UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

 Джек ЛОНДОН

НАМ-БОК - ЛЖЕЦ




- Байдарка, правда, байдарка! Байдарка, и в ней человек! Глядите, как
неуклюже он ворочает веслом!
Старая Баск-Ва-Ван приподнялась  на  коленях,  дрожа  от  слабости  и
волнения, и посмотрела в море.
- Нам-Бок всегда  неуклюже  работал  веслом,  -  пробормотала  она  в
раздумье, прикрыв ладонью глаза от солнца и глядя на  сверкающую  серебром
поверхность воды. - Нам-Бок всегда был неуклюжим. Я помню...
Но женщины и дети громко  расхохотались,  и  в  их  хохоте  слышалась
добродушная насмешка;  голос  старухи  затих,  и  только  губы  шевелились
беззвучно.
Кугах оторвался от своей работы (он  был  занят  резьбой  по  кости),
поднял голову и посмотрел туда, куда указывал взгляд Баск-Ва-Ван. Да,  это
была байдарка, она шла к берегу, хотя временами ее  и  относило  далеко  в
сторону. Сидевший в ней  греб  решительными,  но  неумелыми  движениями  и
приближался медленно, словно сознательно ставя лодку вдоль  волны.  Голова
Кугаха снова склонилась над работой: на моржовом бивне он вырезал  спинной
плавник такой рыбы, какие никогда не плавали ни в одном море.
- Это, наверно, мастер из соседнего селения. Хочет посоветоваться  со
мной, как вырезывать на кости разные изображения, - сказал он  наконец.  -
Но он неуклюжий человек. Никогда он не научится.
- Это Нам-Бок, - повторила старая Баск-Ва-Ван. - Неужели я  не  узнаю
своего сына? - раздраженно выкрикнула она. - Говорю вам: это Нам-Бок.
- Ты это говорила каждое лето, - ласково стала увещевать ее  одна  из
женщин. - Чуть только море очистится ото льда, ты  садилась  на  берегу  и
целыми днями смотрела в  море;  и  про  всякую  лодку  ты  говорила:  "Это
Нам-Бок".  Нам-Бок  умер,  о  Баск-Ва-Ван,  а  мертвые  не   возвращаются.
Невозможно, чтобы мертвый вернулся.
- Нам-Бок! - закричала старуха так громко и пронзительно, что  все  с
удивлением оглянулись на нее.
Она с трудом встала на ноги и заковыляла  по  песку.  По  дороге  она
споткнулась о лежащего на солнышке младенца, мать бросилась унимать его  и
пустила вслед старухе грубые  ругательства,  но  та  не  обратила  на  нее
внимания. Ребятишки, обгоняя ее, помчались к  берегу,  а  когда  байдарка,
едва  не  опрокинувшись  из-за  неловкости  гребца,  подъехала  ближе,  за
ребятишками потянулись и женщины. Кугах отложил моржовый клык в сторону  и
тоже пошел, тяжело опираясь на свою дубинку, а за ним по двое  и  по  трое
двинулись мужчины.
Байдарка повернулась бортом, и ее непременно захлестнуло бы  прибоем,
если б один из голых юнцов не вбежал в воду и не вытащил ее за нос  далеко
на песок. Человек поднялся и пытливо оглядел стоявших  перед  ним  жителей
селения. Грязная и изношенная  полосатая  фуфайка  свободно  облегала  его
широкие плечи, шея по-матросски была повязана  красным  бумажным  платком.
Рыбачья шапка на коротко  остриженной  голове,  грубые  бумажные  штаны  и
тяжелые сапоги дополняли его наряд.
Несмотря на все это, он  был  удивительным  явлением  для  рыбаков  с
дельты великого Юкона: всю жизнь перед глазами у них было Берингово  море,
и они видели только двух белых - переписчика  населения  и  заблудившегося
католического священника. Они были народ бедный - ни золота в их земле  не
было, ни ценных мехов на продажу, поэтому белые и близко не подходили к их
берегу. К тому же в этой  стороне  моря  тысячелетиями  скоплялись  наносы
горных пород Аляски, так что корабли садились на мель, даже еще не  увидев
земли. Вследствие  этого  болотистое  побережье  с  глубокими  заливами  и
множеством затопляемых островков никогда не посещалось большими  кораблями
белых людей, и рыбачье племя не имело понятия об их существовании.
Кугах-Резчик внезапно побежал, зацепился  за  собственную  дубинку  и
упал.
- Нам-Бок! - закричал он отчаянно,  стараясь  подняться.  -  Нам-Бок,
унесенный морем, вернулся!
Мужчины  и  женщины  попятились,  ребятишки  обратились  в   бегство,
прошмыгнув между ног взрослых. Один  Опи-Куон,  как  и  подобает  старшине
селения,  проявил  храбрость.  Он  вышел  вперед  и  долго  и  внимательно
разглядывал пришельца.
- Это в самом деле Нам-Бок, - сказал он наконец, и женщины, поняв  по
его голосу,  что  сомнений  больше  нет,  завыли  от  суеверного  ужаса  и
отступили еще дальше.
Губы пришельца нерешительно раскрылись, и смуглый  кадык  задвигался,
словно силясь вытолкнуть застревавшие слова.
- Ля-ля, это Нам-Бок! - бормотала Баск-Ва-Ван, заглядывая ему в лицо.
- Я всегда говорила, что Нам-Бок вернется.
- Да, Нам-Бок вернулся.
На этот раз говорил сам Нам-Бок; он перешагнул  через  борт  и  стоял
одной ногой на суше, другой - на байдарке. Опять его горло  напряглось,  и
видно было, что он с трудом подыскивает  забытые  слова.  И  когда  он  их
наконец  выговорил,  они  были  странны  на  слух,   и   гортанные   звуки
сопровождались каким-то причмокиванием.
- Привет, о братья, - сказал он, - братья тех лет, когда я жил  среди
вас и попутный ветер еще не унес меня в море.
Он ступил на песок другой ногой, но Опи-Куон замахал на него руками.
- Ты умер, Нам-Бок, - сказал он.
Нам-Бок рассмеялся.
- Взгляни, какой я толстый.
- Мертвые не бывают толстыми, -  согласился  Опи-Куон.  -  Ты  хорошо
упитан, но это странно. Еще ни один человек, ушедший с  береговым  ветром,
не возвращался по пятам лет.
- Я возвратился, - просто ответил Нам-Бок.
- Тогда, быть может, ты тень. Проходящая тень Нам-Бока, который  был.
Тени возвращаются.
- Я голоден. Тени не едят.
Но Опи-Куон был смущен и в мучительном сомнении провел рукой по  лбу.
Нам-Бок тоже был смущен;  он  обводил  глазами  лица  стоявших  перед  ним
рыбаков  и  не  видел  в  них   привета.   Мужчины   и   женщины   шепотом
переговаривались между собой.  Дети  робко  жались  за  спины  старших,  а
собаки, ощетинившись, скалили морды и подозрительно нюхали воздух.
- Я родила тебя,  Нам-Бок,  и  кормила  тебя  грудью,  когда  ты  был
маленький, - жалостливо молвила Баск-Ва-Ван, подходя ближе. -  И  тень  ты
или не тень, я и теперь дам тебе поесть.
Нам-Бок шагнул было  к  ней,  но  испуганные  и  угрожающие  возгласы
заставили его остановиться. Он сказал на  непонятном  языке  что-то  очень
похожее на "о черт!" и добавил:
- Я человек, а не тень.
- Что можно знать, когда дело касается неведомого? - спросил Опи-Куон
отчасти у самого себя, отчасти обращаясь к своим соплеменникам.  -  Сейчас
мы есть, но один вздох - и нас нет. Это мы знаем, но мы не знаем,  Нам-Бок
ты или его тень?
Нам-Бок откашлялся и ответил так:
- В давно прошедшие  времена,  Опи-Куон,  отец  твоего  отца  ушел  и
возвратился по пятам лет. И ему не отказали в месте у очага. Говорили... -
Он значительно помолчал, и все замерли, ожидая, что он скажет. - Говорили,
- повторил он внушительно, рассчитывая на эффект своих слов, - что Сипсип,
его жена, принесла ему двух сыновей после его возвращения.
- Но он не вверялся береговому ветру, - возразил Опи-Куон. - Он  ушел
в глубь суши, а это так уж положено, что  по  суше  человек  может  ходить
сколько угодно.
- Так же точно и по морю. Но не в том дело.  Говорили...  будто  отец
твоего отца рассказывал удивительные истории о том, что он видел.
- Да, он рассказывал удивительные истории.
- Мне тоже есть что порассказать, - хитро заявил Нам-Бок. И,  заметив
колебания слушателей, добавил: - Я привез и подарки.
Он достал из своей лодки шаль дивной мягкости и окраски и набросил ее
на плечи матери. У женщин вырвался  дружный  вздох  восхищения,  а  старая
Баск-Ва-Ван стала щупать и гладить рукой яркую ткань, напевая от восторга,
как ребенок.
- У него есть что рассказать, - пробормотал Кугах.
- И он привез подарки, - откликнулись женщины.
Опи-Куон видел, что его соплеменникам не терпится послушать  чудесные
рассказы, да и его самого разбирало любопытство.
- Улов был хороший, -  сказал  он  рассудительно,  -  и  жира  у  нас
вдоволь. Так пойдем, Нам-Бок, попируем.
Двое мужчин взвалили байдарку на плечи и понесли ее к костру. Нам-Бок
шел рядом с Опи-Куоном, прочие жители селения следовали за ними, и  только
несколько женщин задержались на минутку, чтобы любовно потрогать шаль.
Пока шел пир, разговору было мало,  зато  много  любопытных  взглядов
украдкой было брошено на сына Баск-Ва-Ван. Это стесняло его, но не потому,
что он был скромного нрава, а потому, что вонь тюленьего жира  лишила  его
аппетита; ему же во что бы то ни стало хотелось скрыть это обстоятельство.
- Ешь, ты голоден, - приказал  Опи-Куон,  и  Нам-Бок,  закрыв  глаза,
сунул руки в горшок с тухлой рыбой.
- Ля-ля, не стесняйся. Тюленей эти годы было много, а сильные мужчины
всегда голодны.
И Баск-Ва-Ван обмакнула в жир особенно отвратительный кусок  рыбы  и,
закапав все кругом, нежно протянула его сыну.
Однако некоторые зловещие симптомы  скоро  оповестили  Нам-Бока,  что
желудок его не так вынослив, как в былые времена, и он в отчаянии поспешил
набить трубку и закурить. Люди шумно ели и наблюдали за ним. Не многие  из
них могли похвастаться близким знакомством с этим драгоценным зельем, хотя
оно порой попадало к ним -  понемножку  и  самого  скверного  сорта  -  от
северных эскимосов в обмен на другие товары. Кугах, сидевший рядом с  ним,
дал ему понять, что и он не прочь бы  разок  затянуться,  и  в  промежутке
между двумя кусками  рыбы  вложил  в  рот  янтарный  мундштук  и  принялся
посасывать его вымазанными жиром  губами.  Увидев  это,  Нам-Бок  дрожащей
рукой схватился за живот и отвел протянутую обратно  трубку.  Пусть  Кугах
оставит трубку себе, сказал он, потому что он с самого начала  намеревался
почтить его этим подношением. И все  стали  облизывать  пальцы  и  хвалить
щедрость Нам-Бока.
Опи-Куон поднялся.
-  А  теперь,  о  Нам-Бок,  пир  кончен,  и  мы  хотим  послушать  об
удивительных вещах, которые ты видел.
Рыбаки захлопали  в  ладоши  и,  разложив  около  себя  свою  работу,
приготовились слушать. Мужчины строгали  копья  и  занимались  резьбой  по
кости, а женщины соскабливали жир с котиковых шкур и разминали их  и  шили
одежду нитками из сухожилий. Нам-Бок окинул взглядом всю эту картину и  не
увидел в ней той прелести, какую, по воспоминаниям, ожидал найти.  В  годы
своих скитаний он с удовольствием рисовал себе такую  именно  картину,  но
сейчас, когда она была перед его  глазами,  он  чувствовал  разочарование.
Убогая и жалкая жизнь, думалось ему; она не идет ни в  какое  сравнение  с
жизнью, к которой он теперь привык.  Все-таки  кое-что  им  расскажет,  он
приоткроет им глаза, - и при этой мысли глаза его заблестели.
-  Братья,  -  начал  он  с  благодушным  самодовольством   человека,
готовящегося поведать о своих подвигах. - Братья, когда много лет назад  я
ушел от вас, было позднее лето и погода стояла такая точно, какая  обещает
быть сейчас. Вы все помните тот день:  чайки  летали  низко,  с  суши  дул
сильный ветер, и я не мог одолеть его на своей байдарке. Я плотно  затянул
покрышку, чтобы вода не попала внутрь, и всю ночь боролся с бурей. А утром
земли уже не было видно - одно море - и ветер с  суши  по-прежнему  держал
меня в  руках  и  гнал  перед  собой.  Три  раза  ночь  сменялась  бледным
рассветом, а земли все не было видно, и береговой ветер  все  не  отпускал
меня. И когда наступил четвертый день,  я  был  как  безумный.  Я  не  мог
работать веслом, потому что ослабел от голода, а голова  моя  кружилась  и
кружилась - так меня мучила жажда. Но море уже утихло, и дул теплый  южный
ветер, и когда я посмотрел вокруг, то увидел такое зрелище,  что  подумал,
не сошел ли я и вправду с ума.
Нам-Бок остановился, чтобы вытащить волоконце лососины, застрявшее  в
зубах, а окружавшие его мужчины и женщины ждали, бросив работу  и  вытянув
шеи.
- Это была лодка, большая лодка. Если все лодки, какие  я  когда-либо
видел, сложить в одну, она все-таки не будет такой большой.
Послышались возгласы  сомнений,  и  Кугах,  насчитывавший  много  лет
жизни, покачал головой.
- Если б каждая байдарка была все равно  что  песчинка,  -  продолжал
утверждать Нам-Бок, - и если б байдарок было столько, сколько песчинок  на
этом берегу, и то из них не составилась бы такая большая  лодка,  какую  я
увидал на четвертый день. Это была очень большая лодка, и  называлась  она
шхуна. Я увидел, что эта чудесная лодка, эта большая шхуна идет  прямо  на

 
в начало наверх
меня, а на ней люди... - Стой, о Нам-Бок! - воскликнул Опи-Куон. - Какие это были люди? Большие люди? - Нет, они были, как ты и я. - Большая лодка шла быстро? - Да. Лодка была большая, люди маленькие, - отметил для точности Опи-Куон. - И люди гребли длинными веслами? Нам-Бок усмехнулся. - Весел не было вовсе, - сказал он. Разинутые рты открылись еще шире, и наступила продолжительная тишина. Опи-Куон попросил у Кугаха трубку и несколько раз задумчиво затянулся. Одна из молодых женщин нервно хихикнула, чем навлекла на себя гневные взгляды. - Значит, весел не было? - тихо спросил Опи-Куон, возвращая трубку. - Южный ветер дул сзади, - пояснил Нам-Бок. - Но ветер гонит лодку медленно. - У шхуны были крылья - вот так. Он набросал на песке схему мачт и парусов, и мужчины, столпившись вокруг, стали изучать ее. Дул резкий ветер, и для большей наглядности Нам-Бок схватил за концы материнскую шаль и растянул ее, так что она надулась, как парус. Баск-Ва-Ван бранилась и отбивалась, но ветер подхватил ее и потащил по берегу; шагах в двадцати, еле дыша, она упала на кучу прибитых морем щепок. Мужчины крякали с понимающим видом, но Кугах вдруг откинул назад свою седую голову. - Хо! Хо! - расхохотался он. - Одна глупость, эта твоя большая лодка! Чистая глупость! Игрушка ветра! Куда ветер подует, туда и она. В такой лодке не знаешь к какому берегу пристанешь, потому что она плывет всегда по ветру, а ветер дует куда ему вздумается, и никому не известно, в какую сторону он подует сейчас. - Да, это так, - важно подтвердил Опи-Куон. - По ветру идти легко, но, когда ветер противный, человеку приходится сильно бороться; а раз весел у этих людей на большой лодке не было, значит, они вовсе не могли бороться. - Очень им нужно было бороться! - сердито воскликнул Нам-Бок. - Шхуна идет и против ветра. - А что, ты говорил, заставляет шх... шх... шхуну двигаться? - спросил Кугах, ловко одолев незнакомое слово. - Ветер, - последовал нетерпеливый ответ. - Ветер заставляет шх... шх... шхуну двигаться против ветра? - Тут старый Кугах без стеснения подмигнул Опи-Куону и под общий смех продолжал: - Ветер дует с юга, а шхуну гонит на юг. Ветер дует против ветра. Ветер дует сразу и в ту и в другую сторону. Это очень просто. Мы поняли, Нам-Бок. Мы все поняли. - Ты глупец! - Уста твои говорят правду, - ответил Кугах кротко. - Я слишком долго не мог понять самую простую вещь. Лицо Нам-Бока помрачнело, и он быстро проговорил какие-то слова, которых раньше они никогда не слыхали. Все снова принялись кто резать по кости, кто очищать шкуры, но он крепко сжал губы, чтобы не вырвались у него слова, которым все равно никто не поверит. - Эта шх... шх... шхуна, - невозмутимо спросил Кугах, - она была сделана из большого дерева? - Она была сделана из многих деревьев, - отрезал Нам-Бок. - Она была очень большая. Он опять угрюмо замолчал, а Опи-Куон подтолкнул Кугаха, который в недоверчивом изумлении покачал головой и прошептал: - Удивительное дело. Нам-Бок попался на удочку. - Это еще что, - сказал он легкомысленно, - а вот посмотрели бы вы на пароход. Во сколько раз байдарка больше песчинки, во столько раз шхуна больше байдарки, во столько раз пароход больше шхуны. К тому же пароход сделан из железа. Он весь железный. - Нет, нет, Нам-Бок, - воскликнул старшина, - как это может быть? Железо всегда идет ко дну. Вот послушай: у старшины соседнего селения я выменял нож, и вчера нож выскользнул у меня из рук и сразу пошел вниз, в самую глубь моря. Всему есть закон. У каждой вещи свой закон. Мы знаем. Больше того: мы знаем, что для всех одинаковых вещей закон один, и потому для всего железного закон тоже один. Так что отрекись от своих слов, Нам-Бок, чтоб мы не потеряли к тебе уважение. - Но это так, - стоял на своем Нам-Бок. - Пароход весь железный, а не тонет. - Нет, нет, этого не может быть. - Я видел своими глазами. - Это противно природе вещей. - Но скажи мне, Нам-Бок, - перебил Кугах, опасаясь, как бы рассказ на этом не прекратился. - Скажи мне, как эти люди находят дорогу в море, если не видно берега? - Солнце показывает им дорогу. - Но как? - У старшины шхуны есть такая штука, через которую смотрят на солнце, и вот в полдень он берет ее, и смотрит, и заставляет солнце сойти с неба на край земли. - Но это колдовство! - ошеломленный таким святотатством, закричал Опи-Куон. Мужчины в ужасе подняли руки, женщины заголосили. - Это гнусное колдовство! Очень нехорошо отклонять великое солнце от его пути: оно прогоняет ночь и дает нам тюленей, лососину и тепло. - Что из того, что это колдовство? - грубо спросил Нам-Бок. - Я тоже смотрел сквозь эту вещь на солнце и заставлял солнце сходить с неба. Сидевшие поблизости поспешно отодвинулись, и одна женщина накрыла лицо ребенка, лежавшего на руках, чтобы не упал на него взгляд Нам-Бока. - Что же было на утро четвертого дня, когда шх... шх... шхуна погналась за тобой? - У меня так мало оставалось сил, что я не мог уйти от нее. И вот меня взяли на борт, влили в горло воду и дали хорошую пищу. Братья мои, мы видели только двух белых людей. А на шхуне люди все были белые, и было их столько, сколько у меня пальцев на руках и ногах. И когда я увидел, что они добры, я осмелел и решил все запоминать, чтобы потом рассказать вам, что я видел. И они научили меня своей работе, и кормили хорошей пищей, и отвели мне место для сна. И мы день за днем плыли по морю, и каждый день старшина стаскивал солнце с неба и заставлял его говорить, где мы находимся. И когда море бывало милостиво, мы охотились на котиков, и я очень удивлялся, потому что эти люди выбрасывали мясо и жир и оставляли себе только шкуры. Опи-Куон скривил рот и готов уже был высмеять подобную расточительность, но Кугах толчком заставил его молчать. - Потом наступило трудное время - солнце ушло и мороз стал больно жечь кожу; и тогда старшина повернул шхуну на юг. Долгие дни мы плыли на юг и на восток, ни разу не увидав земли, и вот уже стали приближаться к селению, откуда все они были родом... - Почем они знали, что приближаются? - спросил Опи-Куон, который больше не в силах был сдержать себя. - Ведь земли не было видно. Нам-Бок метнул на него яростный взгляд. - Разве я не сказал, что старшина спускал солнце с неба? Но Кугах успокоил Опи-Куона, и Нам-Бок продолжал: - Так вот, я говорю, когда мы стали приближаться к тому селению, разразилась сильная буря, и в темноте мы были беспомощны, так как не знали, где находимся... - Ты только что говорил, что старшина знал... - Молчи, Опи-Куон! Ты дурак и не понимаешь. Я говорю, в темноте мы были беспомощны, и вдруг сквозь рев бури я услышал шум прибоя. И тотчас мы обо что-то ударились, и я очутился в воде и поплыл. Берег был скалистый, и скалы тянулись на много миль, и только в одном месте была узенькая песчаная полоска, но мне суждено было выбраться из бурунов. Другие, должно быть, разбились о скалы, потому что ни одного из них не оказалось на берегу, кроме старшины, - я узнал его только по кольцу на пальце. Когда наступил день и я убедился, что от шхуны ничего не осталось, я обратил свой взгляд на сушу и пошел в глубь ее, чтобы добыть себе пищу и увидеть человеческие лица. Когда я подошел к жилью, то меня впустили и дали поесть, потому что белые люди добры, а я выучился говорить на их языке. И дом, в который я попал, был больше, чем все дома, построенные нами, и больше тех, что до нас строили себе наши отцы. - Велик же был этот дом, - сказал Кугах, скрывая свое недоверие под видом изумления. - И на постройку его пошло много деревьев, в тон ему подхватил Опи-Куон. - Этот дом - еще пустяки, - пренебрежительно пожал плечами Нам-Бок. - Как наши дома малы по сравнению с ним, так этот дом был мал по сравнению с теми, что я увидел потом. - А люди там тоже были большие? - Нет, люди были, как ты и я, - отвечал Нам-Бок. - Я срезал себе палку, чтобы удобно было ходить, и, помня, что я обо всем должен рассказать вам, братья, на каждого из живших в этом доме я сделал на своей палке по зарубке. И я прожил там много дней и работал, и за это мне давали деньги, - и вы не знаете, что это такое, но это очень хорошая вещь. Потом я ушел с этого места и отправился еще дальше. По дороге я встречал много народа и стал делать на палке зарубки поменьше, чтобы всем хватило места. И вдруг я увидел что-то совсем удивительное. На земле передо мной лежала железная полоса толщиной в мою руку, а через широкий шаг от нее лежала другая железная полоса... - Значит, ты стал богатым человеком, - заключил Опи-Куон, - потому что железо дороже всего на свете. Из этих полос получилось бы много ножей. - Но это железо было не мое. - Это была находка, и она принадлежит тому, кто нашел. - Нет. Эти полосы положили белые люди. Кроме того, полосы эти такие длинные, что ни один человек не мог бы их унести, такие длинные, что, сколько я ни смотрел, конца им не видел. - Нам-Бок, не слишком ли это много железа? - предостерегающе заметил Опи-Куон. - Да, мне самому трудно было поверить, хотя они лежали перед моими глазами; но глаза меня не обманывали. Я стоял и смотрел и вдруг услышал... - Он быстро повернулся к старшине. - Опи-Куон, ты знаешь, как ревет разгневанный морской лев? Представь себе столько морских львов, сколько волн в море, и представь себе, что все эти морские львы соединились в одного льва, - и вот если б заревел такой лев, то рев его был бы подобен тому, который я услышал. Рыбаки в изумлении громко вскрикнули, а у Опи-Куона отвисла челюсть. - И вдалеке я увидел чудовище, равное тысяче китов. Оно было одноглазое, и изрыгало дым, и оглушительно фыркало. У меня от страха задрожали ноги, но я побежал по тропинке между двумя железными полосами. А оно приближалось с быстротой ветра, это чудовище; и только я успел отскочить в сторону, как оно обдало мне лицо своим горячим дыханием... Опи-Куон овладел собой, челюсть его стала на место, и он спросил: - А потом? Что же было потом, о Нам-Бок? - Потом оно промчалось по железным полосам мимо и не причинило мне вреда; а когда ноги у меня перестали трястись, оно уже исчезло из вида. И в той стороне это - самое обыкновенное дело. Этих чудовищ не боятся даже женщины и дети, и люди заставляют их там работать. - Как мы заставляем работать наших собак? - спросил Кугах, и глаза его недоверчиво блеснули. - Да, как мы заставляем работать наших собак. - А как разводятся эти... эти чудовища? - поинтересовался Опи-Куон. - Они не разводятся вовсе. Люди искусно делают их из железа и кормят камнями и поят водой. Камни превращаются в огонь, вода - в пар, а этот пар и есть дыхание их ноздрей и... - Хватит, хватит, о Нам-Бок, - прервал его Опи-Куон. - Расскажи нам о других чудесах. Мы устали от таких, которых мы не понимаем. - Вы не понимаете? - в отчаянии вскричал Нам-Бок. - Нет, не понимаем, - уныло откликнулись и мужчины и женщины. - Мы не можем понять. Нам-Бок подумал о сложных машинах, которые разом и жнут и молотят, и о машинах, показывающих изображения живых людей, и о машинах, из которых исходят человеческие голоса, - и ему стало ясно, что его народ ни за что этого не поймет. - А если я скажу вам, что я ездил по стране на таком железном чудовище? - спросил он с горечью. Опи-Куон развел руками, не пытаясь скрыть свое недоверие. - Говори, говори. Говори, что хочешь. Мы слушаем. - Так вот, я поехал на железном чудовище и дал за это деньги... - Ты же сказал, что его кормят камнями. - Я ведь сказал тебе, глупец, что деньги - это такая вещь, о которой
в начало наверх
ты понятия не имеешь. Итак, я поехал на этом чудовище через всю страну и проезжал мимо многих селений, пока не приехал в большое селение на морском заливе. Дома там поднимали свои крыши к самым звездам небесным, и мимо них тянулись облака, и везде было полно дыма. И шум в этом селении был - как шум бурного моря, а народу было столько, что я бросил свою палку и перестал и думать о том, чтобы делать зарубки. - Если бы ты делал маленькие зарубки, - укоризненно заметил Кугах, - ты мог бы рассказать нам все в точности. - Если бы я делал маленькие зарубки! - вне себя накинулся на него Нам-Бок. - Слушай, Кугах, ты, который только и умеешь, что царапать на кости! Если бы я делал даже самые маленькие зарубки, то не хватило бы не только той палки, но и двадцати палок, - нет, не хватило бы всех бревен, которые выбросил прибой на берег между этим селением и соседним. И если б всех вас с женщинами и детьми было в двадцать раз больше и если б у каждого было по двадцати рук и в каждой руке палка и нож, все равно невозможно было бы сделать зарубки на всех людей, которых я видел, - так много их было и так быстро проходили они мимо меня. - На всем свете не может быть столько народа, - возразил Опи-Куон, ибо он был ошеломлен и не мог охватить умом таких громадных количеств. - А что ты знаешь обо всем свете и о том, как он велик? - спросил Нам-Бок. - Но не может быть столько народа в одном месте. - Кто ты такой, чтобы решать, что может быть и чего не может быть? - Да ведь ясно, что в одном месте не может быть столько народа. Их лодки запрудили бы все море, так что негде было бы повернуться. И каждый день они вылавливали бы из моря всю рыбу - и все равно на всех бы ее не хватало. - Казалось бы, так оно и должно быть, - ответил Нам-Бок, заканчивая беседу. - И, однако, это правда. Я видел все собственными глазами и потому бросил свою палку. Он зевнул во весь рот и поднялся. - Я приплыл издалека. День был долгий, и я устал. Сейчас я лягу спать, а завтра мы еще поговорим о том, что я видел. Баск-Ва-Ван боязливо заковыляла вперед и гордясь своим удивительным сыном и в то же время испытывая перед ним благоговейный ужас. Она привела его в свою хижину и уложила на жирный вонючий мех. Но мужчины остались у костра, чтобы держать совет, и на этом совете долго шептались и спорили. Прошел час и другой - Нам-Бок спал, а разговор у костра все продолжался. Вечернее солнце склонилось к северу и в одиннадцать часов остановилось почти прямо на севере. Тогда старшина и резчик по кости покинули совет и разбудили Нам-Бока. Он, мигая со сна, взглянул им в лица и повернулся на другой бок. Но Опи-Куон беззлобно, но решительно начал трясти его за плечи, пока тот совсем не пришел в себя. - Ну-ну, Нам-Бок, вставай! - приказал он. - Пора! - Опять есть? - вскричал Нам-Бок. - Нет, я не голоден. Ешьте сами и дайте мне спать. - Пора уходить! - заревел Кугах. Но Опи-Куон был не так резок. - Ты в паре со мной ходил на байдарке, когда мы были мальчиками, - сказал он. - Мы вместе первый раз вышли на охоту за тюленями и вытаскивали лососей из западни. И ты возвратил меня к жизни, Нам-Бок, когда море сомкнулось над моей головой и меня стало затягивать под черные скалы. Вместе мы голодали, и дрогли от холода, и заползали вдвоем под одну шкуру, и лежали рядом, тесно прижавшись друг к дружке. Из-за всего этого, из-за того, что я дружил с тобой, мне очень жалко, что ты возвратился к нам таким необыкновенным лжецом. Мы ничего не понимаем, и головы у нас кружатся от всего, что ты рассказал. Это нехорошо, и в совете было много толков. И мы решили, что ты должен уйти, чтобы не смущать нас и не туманить нам разум необъяснимыми вещами. - Все вещи, о которых ты говорил, - это тени, - подхватил Кугах. - Ты принес их из мира теней и в мир теней должен возвратить их. Твоя байдарка готова, и люди племени ждут. Они не уснут спокойно, пока ты не уйдешь. Нам-Бок растерянно смотрел на старшину, но не перебивал его. - Если ты Нам-Бок, - говорил Опи-Куон, - то ты поразительный и опасный лжец; если ты тень Нам-Бока, то ты говорил о тенях, а живым людям не годится знать то, что касается теней. Мы думаем, что большое селение, о котором ты нам рассказал, - это жилище теней. Там витают души мертвых; ибо мертвых много, а живых мало. Мертвые не возвращаются. Ни один мертвый еще не вернулся, ты первый с твоими удивительными рассказами. Не подобает мертвым возвращаться, и если мы это допустим, нам грозит большая беда. Нам-Бок хорошо знал свой народ и понимал, что решение совета непреложно. Поэтому он покорно пошел к берегу, где его посадили в байдарку и в руку сунули весло. Отбившийся от стаи дикий гусь одиноко кричал где-то над морем, и волны с глухим плеском накатывались на песок. Мутные сумерки нависли над землей и водою, а на севере слабо тлело тусклое солнце, окутанное кроваво-красным туманом. Чайки летали низко. Дул резкий и холодный береговой ветер, и черные, клубящиеся тучи предвещали непогоду. - Из моря ты вышел, - точно произнося заклинание, нараспев проговорил Опи-Куон, - и обратно в море уходишь. Так восстановится равновесие вещей и все придет в законный порядок. Баск-Ва-Ван, прихрамывая, подошла поближе и закричала: - Благословляю тебя, Нам-Бок, ибо ты вспомнил меня! Но Кугах, оттолкнув байдарку от берега, сорвал шаль с плеч старухи и кинул ее Нам-Боку. - Мне холодно в долгие зимние ночи, - жалобно простонала она, - мороз так и пробирает старые кости. - Эта вещь - тень, - ответил резчик, - а тень тебя не согреет. Нам-Бок встал, чтобы ветер донес его слова до нее. - О Баск-Ва-Ван, мать, родившая меня! - воскликнул он. - Слушай слова Нам-Бока, твоего сына. В байдарке хватит места для двоих, и он хочет, чтобы ты ушла с ним. Там, куда он держит путь, вдоволь и рыбы и жира. Мороз туда не приходит, и жизнь там легка, и железные вещи работают на человека. Пойдем со мной, о Баск-Ва-Ван! Она колебалась, а байдарку тем временем относило от берега; тогда, собрав силы, она крикнула высоким, дребезжащим голосом: - Я стара, Нам-Бок, и скоро отойду в жилище теней. Но мне не хочется уходить раньше, чем пришел мой срок. Я стара, Нам-Бок, и мне страшно. Луч света брызнул на сумрачное море и озарил лодку и человека сиянием пурпура и золота. Рыбаки притихли, и только слышался шум ветра да крики низко летавших чаек.

ВВерх