.
- Я прошу тебя, - прошептал Сухоруков. - Десять минут. Пожалуйста. По
сигарете только выкурим. Да не разувайся ты.
Сели в кухне, не глядя друг на друга.
- Пить я не буду. - Женя отодвинул рюмку. Сухоруков выпил один.
Произнес заготовленную фразу:
- Понимаешь ли, Флобер писал когда-то молодому  Мопассану:  "Ничто  в
жизни не бывает ни  так  хорошо,  ни  так  плохо,  как  люди  обычно  себе
воображают". (Произнеся, ощутил некое сравнение, не в свою пользу.)
- Так вам хорошо - или плохо? Или - средне? нормально?
- А знаешь, - взвесив (в который раз),  честно  сказал  Сухоруков,  -
пожалуй - хорошо.
- И давно вам так... хорошо?..
- Позволь тебе  задать,  -  Сухоруков  чувствовал  себя  в  положении
шахматиста,  навязывающего  партнеру  заранее  подготовленный  вариант,  -
позволь тебе задать банальнейший  вопрос:  по-твоему,  что  такое  хорошая
жизнь? А?
Ноль размышлений:
- Уметь хотеть. Знать, чего хочешь. Добиваться этого.
Остальное - шлак.
Твердо сказал. Ой как твердо. (Мало бит).
- Да-да,  конечно-конечно,  -  хотеть,  добиваться...  А  как  насчет
соизмерения желаний с возможностями?
- Сделай - или сдохни, - говорили вроде англичане.
- А если сделать не смог, а сдохнуть не захотел?
- Тогда смени имя - закричал Жена.
- Я - обычный - человек, - мирным голосом произнес Сухоруков.
- ...Сменили все. Вывеска... осыпается...
- И живу мерками обычного человека.
- Ага. Семья, квартира, положение.

 
в начало наверх
- Ну, - Сухоруков поморщился, - начинается школьный диспут о мещанстве и романтике. Я думал, ты умнее. - Еще нет, - беззвучно. - ...Я отнял у вас много времени, - сделал Женя движение, чтобы встать. - Сколько сейчас? Сухоруков отстегнул с запястья массивный "Атлантик". - Возьми часы? - посмотрел Жене в глаза, улыбнулся (стараясь - поуверенней). - Хорошо ходят. "Атлантик" со стальным браслетом тикал между ними на столе. Курили. - Что делать думаешь, Женя? Теперь куда-нибудь к рыбакам податься, на траулер, в море? - Возможно. - Несерьезно это все. - Отчего же? Тысячи людей шкерят рыбу. - Для них это жизнь; а для тебя - туризм... - Ваше занятие лучше? - Пойми, Женечка, - вздохнул Сухоруков, - я же тебе добра желаю. Пойми - только добра. - Скверное это занятие, - пробормотал Женя, - всегда всех понимать. Быть умнее всех. Потом оказывается, ты же и виноват всегда. - Ты ведь хочешь писать. Тебе волей-неволей надо всех понимать. - Замечание с далеко идущими последствиями. - ...Пишешь? Пожатие плеч. - Рассчитываешь сделаться писателем? - Там видно будет. - Там уже видно! Слава, деньги, заграничные поездки... Господи, как старо, смешно, банально. Детство, романтика. - Я пробьюсь. - Я же говорю: детство, романтика. Куда пробьешься, откуда пробьешься? Что за военно-шахтерская терминология? Знаешь, что будет дальше? Мне-то известно. Дальше ты будешь - набирать "биографию" и лезть в печать. Напечатают, в конце концов. Примелькаешься, заведешь знакомства, станешь своим человеком. Годам к тридцати пяти издашь книгу. Кто-нибудь ее тихонько похвалит. Все. Тут-то тебя и прищемит. Ты честен и бездарен. И - прости - тщеславен. Безнадежное сочетание. Халтурить не захочешь, создать шедевры не сможешь. И устанешь от всего этого: безденежья, неуюта, одиночества, неуверенности в завтрашнем дне, от всех нелегких дрязг литераторского ремесла. И то, что ты сейчас с презрением считаешь рутиной: дом, семья, работа и зарплата, - то покажется берегом обетованным. Нормальная, повторяю, человеческая жизнь счастьем покажется - да так ведь оно и есть. ...Примерно так у меня и вышло. Учел бы ты, голубчик, опыт мой, что ли. Чем раньше покончишь со своими наполеоновскими планами - тем лучше. Честно признаться самому себе в поражении, смириться - трудно. На это тоже нужны силы. Постарайся найти в себе эти силы как можно раньше. - Спасибо за советик. Я уж лучше постараюсь найти в себе силы не смиряться. - Почему, - в отчаянии простонал Сухоруков, - почему ты не желаешь мне верить? я ли не читал твои опусы? мне ли тебя не понять! Послушай меня - и в сорок шесть ты при твоей энергии будешь хотя бы заведовать кафедрой - не то что я теперь... Ты должен мне верить. - Я должен вам верить, - медленно повторил Женя, глядя перед собой, - я готов поверить даже, что я бездарь; но почему... еще... когда вы женились? - Он навел взгляд на Сухорукова. - А... - сказал Сухоруков. - Двенадцать лет... - И раньше... - ...Она сама ушла от меня. Ты это хотел знать... Позднее я понял, что слишком много от нее требовал. Сильная любовь, видишь ли, накладывает на любимого большие обязательства, к которым тот обычно совершенно не готов. И еще... Ведь обладание любимым зачастую не избавляет от мук неразделенной любви. Женя поднял голову. - Резонер, - выпустил он сигаретный дым, кривя рот. - Я устал от ваших афоризмов, - пробарабанил пальцами по столу... - Неудачный обмен годов на цитаты. Нет, непробиваемое превосходство молодости исходило от него. Учить этого парнишку жизни было все равно что редактировать Бабеля. - Ничего себе в гости сходил. - Женя хмыкнул, улыбнулся. - Нет, - объявил он, не нравитесь вы мне. - Какой есть, - вздохнул Сухоруков, - что поделаешь. - Я пошел, - ответил Женя и протопал в прихожую. - Уже... - Пора мне. - Женя взял свой рюкзак. - Пора, - открыл дверь. - Заходи, - тупо сказал Сухоруков. - Ноги моей здесь не будет. - Ты не можешь думать обо мне плохо, - торопливо заговорил Сухоруков. - Совесть моя чиста. (Это была правда - почему сейчас он сам себе не верил?). Я все-таки сделал кое-что в науке. Дети у меня хорошие... (Что я несу? - ужаснулся он...). Женя рассмеялся, стоя уже на лестничной площадке. - Прощайте, Евгений Сергеевич. - Он сплюнул. - Ноги моей здесь не будет! - крикнул он и с грохотом захлопнул дверь. Проснулась жена. - Женя, - тихонько позвала она. - Что там у тебя? Никто не отвечал. Она накинула халат и вышла в кухню. Массивный стальной "Атлантик" тикал на белом пластике стола. Никого. В ванной и туалете - тоже. - Евгений, - позвала она. - Где ты, Женечка? Черта с два! Двадцатидвухлетний Женька Сухоруков, романтик, бабник, бродяга, размашисто шагал темной улицей, подкидывая на плече грязный рюкзак. Он посвистывал, покуривал, сплевывал сквозь зубы, улыбался, вдыхая ночную прохладу. - И флаги на бинты он не рвал, - с некоторым пафосом пробормотал он о себе в третьем лице, сворачивая к вокзалу. Его потери и обретения еще не прикидывались друг другом.

ВВерх