UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

   Дмитрий ВЛАДИМИРОВ

    ШАГИ К ГОРИЗОНТУ
или
   НЕСКОЛЬКО УДАРОВ НИЖЕ ПОЯСА




Сигарета очень плохо тянулась. Советская. Не люблю советские.  А  тут
еще "Столица" в мягкой упаковке. Отсыревшая. Гадость.
Глаза слезятся от дыма. От дыма? Зачем врать самому себе, это  просто
слезы, обыкновенные слезы отчаяния.
Господи, как больно!
Больно? А что такое боль? И можно ли эту боль убить болью физической?
Беру  сигарету  и  резко  прижимаю  к  левой  руке.  А,  черт!  Нервы
срабатывают моментально и рука отдергивается. Так, повторим. Еще раз. Еще.
На тебе, на, сволочь. За все. Получи, собака!
Смятая сигарета летит в проем между этажами.
А боли почти нет.
Ничего, она еще придет. Потом, когда  боль  внутри  отступит,  начнет
болеть рука и еще долго будет напоминать мне о том вечере, когда  я  сидел
на лестничной клетке в два часа ночи  и  размышлял  о  жизни.  О  войне  и
врагах. О Шаге к Горизонту.
Я открываю блокнот и, щурясь (мало света,  глаза  болят  и  слезятся)
вывожу неровным почерком:

    Медленно бьют часы
    Нехотя ухает гром,
    Кто-то должен уйти.
    Кто-то, не я - так кто?
    Я не хочу уходить,
    Я не могу - боюсь...
    Медленно бьют часы,
    В дом мой заходит грусть.
    Что ж, заходи, садись.
    Выпей со мной чайку,
    Поговорим "за жизнь",
    Вместе прогоним тоску.
    Впрочем, зачем ее гнать?
    Нам хорошо втроем.
    Медленно бьют часы,
    А мы сидим и пьем.
    А мы сжигаем мосты,
    Чтобы другим дать свет.
    Медленно бьют часы.
    Били... Теперь уже нет.

Где-то вдали глухо ударяют и замолкают часы. Или это только кажется?
А может, в этом мире все только кажется? И вы, и  я,  и  этот  холод,
пронизывающий землю своими щупальцами?
Вы чувствуете холод?
Падает снег.
Его не может в мае, но он падает. Хорошо.
Кто сказал, что снег холодный и мокрый? Нет, он  теплый  и  пушистый.
Как шуба матери.
Я подхожу к окну, распахиваю его и делаю шаг вперед. К Горизонту.
Башлачев тоже однажды шагнул  в  окно.  Шагнул,  чтобы  уйти.  А  мне
уходить некуда, и я  это  прекрасно  знаю.  Я  уже  и  так  ушел.  Я  хочу
вернуться.
Светляки звезд мигают над головой. Кажется, зовут меня к себе.
Да? Вы ждете меня?
Я иду.
- Ди-ма-а-а!
Голос настигает меня и, подобно  лассо,  захватывает  ноги,  тянет  к
земле.
Я хватаюсь за лучи звезд, обдирая руки, пытаюсь карабкаться вверх, но
руки скользят по хрустальным лучам, и, оставляя на них кровавые  следы,  я
съезжаю вниз. Под ноги людям.
Кто-то наступает мне на лицо,  кто-то  бьет  поддых,  но  я  все-таки
встаю.
Люди спешат куда-то, выкатив свои стеклянные глаза, не замечая ничего
и никого вокруг.
Вон два человека на полном ходу  столкнулись,  но  даже  не  заметили
этого, прошли друг сквозь друга и,  как  ни  в  чем  не  бывало,  побежали
дальше.
Оказывается, сквозь людей можно проходить, как сквозь туман.  Главное
- не замечать их при этом, и весь секрет.
Вон куда-то спешит - аж пыль столбом - солдат. На его лице отчетливый
отпечаток кирзового сапога. А вон спортсмен побежал, штангист,  видно.  На
лице след грифа от штанги. А вот, да-а-а, это аппаратчик, видать. Не иначе
у него на лице кто-то посидел.
- Посмотри, какие красивые звезды! - слышу я детский голос.
- Да, такие яркие, - отвечает второй, - и так близко!
Что это? Еще живые?
Я оборачиваюсь.
Мальчик  лет  одиннадцати,  светловолосый,  растрепанный  слегка,   в
светло-синей пионерской рубашке и  шортах  стоит  рядом  с  девчушкой  лет
восьми, держит ее за руку, и они смотрят... в лужу.
- Давай дотронемся до них, а? - девчушка протягивает руку  и  тут  же
отдергивает. - Фу, они вовсе не  теплые,  а  мокрые  и  противные...  Идем
отсюда. И зачем они нужны, эти звезды?
- Это чтоб ночью светло было, когда фонари выключают,  -  авторитетно
говорит мальчик.
Где-то высоко в небе гаснут  звезды,  лишь  их  отражения  продолжают
тускло светить из луж.
Дети исчезают в толпе,  а  у  меня  перед  глазами  еще  долго  стоят
глазенки мальчишки. Тусклые,  ничего  не  выражающие,  словно  донышки  от
бутылок. Мертвые.
- Ди-ма-а-а!
Ночь заполняет город, вытесняя с улиц людей и машины,  загасив  собой
фонари.
Я остался один. Хотя почему "остался"? Зачем обманывать самого  себя,
я ведь и был один. Всегда.
А где-то, на другом конце города, есть  человек,  которому  я,  может
быть, нужен, и который точно нужен мне.
И, кашляя  от  противного  сигаретного  дыма,  я  иду  туда.  Иду  по
опустевшему ночному городу. Город умер. Мой город мертв... Да, именно так:
Мой город мертв уже давно.

Остались храмы и витрины,
Полуистлевшие картины,
Полуиспитое вино.
Мой город мертв уже давно.
Мои пророки все распяты,
Мои стихи огнем объяты,
И мне, поверьте, все равно.
Мой город мертв уже давно,
А я истлеть успел едва ли
В полузаброшенном подвале,
Где в детстве я смотрел кино.
Я ГОРОД. МЕРТВ УЖЕ ДАВНО...

В ночи кто-то тихо плачет. Кто это?
- Эй, кто там? Кто плачет?
Тишина.
Это, наверное, ветер. Или эхо.
Много лет тому назад, в другом  городе  (но  тоже  ночью)  мой  друг,
отвернувшись, говорил зло. Не мне - себе:
- Эта проклятая планета - настоящая тюрьма народов!
- Ты не забывай, - ответил ему кто-то (может, даже я), - мы все здесь
добровольцы...
Боже мой! Где же ты? За что  ты  обрек  меня  на  эти  страдания,  на
одиночество?
"Ты доброволец..." - шепчет листва.
И я иду. Я Командор. Мне нельзя стоять.
Вон кто-то, спотыкаясь и падая, и снова  поднимаясь,  карабкается  по
почти отвесной скале к заснеженной вершине.
Боже, как я ему завидую. Да, ему  тяжело,  да,  он  может  погибнуть,
обморозиться, но он видит свою цель, свою вершину и приближается к ней.
А я? Приближаюсь или наоборот, отдаляюсь?
Судя по холоду приближаюсь, наверное.
Вот еще шаг к горизонту. Я делаю  шаг  вперед  -  горизонт  два  шага
назад.
Так и движемся. Сухим  языком  -  по  растрескавшимся  губам,  Пустые
глазницы Отвыкли  от  горечи  слез.  Я  взял  в  руки  Солнце  -  Обжегся,
почувствовал власть. Я верил в свободу - Но кровь обагрила мой сон. Я  шел
к горизонту, По людям, как по цветам,  Давая  в  награду  Пощечины  вместо
грез. И мысли чужие Я даже не пробовал красть, Я просто их брал у  друзей,
Давя стон. И вот я один, Зато я как небо - велик. Я свой горизонт поломал,
Наступив на друзей. Из легких я с  кровью  Последний  свой  выдавил  крик:
"Воды! Хоть немного!" Но нету в округе людей...
Шаги.
Кто-то, не могу различить его лица, подходит ко мне.
- Здравствуй, мальчик.
Мальчик? Это я-то мальчик? Да он что, совсем свихнулся?
- Здравствуй, мальчик.
Мальчик? И тут я вспоминаю. Мальчик...

"...На улице безутешно, словно в истерике, заливается  плачем  ветер,
роняя на землю  слезы,  хлопает  резными  ставнями,  расшатывает  калитку.
Где-то вдалеке воет собака. Похоже, бездомная.
Светловолосый  мальчик  сидит  в  неудобной  позе,  прислушиваясь   к
печальному вою..."

Я вспоминаю. Комната. Комната, которую нельзя  покидать.  Комната,  в
которой сосредоточена вся вселенная. И мальчик. Это ведь я. Как давно  это
было... Комната? Так значит?
Я с ужасом смотрю на незнакомца, а он с ужасом смотрит на меня.  Лица
его не рассмотреть, только звезды - там, где положено быть глазам.
- Кто ты? - с ужасом спрашиваю я,  чувствуя,  что  такой  знакомый  и
привычный мир рушится, сминается, теряет свои очертания.
Вон исчез дом, фонарь. Куда-то  пропал  кусок  неба,  а  вместо  него
перегородка, деревянная балка,  осыпающаяся  штукатурка.  Слева  появилась
книжная полка. Впереди - дверь балкона. Развалюха-диван. Комната.
Не такая, как я ее помню, без камина, больше похожая на  каморку.  Но
она. Несомненно.
У  моего  собеседника  вдруг  начинает  проявляться  лицо,   как   на
фотобумаге. И вот он сидит передо мной, смотрит на меня  с  укором  карими
глазами. Светловолосый мальчишка, лет десяти. Я.
Это сейчас  у  меня  темные  волосы,  в  детстве  они  были  ближе  к
соломенному цвету, а с возрастом вот, потемнели.
- Зачем ты это сделал? - спрашивает он.
- Что?
- Зачем ты вернулся в комнату?
Зачем?
Дзинь-Дзинь, что-то звенит на улице, ударяясь о  брусчатку  тротуара,
и, не переставая звенеть, катится вниз по улице.
Это с неба падают звезды.
Мое  призрачное  королевство,  королевство,  где  я  был  королем   в
изгнании, мессией, Командором, тает. Я снова один.
Хуже. Я наедине с самим собой. Не придуманным, настоящим.
- Ты любишь боль, - тихо продолжает мальчик, - ты пронизал болью весь
свой мир. Почему?
- Не знаю, - устало говорю я, пытаясь отвести глаза. Не могу.
А ведь знаю, наверное, как приятно чувствовать боль, чувствовать, что
тебе хуже, чем другим. Мне всегда нравились мученики.
- Чего ты хочешь? Красиво сесть в  тюрьму,  с  чувством  выполненного
долга? Или тебя больше привлекает расстрел, пуля точно в  сердце  или  под
сердце, алое пятно на  белоснежной  рубахе,  голова  на  коленях  друга  и

 
в начало наверх
последние слова типа: "Я сделал все, что мог. Извините, не успел..." Как там у тебя: Он вонзился смертельно и цепко, Кровь ручьями и слезы из глаз, И дрожат посинелые губы, Отдавая последний приказ... Я молчу. Что я могу сказать? Врать самому себе? Глупо и смешно. Смешно, как жизнь. За окном кто-то воет. Протяжно и жалобно, словно жалуясь Богу Всеединому на свою судьбу. - Что это? - спрашиваю я. Мальчик печально улыбается. - Ты забыл? Это ведь собака, та самая, бездомная. И снова тишина. Только часы печально отмеряют время. Тик-так, тик-так, тик-так... И когда тиканье и тишина, давящая, разрывающая на части, становятся невыносимыми, я снова начинаю говорить. - Значит, я по-прежнему в комнате? И люди, окружающие меня - только плод моего воображения? - Ты опять ничего не понял, - грустно отвечает мальчик, - они не менее и не более реальны, чем ты. Просто они тоже сидят в своих Комнатах, в своих мирах, творят свою судьбу, придумывают свой фатум. Каждый для себя, и вместе для всего мира. Помнишь, один твой друг доказывал, что живет в несовершенном мире? Это правда. Но тот, кто говорил, что случайностей и несовершенства нет, тоже прав. И тот, кто утверждает, что все это нам только снится, прав не меньше того, кто говорит, что Бога нет. - А Бог есть? - Ты веришь в него? - Да. - Значит, есть. В твоей Комнате. - А вообще? - Из чего складывается это "вообще"? Из чего складывается весь этот мир? Из людей и Комнат, из Комнат и людей. - Почему я не помню своего детства? - внезапно спрашиваю я. - Потому что у тебя никогда не было детства, - грустно улыбнулся мальчик, - ты родился уже взрослым в тот момент, когда закрыл дверь в Комнату и оставил меня в холодном лесу. Одного. В этот момент на свет появился ты. Шаги на лестнице. С потолка мерно капает по капле вода. Отвалился кусок штукатурки. Где-то вдали жалобно воет собака. - Хочешь увидеть своих богов? - вдруг спрашивает мальчик. Я не отвечаю. Я просто смотрю за окно. Там абсолютно незнакомый пейзаж... Поле все усыпанное звездами, большими и маленькими, тусклыми и яркими. И на небе тоже звезды всех цветов и оттенков. Вот одна, опоясавшись огненным хвостом, рванула в объятия Земли, но не погасла и не разбилась, нет, просто упала и осталась сиять среди янтарной россыпи звезд-росинок. Где-то заржала лошадь, еще одна, по фиолетовому небу, волоча за собой ярко-золотую колесницу Гелиоса, промчались кони, выбивая из звезд фонтаны разноцветных искр. Вся эта картина завораживает и притягивает своей необычностью, волшебностью. Заиграла тихая музыка, словно кто-то невидимый, постукивает серебряным смычком по струнам и они отвечают ему ласковым сияющим смехом. Они появились откуда-то сбоку; росинки-звездочки отлетели в сторону, словно уступая им дорогу. Их было двое. Высокие, красивые, с длинными волосами, лицами, наполненными грустью и страданием. Молодые и старые одновременно, как Боги. Впрочем, это и были Боги. Мои Боги. И они пели. Их голоса, звонкие и яркие, как первые лучи рассвета, разносились над всем полем, уносились куда-то вдаль, и таяли в бесконечных глубинах космоса. Эй, скачите, кони, Разрывая путы Времени и космоса, Связывая звезды. Мы поем в два голоса, Песни - наши слезы. Вечность нам могилою, заживо закопаны Жизнью награжденные, жизнию мы прокляты. Боги обреченные, мы в грехе, как в копоти, Мы мертвы пожизненно, Мы слепы всезнанием, Наша ограниченность - Нашим оправданием. В сером ряду личность - Это лишь страдание... Эй, скачите, кони, годы разрывая. Мы уходим в вечность, мы идем, страдая. Песня - бесконечность, слезы - наше знамя... "Слезы - наше знамя..." - повторила сестренка-Ночь, пряча эту картину. - Неужели это - Боги? - Это твои Боги. Разве ты не знаешь, что Бог-Создатель многолик, и к каждому поворачивается другим лицом? Многоликий Брама. В окно влетел петух. Ярко-рыжий, даже близко к золотистому. Он покосился на мальчика красным глазом и неожиданно спросил: - Можно кричать? - Подожди, еще рано. Петух кивнул и удобно примостился на полке, рядом с распятьем. Мальчик вдруг протянул ко мне свою ладошку. Я не успел даже отреагировать: раз, и ладонь вошла мне в грудь. Раз - и обратно. В руках мальчишки что-то негромко тикало: тик-так, тик-так. - Что это? - спросил я. Сердце. Твое. Хочешь - на, посмотри. Я взял его в руки. Тяжелое, величиной с кулак. Отливает разными цветами и тикает. Как часы. Как что??? Часы??? Мальчик кивнул: - Ты ведь Командор, зачем тебе сердце? - Но как же, - я не знал, что сказать, - но ведь без него нельзя... Как видишь, это просто глупые предрассудки. Иметь сердце так же не обязательно, как, допустим, честь, совесть. Зачем оно тебе? А действительно, зачем? - Я человек, и у меня должно быть сердце. Должно. - Ты хочешь сказать, что эта тикалка тебя больше не устраивает? - Нет. Где мое настоящее сердце? Я хочу его обратно! Верни его мне! - Хорошо. Я опять не успел ничего сделать. Да что там сделать, даже понять ничего не успел. Мальчик быстро сунул руку под футболку. Что-то захрустело. В его раскрытых ладонях билось сердце. Настоящее, истекающее кровью. К горлу подступил горький комок. - Что это? - Ты ведь хотел свое сердце? Вот оно, возьми. Я автоматически протянул руки, и мальчик вложил в них сердце. Оно билось не механически, как часы, нет. В его биении чувствовалась жизнь и большая сила. - Пора, - сказал петух. - Да, сейчас. - отмахнулся мальчик. - Ну что, возьмешь его? - А ты? - Не беспокойся, все будет хорошо. У нас есть возможность отдавать свое сердце, не теряя его. - У кого "у нас"? - У ТЕХ, КТО СВЕТ. У НЕСУЩИХ СВЕТ. У Рыцарей Ночи. У Богов. - Что, опять Боги? - "Ищи Богов в себе..." - с улыбкой процитировал мальчик, - так что, берешь? - Беру. - Но будет очень не сладко. - Беру. - И ты не сможешь больше запираться в Комнате. - Беру. И ты не сможешь стоять, придется все время идти, падать, вставать и снова идти, и так всегда, без права на вечный покой, на нирвану, на долгий сон и смерть. - Беру. Мальчик кивнул. Сердце вспыхнуло у меня в руках и исчезло, не оставив пепла, и тут же что-то ухнуло у меня в груди, словно Царь-колокол. И еще раз. Бум, бум, бум. - Пора, - печально сказал мальчик. - Ку-ка-ре-ку! - заорал петух, - Ку-ка-ре-ку! В третий раз повторяю: ку-ка-ре-ку!!! Фигура мальчика начала медленно таять. - Стой! - бросился я к нему, - ты куда? Вернись! Я не хочу тебя терять! - Ты меня не потеряешь, мы еще встретимся. Обязательно! Только, главное, не давай темным силам снова заменить на часы твое сердце, иначе не узнаешь меня, - прошептал мальчик. И все. Исчез. Исчезли и петух, и комната. Я сидел на скамейке, в городе Свердловске. Перед глазами стоял мальчик. Вот он улыбнулся, подмигнул и, посадив петуха себе на плечо, зашагал по росе к звездам, не касаясь трав. И я верил, что он обязательно дойдет. ...Ласково светило солнце. Немного болела левая рука. Что там? А, ожог. Я поправил напульсник, чтоб не было следов. Незачем расстраивать друзей. "Черт", - подумал я, - "весна, солнце. Хорошо!" Неожиданно, впервые за много лет, пришло воспоминание, как давно в детстве, вот точно так же, в конце мая, я сидел на скамейке во дворе дома, любовался проплывающими облаками и мечтал о будущем, обязательно счастливом и интересном. Что ж, будущее в наших руках! Послышались торопливые шаги и из дома выбежал мальчишка лет двенадцати. Я встал и протянул руку. - Привет. - Привет, - ничуть не удивившись столь раннему визиту, улыбнулся он, - у нас есть полчаса до школы. Идем. И мы пошли. Полчаса - это ведь так много! "Ку-ка-ре-ку!" - заорал где-то петух, но этот мальчишка исчезать не собирался...

ВВерх