UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

 Джек ЛОНДОН

   СВЕТЛОКОЖАЯ ЛИ ВАН




- Солнце опускается, Каним, и дневной жар схлынул!
Так сказала Ли  Ван  мужчине,  который  спал,  накрывшись  с  головой
беличьим одеялом; сказала негромко, словно знала, что его надо  разбудить,
но страшилась его пробуждения. Ли Ван  побаивалась  своего  рослого  мужа,
столь непохожего на всех других мужчин, которых она знала.
Лосиное мясо  зашипело,  и  женщина  отодвинула  сковородку  на  край
угасающего костра. В то же время она поглядывала на обоих своих гудзонских
псов, а те жадно следили за каждым ее движением, и  с  их  красных  языков
капала слюна. Громадные косматые звери, они сидели с подветренной  стороны
в негустом дыму костра, спасаясь от несметного роя мошкары. Но как  только
Ли Ван отвела взгляд и посмотрела  вниз,  туда,  где  Клондайк  катил  меж
холмов свои вздувшиеся воды, один из псов на  брюхе  подполз  к  костру  и
ловким кошачьим ударом лапы сбросил со сковороды на землю  кусок  горячего
мяса. Однако Ли Ван заметила это  краешком  глаза,  и  пес,  получив  удар
поленом по носу, отскочил, щелкая зубами и рыча.
- Эх ты, Оло, - засмеялась женщина, водворив мясо на сковородку и  не
спуская глаз с собаки. - Никак наесться не можешь, а все твой нос  виноват
- то и дело в беду попадаешь.
Но тут к Оло подбежал его товарищ, и вместе они взбунтовались  против
женщины. Шерсть на их спинах и загривках вздыбилась от ярости, тонкие губы
искривились и приподнялись, собравшись уродливыми  складками  и  угрожающе
обнажив хищные клыки. Дрожали даже их сморщенные ноздри, и  псы  рычали  с
волчьей ненавистью и злобой, готовые прыгнуть на женщину и  свалить  ее  с
ног.
- И ты тоже, Баш, строптивый, как твой хозяин, - все норовишь укусить
руку, которая тебя кормит! Что лезешь не в свое дело? Вот тебе, получай!
Ли Ван решительно размахивала поленом, но псы увертывались от  ударов
и не собирались отступать. Они разделились и стали  подбираться  к  ней  с
разных сторон, припадая к земле и рыча. К этой борьбе, в  которой  человек
утверждает свое господство над собакой, Ли Ван привыкла с самого детства -
с тех пор как училась ходить в родном вигваме, ковыляя  от  одного  вороха
шкур до другого, - и  потому  знала,  что  близится  опасный  момент.  Баш
остановился, напружив тугие  мускулы,  изготовившись  к  прыжку,  Оло  еще
подползал, выбирая удобное место для нападения.
Схватив две горящие головни за обугленные концы, женщина смело  пошла
на псов. Оло попятился, а Баш прыгнул,  и  она  встретила  его  в  воздухе
ударом своего пылающего оружия. Раздался пронзительный визг, остро запахло
паленой шерстью и горелым мясом, и пес повалился в грязь, а женщина сунула
головню ему в пасть. Бешено огрызаясь, пес отскочил в сторону  и,  сам  не
свой от страха, отбежал на безопасное расстояние. Отступил  и  Оло,  после
того как Ли Ван напомнила ему, кто здесь хозяин,  бросив  в  него  толстой
палкой. Не выдержав града головешек, псы наконец удалились на  самый  край
полянки и принялись зализывать свои раны, повизгивая и рыча.
Ли Ван сдула пепел с мяса и  села  у  костра.  Сердце  ее  билось  не
быстрее, чем всегда, и она уже позабыла о схватке с псами - ведь  подобные
происшествия случаются каждый день. А Каним  не  только  не  проснулся  от
шума, но захрапел еще громче.
- Вставай, Каним, - проговорила женщина. - Дневной жар спал, и  тропа
ожидает нас.
Беличье одеяло  шевельнулось,  и  смуглая  рука  откинула  его.  Веки
спящего дрогнули и опять сомкнулись.
- Вьюк у него тяжелый, - подумала Ли Ван, - и он устал  от  утреннего
перехода.
Комар ужалил ее в шею,  и  она  помазала  незащищенное  место  мокрой
глиной, отщипнув кусочек от комка, который лежал  у  нее  под  рукой.  Все
утро, поднимаясь на перевал в туче гнуса,  мужчина  и  женщина  обмазывали
себя липкой грязью, и грязь, высыхая на солнце,  покрывала  лицо  глиняной
маской. От движения лицевых мускулов маска эта отваливалась кусками, и  ее
то и дело приходилось подновлять, так что она была где толще, где  тоньше,
и вид у нее был престранный.
Ли Ван стала тормошить Канима осторожно, но настойчиво,  пока  он  не
приподнялся и не сел. Прежде всего он посмотрел на солнце и,  узнав  время
по этим небесным часам,  опустился  на  корточки  перед  костром  и  жадно
набросился на  мясо.  Это  был  крупный  индеец,  в  шесть  футов  ростом,
широкогрудый и мускулистый, с более проницательным, более умным  взглядом,
чем у большинства его соплеменников.  Глубокие  складки  избороздили  лицо
Канима и, сочетаясь с первобытной суровостью, свидетельствовали о том, что
этот человек с неукротимым нравом упорен в  достижении  цели  и  способен,
если нужно, быть жестоким с противником.
- Завтра, Ли Ван, мы будем пировать. - Он  начисто  высосал  мозговую
кость и швырнул ее собакам. - Мы будем есть  оладьи,  жаренные  на  свином
сале, и сахар, который еще вкуснее...
- Оладьи? - переспросила она, неуверенно произнося незнакомое слово.
- Да, - ответил Каним снисходительно,  -  и  я  научу  тебя  стряпать
по-новому. В этом ты ничего не смыслишь, как и во многом  другом.  Ты  всю
жизнь провела в глухом уголке земли  и  ничего  не  знаешь.  Но  я,  -  он
выпрямился и гордо окинул ее взглядом,  -  я  -  великий  землепроходец  и
побывал всюду, даже у белых людей; и я сведущ в их  обычаях  и  в  обычаях
многих народов. Я не дерево, которому от века назначено  стоять  на  одном
месте, не ведая, что творится за  соседним  холмом;  ибо  я,  Каним-Каноэ,
создан, чтобы бродить повсюду и странствовать, и весь мир исходить вдоль и
поперек.
Женщина смиренно склонила голову.
- Это правда. Я всю жизнь ела только рыбу, мясо  и  ягоды  и  жила  в
глухом уголке земли. И я не знала, что мир так велик, пока ты  не  похитил
меня у моего племени и я не стала стряпать тебе пищу  и  носить  вьюки  по
бесконечным тропам. - Она вдруг взглянула на него.
- Скажи мне, Каним, будет ли конец нашей тропе?
- Нет, - ответил он. - Моя тропа, как мир: у нее нет конца. Моя тропа
пролегает по всему миру, и я странствую с тех пор, как встал  на  ноги,  и
буду странствовать, пока не умру. Быть может, и отец мой и мать моя умерли
- не знаю, ведь я давно их не видел, но мне все равно. Мое племя похоже на
твое. Оно всегда живет на одном и том же месте, далеко отсюда, но мне  нет
дела до него, ибо я - Каним-Каноэ.
- А я, Ли Ван, тоже должна брести по твоей тропе, пока не умру,  хоть
я так устала?
- Ты, Ли Ван, моя жена, а жена идет по тропе  мужа,  куда  бы  та  ни
вела. Это закон. А если такого закона нет, так это станет законом  Канима,
ибо Каним сам создает законы для себя и своих.
Ли Ван снова склонила голову, так как знала лишь один закон:  мужчина
- господин женщины.
- Не спеши, - остановил  ее  Каним,  когда  она  принялась  стягивать
ремнями свой вьюк со скудным походным снаряжением, - солнце еще горячо,  а
тропа идет под уклон и удобна для спуска.
Женщина послушно опустила руки и села на прежнее место.
Каним посмотрел на нее с задумчивым любопытством.
- Ты никогда не сидишь на корточках, как другие  женщины,  -  заметил
он.
- Нет, - отозвалась она. - Это неудобно. Мне это  трудно;  так  я  не
могу отдохнуть.
- А почему ты во время ходьбы ставишь ступни не прямо, а вкось?
- Не знаю. Должно быть, потому, что ноги  у  меня  не  такие,  как  у
других женщин.
Довольный огонек мелькнул в глазах Канима, и только.
- Как и у всех женщин, волосы у тебя черные, но разве ты  не  знаешь,
что они мягкие и тонкие, мягче и тоньше, чем у других?
- Знаю, - ответила она сухо; ей не нравилось,  что  он  так  спокойно
разбирает ее недостатки.
- Прошел год с тех пор, как я увел тебя от твоих родичей,  а  ты  все
такая же робкая, все так же боишься меня,  как  и  в  тот  день,  когда  я
впервые взглянул на тебя. Отчего это?
Ли Ван покачала головой.
- Я боюсь тебя, Каним. Ты такой большой и странный. Но и до того, как
на  меня  посмотрел  ты,  я  боялась  всех  юношей.  Не  знаю...  не  могу
объяснить... только мне почему-то  казалось,  что  я  не  для  них...  как
будто...
-  Говори   же,   -   нетерпеливо   понукал   он,   раздраженный   ее
нерешительностью.
- ...как будто они не моего рода.
- Не твоего рода? - протянул он. - А какого же ты рода?
- Я не знаю, я... - Она в замешательстве покачала  головой.  -  Я  не
могу объяснить словами то, что чувствовала. Я была  какая-то  странная.  Я
была не похожа на других девушек, которые хитростью приманивали юношей.  Я
не могла вести себя так. Мне это казалось чем-то дурным, нехорошим.
- Скажи, а твое  первое  воспоминание...  о  чем  оно?  -  неожиданно
спросил Каним.
- О Пау-Ва-Каан, моей матери.
- А что было дальше, до Пау-Ва-Каан, ты помнишь?
- Нет, ничего не помню.
Но Каним, не сводя с нее глаз, словно проник в глубину ее  души  и  в
ней прочел колебание.
- Подумай, Ли Ван, подумай хорошенько! - угрожающе проговорил он.
Женщина замялась, глаза ее смотрели жалобно и умоляюще; но  его  воля
одержала верх и сорвала с губ Ли Ван вынужденное признание.
- Да ведь это были только сны, Каним, дурные  сны  детства,  тени  не
бывшего, неясные видения, от каких иногда скулит  собака,  задремавшая  на
солнцепеке.
- Поведай мне, - приказал он, - о том, что было до Пау-Ва-Каан, твоей
матери.
- Все это я позабыла, - не сдавалась она. - Девочкой я грезила наяву,
днем, с открытыми глазами, но когда я рассказывала  другим  о  том,  какие
странные вещи видела, меня поднимали на смех, а  дети  пугались  и  бежали
прочь. Когда же я  стала  рассказывать  Пау-Ва-Каан  свои  сны,  она  меня
выбранила, сказала, что это дурные сны, а потом прибила. Должно быть,  это
была болезнь, вроде падучей у стариков, но с возрастом  она  прошла,  и  я
перестала грезить.  А  теперь...  не  могу  вспомнить.  -  Она  растерянно
поднесла руку ко лбу. - Они где-то тут, но я не  могу  их  поймать,  разве
что...
- Разве что... - повторил Каним, требуя продолжения.
- Разве что одно видение... Но ты будешь смеяться  надо  мной,  такое
оно нелепое, такое непохожее на правду.
- Нет, Ли Ван. Сны - это сны. Может быть, они -  воспоминания  о  тех
жизнях, которые мы прожили раньше. Вот я, например, был когда-то лосем.  Я
уверен, что некогда был лосем, - сужу по тому, что видел и слышал во сне.


Как ни старался Каним скрыть свое возрастающее беспокойство, это  ему
не удавалось, но Ли Ван ничего не заметила: с таким трудом подыскивала она
слова, чтобы описать свой сон.
- Я вижу покрытую снегом поляну среди деревьев, - начала она, - и  на
снегу след человека, который из последних сил прополз тут на четвереньках.
Я вижу и самого человека на снегу, и мне кажется,  что  он  где-то  совсем
близко. Он не похож на обыкновенных  людей:  лицо  его  обросло  волосами,
густыми волосами, а волосы, и на лице и на голове, желтые, как летний  мех
у ласки. Глаза у него закрыты, но вот они открываются  и  начинают  искать
что-то. Они голубые, как небо, и наконец они находят мои глаза и перестают
искать. И рука его  движется  медленно,  словно  она  очень  слабая,  и  я
чувствую...
- Ну, - хрипло прошептал Каним. - Что же ты чувствуешь?
- Нет, нет! - поспешно выкрикнула она. - Я ничего не чувствую.  Разве
я сказала "чувствую"? Я не то хотела сказать. Не может быть, чтобы  я  это
хотела сказать. Я вижу, я только вижу, и это все, что я вижу:  человек  на
снегу, и глаза у него, как небо, а волосы, как мех  ласки.  Я  видела  это
много раз и всегда одно и то же - человек на снегу...
- А себя ты не видишь? - спросил Каним, подаваясь вперед и пристально
глядя на нее. - Видишь ли ты себя рядом с этим человеком на снегу?
- Как могу я видеть себя рядом с тем, чего нет? Ведь я существую!
Он с облегчением выпрямился, и величайшее торжество мелькнуло  в  его
взгляде, но он отвел глаза от женщины, чтобы она ничего не заметила.
- Я объясню тебе, Ли Ван, - сказал он уверенно. - Все это сохранилось
в твоей памяти от прежней жизни, когда ты была птичкой, маленькой пташкой.
Тут нет ничего удивительного. Я когда-то был лосем, отец моего отца  после
смерти стал медведем, это сказал шаман, а шаманы не лгут. Так мы переходим

 
в начало наверх
из жизни в жизнь по Тропе Богов, и лишь богам все ведомо и понятно. То, что нам снится и кажется, - это только воспоминания, - и собака, что скулит во сне на солнцепеке, конечно, видит и вспоминает то, что некогда происходило. Баш, например, когда-то был воином. Я уверен, что он был воином. Каним кинул псу кость и поднялся. - Вставай, будем собираться. Солнце еще печет, но прохлады ждать нечего. - А какие они, эти белые люди? - осмелилась спросить Ли Ван. - Такие же, как и мы с тобой, - ответил он, - разве что кожа у них посветлее. Ты увидишь их раньше, чем угаснет день. Каним подвязал меховое одеяло к своему полуторастафунтовому вьюку, обмазал лицо мокрой глиной и присел отдохнуть, ожидая, пока Ли Ван навьючит собак. Оло съежился при виде палки в ее руках и безропотно дал привязать себе на спину вьюк весом в сорок с лишним фунтов. Но Баш не выдержал - взвизгнул и зарычал от обиды и ярости, когда ненавистная ноша коснулась его спины. Пока Ли Ван туго стягивала ремни, он, ощетинившись, скалил зубы, то косясь на нее, то оглядываясь, и волчья злоба горела в этих взглядах. Каним сказал посмеиваясь: - Я же говорил, что когда-то он был великим воином! Эти меха пойдут по дорогой цене, - заметил он, надев головной ремень и легко подняв свой вьюк с земли. - Белые люди хорошо платят за такой товар. Им самим охотиться некогда, да и холода они не выносят. Скоро мы будем пировать, Ли Ван; такой пир зададим, какого ты не видывала ни в одной из своих прежних жизней. Она пробормотала что-то, выражавшее признательность и благодарность мужу за его доброту, надела на себя лямки и согнулась под тяжестью вьюка. - В моей следующей жизни я хотел бы родиться белым человеком, - добавил Каним и мерно зашагал вниз по тропе, которая круто спускалась в ущелье. Собаки шли за ним следом, а Ли Ван замыкала шествие. Но мысли ее унеслись далеко - на восток, за Ледяные Горы, в глухой уголок земли, где протекало ее детство. Она вспомнила, что еще тогда ее считали какой-то странной, смотрели на нее, как на больную. Что ж, она действительно грезила наяву, и ее бранили и били за те необычайные видения, о которых она рассказывала. Однако с годами это прошло. Но не совсем. Правда, эти видения уже не тревожили ее, когда она бодрствовала, но когда спала, появлялись вновь, хоть она и стала взрослой женщиной; и по ночам ее мучили кошмары - какие-то мелькающие образы, смутные, лишенные всякого смысла. Разговор с Канимом взбудоражил ее, и в течении всего извилистого пути по горному склону она вспоминала об этих причудливых порождениях своих снов. - Передохнем, - сказал Каним на полпути, когда они перешли русло главного протока. Он прислонил свою ношу к выступу скалы, снял головной ремень и сел. Ли Ван подсела к нему, а собаки, тяжело дыша, растянулись подле них на земле. У их ног журчал холодный, как лед, горный ручей, но вода в нем была мутной, грязной словно после оползней. - Отчего это? - спросила Ли Ван. - Тут белые роются в земле. Прислушайся! - Каним поднял руку, и она услышала звон кирок и заступов и людские голоса. - Золото свело их с ума, и они работают без передышки - все ищут его. Что такое золото? Оно желтое, лежит в земле, и люди им очень дорожат. Кроме того, оно - мерило цены. Но блуждающий взгляд Ли Ван остановился на чем-то, и она уже не слушала. Немного ниже того места, где они сидели, виднелся сруб, полузакрытый молодым ельником, и нависшая над ним земляная крыша. Дрожь охватила Ли Ван, и все ее призрачные видения ожили и лихорадочно заплясали в мозгу. - Каним, - прошептала она, вся во власти тревожного предчувствия. - Каним, что это такое? - Вигвам белого человека, в котором он ест и спит. Ли Ван задумчиво взглянула на сруб, сразу оценила его достоинства и снова задрожала от непонятного волнения, которое он вызвал в ней. - Наверное, там тепло и в мороз, - громко проговорила она, чувствуя, что с ее губ вот-вот слетят какие-то странные звуки. Что-то заставляло ее произнести их, но она молчала, и вдруг Каним сказал: - Это называется хижина. Сердце у Ли Ван екнуло. Да, да, вот эти самые звуки! Именно это слово! Она испуганно оглянулась кругом. Почему это слово ей знакомо, если она никогда его не слышала? Как это объяснить? И тут она с ужасом и восторгом впервые поняла, что сны ее - не бессмысленный бред. "Хижина, - повторяла она про себя, - хижина, хижина". Ее затопил поток бессвязных видений, закружилась голова; казалось, сердце вот-вот разорвется. Какие-то тени и очертания вещей в непонятной связи мелькали и вихрем кружились над ней, и тщетно пыталась она ухватить их и осмыслить. Она чувствовала, что в этих сумбурных видениях - ключ к тайне; если бы только ухватить его - тогда все станет ясным и простым... О Каним! О Пау-Ва-Каан! О призраки и тени - что же они такое? Она повернулась к Каниму, безмолвная и трепещущая, одержимая своими безумными неотвязными видениями. До ее слабеющего сознания доносились только ритмичные звуки чудесной мелодии, летящие из хижины. - Хм! Скрипка! - снисходительно уронил Каним. Но она не слышала его: в блаженном возбуждении ей казалось, что наконец-то все становится ясным. "Вот-вот! Сейчас!" - думала она. Внезапно глаза ее увлажнились, и слезы потекли по щекам. Тайны начинали раскрываться, а ее одолевала слабость. Если бы... но вдруг земля выгнулась и сжалась, а горы закачались на фоне неба, и Ли Ван вскочила с криком: "Папа! Папа!" Завертелось солнце, потом сразу наступила тьма, и Ли Ван, пошатнувшись, ничком рухнула на скалу. Вьюк был так тяжел, что она могла сломать себе позвоночник; поэтому Каним осмотрел ее, облегченно вздохнул и побрызгал на нее водой из ручья. Она медленно пришла в себя, задыхаясь от рыданий, и наконец села. - Плохо, когда солнце припекает голову, - заметил он. - Да, - отозвалась она, - плохо; да и вьюк меня замучил. - Мы скоро остановимся на ночлег, чтобы ты смогла отоспаться и набраться сил, - сказал он мягко. - И чем быстрее мы тронемся в путь, тем раньше ляжем спать. Ли Ван, ничего не ответив, послушно встала и, пошатываясь, отошла поднимать собак. Сама того не заметив, она сразу зашагала в ногу с мужем, а когда они проходили мимо хижины, затаила дыхание. Но из хижины уже не доносилось ни звука, хотя дверь была открыта и железная труба выбрасывала дым. В излучине ручья они набрели на мужчину, белокожего и голубоглазого, и на мгновение перед Ли Ван встал образ человека на снегу. Но лишь на мгновение, так она ослабела и устала от всего пережитого. Все же она с любопытством оглядела белого мужчину и вместе с Канимом остановилась посмотреть на его работу. Наклонно держа в руках большой таз, старатель вращал его, промывая золотоносный песок, и в то время как они наблюдали за ним, он ловким неожиданным взмахом выплеснул воду, и на дне таза широкой полосой сверкнуло желтое золото. - Очень богатый ручей, - сказал жене Каним, когда они двинулись дальше. - Когда-нибудь я найду такой же и сделаюсь большим человеком. Чем ближе они подходили к самому богатому участку долины, тем чаще встречались люди и хижины. И наконец перед путниками открылась широкая картина разрушения и опустошения. Повсюду земля была взрыта и разбросана, как после битвы титанов. Кучи песка перемежались с огромными зияющими ямами, канавами, рвами, из которых был вынут весь грунт, до коренной породы. Ручей еще не прорыл себе глубокого русла, и воды его - где запруженные, где отведенные в сторону, где низвергающиеся с отвесных круч, где медленно стекающие во впадины и низины, где поднятые на высоту громадными колесами - без устали работали на человека. Лес на горах был вырублен; оголенные склоны сплошь изрезаны и пробиты длинными деревянными желобами с пробными шурфами. И повсюду чудовищным муравьиным полчищем сновали выпачканные глиной грязные, растрепанные люди, которые то спускались в ямы, выкопанные ими, то вылезали на поверхность, то, как огромные жуки, ползали по ущелью, трудились, обливаясь потом, у куч золотоносного песка, вороша и перетряхивая их, и кишели всюду, куда хватал глаз, до самых вершин, и все рыли, и рушили, и кромсали тело земли. Ли Ван была испугана и потрясена этой невиданной кутерьмой. - Поистине эти люди безумны, - сказала она Каниму. - Удивляться нечему, - отозвался он. - Золото, которое они ищут, - великая сила. Самая большая на свете. Долго пробирались они через этот хаос, порожденный алчностью; Каним - внимательный и сосредоточенный, Ли Ван - вялая и безучастная. Она понимала, что тайны чуть было не раскрылись, что они вот-вот раскроются, но первое потрясение утомило ее, и она покорно ждала, когда свершится то, что должно было свершиться. На каждом шагу у нее возникали новые и новые впечатления, и каждое служило глухим толчком, побуждавшим к действию ее измученный мозг. В глубине ее существа рождались созвучные отклики, восстанавливались давно забытые и даже во сне не вспоминавшиеся связи, и все это она сознавала, но равнодушно, без любопытства; и хотя на душе у нее было неспокойно, но не хватало сил на умственное напряжение, необходимое для того, чтобы осмыслить и понять эти переживания. Поэтому она устало плелась вслед за своим господином, терпеливо ожидая того, что непременно - в этом она была уверена - должно было где-то как-то произойти. Вырвавшись из-под власти человека, ручей, весь грязный и мутный после работы, которую его заставили проделать, наконец вернулся на свой древний проторенный путь и заструился, лениво извиваясь среди полян и перелесков, по долине, расширявшейся к устью. В этих местах золота уже не было, и людям не хотелось тут задерживаться - их манило вдаль. И здесь-то Ли Ван, остановившись на миг, чтобы подогнать палкой Оло, услышала женский смех, нежный и серебристый. Перед хижиной сидела женщина, белолицая и румяная, как младенец, и весело хохотала в ответ на слова другой женщины, стоявшей в дверях. Заливаясь смехом, она встряхивала шапкой темных мокрых волос, высыхавших под лаской солнца. На мгновение Ли Ван остановилась как вкопанная. И вдруг ей показалось, будто что-то щелкнуло и ослепительно вспыхнуло в ее сознании - словно разорвалась завеса. И тогда исчезли и женщины перед хижиной, и сама хижина, и высокий ельник, и зубчатые очертания горных хребтов, и Ли Ван увидела в сиянии другого солнца другую женщину, которая тоже расчесывала густые волны черных волос и пела песню. И Ли Ван слушала слова этой песни, и понимала их, и вновь была ребенком. Она была потрясена этим видением, в котором слились все ее прежние беспокойные видения; и вот тени и призраки встали на свои места, и все сделалось ясным, простым и реальным. Множество разных образов теснилось в ее сознании - странные места, деревья, цветы, люди, - и она видела их и узнавала. - Когда ты была птичкой, малой пташкой, - сказал Каним, устремив на нее горящие глаза. - Когда я была малой пташкой, - прошептала она так тихо, что он вряд ли услышал, и, склонив голову, стянутую ремнем, снова мерно зашагала по тропе. Но она знала, что солгала. И как ни странно, все реальное стало теперь казаться ей нереальным. Переход длинной в милю и разбивка лагеря на берегу потока промелькнули как в бреду. Как во сне, она жарила мясо, кормила собак, развязывала вьюки и пришла в себя лишь тогда, когда Каним принялся набрасывать перед нею планы новых странствий. - Клондайк, - говорил он, - впадает в Юкон, огромную реку; она больше, чем Маккензи, а Маккензи ты знаешь. Итак, мы с тобой спустимся до Форта Юкон. На собаках в зимнее время это будет двадцать снов. Потом мы пойдем вдоль Юкона на запад - это сто или двести снов, не знаю точно. Это очень далеко. И тогда мы подойдем к морю. О море ты ничего не знаешь, так что я расскажу тебе про него. Как озеро обтекает остров, так море обтекает всю землю; все реки впадают в него, и нет ему ни конца ни края. Я видел его у Гудзонова залива, и я должен увидеть его с берегов Аляски. И тогда, Ли Ван, мы с тобой сядем в огромную лодку и поплывем по морю или же пойдем пешком по суше на юг, и так пройдет много сотен снов. А что будет потом, я не знаю; знаю только, что я, Каним-Каноэ, странник и землепроходец! Она сидела и слушала, и страх вгрызался в ее сердце, когда она думала о том, что обречена затеряться в этих бескрайних пустынях. - Тяжелый это будет путь, - только и проронила она и смиренно уткнула голову в колени. Но вдруг ее осенила чудесная мысль - такая, что Ли Ван даже вспыхнула. Она спустилась к потоку и отмыла с лица засохшую глину. Когда рябь на воде улеглась, Ли Ван внимательно всмотрелась в свое отражение. Но солнце и ветер сделали свое дело: кожу ее, обветренную, загорелую, нельзя было и сравнить с детски-нежной кожей той белой женщины. А все-таки это была чудесная мысль, и она продолжала волновать Ли Ван и тогда, когда она юркнула под меховое одеяло и улеглась рядом с мужем. Она лежала, устремив глаза в синеву неба, выжидая, когда муж уснет
в начало наверх
первым глубоким сном. Когда он заснул, она медленно и осторожно выползла из-под одеяла, подоткнула его под спящего и выпрямилась. При первом же ее шаге Баш угрожающе заворчал. Ли Ван шепотом успокоила его и оглянулась на мужа. Каним громко храпел. Тогда Ли Ван повернулась и быстро, бесшумно побежала назад по тропе. Миссис Эвелин Ван-Уик только что собралась лечь в постель. Отягощенная обязанностями, которые возлагало на нее общество, богатство, беспечальное вдовье положение, она отправилась на Север и устроилась в уютной хижине на окраине золотоносного участка. Здесь она при поддержке и содействии своей подруги и компаньонки мисс Миртл Гиддингс играла в опрощение, в жизнь, близкую к природе, и с утонченной непосредственностью отдавалась своему увлечению первобытным. Она старалась отмежеваться от многих поколений, воспитанных в избранном обществе, и стремилась к земле, от которой оторвались ее предки. Кроме того, она частенько вызывала в себе мысли и желания, которые, по ее мнению, были не чужды людям каменного века, и как в эту минуту, убирая волосы на ночь, тешила свое воображение сценами палеолитической любви. Главными декорациями и аксессуарами в этих сценах были пещерные жилища и раздробленные мозговые кости; фигурировали в них также свирепые хищные звери, волосатые мамонты и драки на ножах - грубых, зазубренных, кремневых ножах; но все это порождало блаженные переживания. И вот в тот самый миг, когда Эвелин Ван-Уик бежала под темными сводами дремучего леса, спасаясь от слишком пылкого натиска косолобого, едва прикрытого шкурой поклонника, дверь хижины распахнулась без стука, и на пороге появилась одетая в шкуру дикая, первобытная женщина. - Боже мой! Одним прыжком, который сделал бы честь пещерной женщине, мисс Гиддингс отскочила в безопасное место - за стол. Но миссис Ван-Уик не отступила. Заметив, что незнакомка очень взволнована, она быстро оглянулась и убедилась, что путь к ее койке свободен, а там под подушкой лежал большой кольт. - Привет тебе, о женщина с чудесными волосами, - сказала Ли Ван. Но сказала она это на своем родном языке, том языке, на котором говорили в одном глухом уголке земли, и женщины не поняли ее слов. - Не сбегать ли за помощью? - пролепетала мисс Гиддингс. - Да нет, она, кажется, безобидное существо, эта несчастная, - возразила миссис Ван-Уик. - Посмотри только на ее меховую одежду. Какая рваная, совсем износилась, но в своем роде уникум. Я куплю ее для своей коллекции. Дай мне, пожалуйста, мешок, Миртл, и приготовь весы. Ли Ван следила за ее губами, но слов не разбирала, и тут впервые она в беспокойстве и смятении почувствовала, что им не понять друг друга. И, страдая от своей немоты, она широко раскинула руки и крикнула: - О женщина, ты моя сестра! Слезы текли по ее щекам, - так страстно тянулась она к этим женщинам, и голос срывался от горя, которого она не могла выразить словами. Мисс Гиддингс задрожала, и даже миссис Ван-Уик разволновалась. - Я хочу жить так, как живете вы. Ваш путь - это мой путь, и пусть наши пути сольются. Мой муж - Каним-Каноэ, он большой и непонятный, и я боюсь его. Его тропа пролегает по всей земле, и нет ей конца; а я устала. Моя мать была похожа на тебя: у нее были такие же волосы и такие же глаза. И тогда мне было хорошо жить, и солнце грело меня. Она смиренно опустилась на колени и склонила голову к ногам миссис Ван-Уик. Но миссис Ван-Уик отшатнулась, испуганная силой этого порыва. Ли Ван выпрямилась и, задыхаясь, пыталась что-то сказать. Но с ее немых губ не могли слететь слова, нужные для того, чтобы выразить, как остро она чувствует, что эти женщины - одного с нею племени. - Торговля? Ты торговать? - спросила миссис Ван-Уик, переходя на тот ломаный язык, которым в таких случаях пользуются люди, принадлежавшие к цивилизованным нациям. Дотронувшись до обтрепанной меховой одежды Ли Ван, чтобы объяснить ей свои намерения, миссис Ван-Уик насыпала в котелок золотоносного песку, помешала его, потом зачерпнула пригоршню золотого порошка, и он заструился между ее пальцами, соблазнительно сверкая желтым блеском. Но Ли Ван видела только эти пальцы, белые, как молоко, точеные, изящные, суживающиеся к ногтям, похожим на какие-то розовые драгоценные камни. Она поднесла к руке белой женщины свою руку, натруженную, огрубелую, и заплакала. Но миссис Ван-Уик ничего не поняла. - Золото, - внушала она незнакомке. - Хорошее золото! Ты торговать? Ты менять то на это? - И опять прикоснулась к одежде Ли Ван. - Сколько? Ты продавать! Сколько? - настаивала она, поглаживая мех против ворса и нащупывая прошитые жилой стежки шва. Но Ли Ван была и нема и глуха, она не понимала, что ей говорят. Неудача сломила ее. Как заставить этих женщин признать ее своей соплеменницей? Ведь она-то знает, что они одной породы, что они сестры по крови. Глаза Ли Ван тревожно блуждали по занавескам, по женским платьям на вешалке, по овальному зеркалу и изящным туалетным принадлежностям на полочке под ним. Вид всех этих вещей терзал ее, ибо она когда-то уже видела подобные им, когда смотрела на них теперь, губы ее сами складывались для слов, которые рвались из груди. И вдруг что-то словно вспыхнуло в ее мозгу, и вся она подобралась. Надо успокоиться. Надо взять себя в руки, потому что теперь ее непременно должны понять, а не то... И, вся содрогаясь от подавленных рыданий, она овладела собой. Ли Ван положила руку на стол. - Стол, - произнесла она ясно и отчетливо. - Стол, - повторила она. Она взглянула на миссис Ван-Уик, и та одобрительно кивнула. Ли Ван пришла в восторг, но усилием воли опять сдержала себя. - Печка, - продолжала она. - Печка. С каждым кивком миссис Ван-Уик волнение Ли Ван возрастало. То запинаясь, то с лихорадочной поспешностью, смотря по тому, медленно или быстро восстанавливались в памяти забытые слова, она передвигалась по хижине, называя предмет за предметом. И, наконец, остановилась, торжествующе выпрямившись, подняв голову, гордая собой, ожидая признания. - Кошка, - сказала миссис Ван-Уик, со смехом отчеканивая слова внятно и раздельно, как воспитательница вдетскомсаду.- "Ви-жу-кош-ка-съе-ла-мыш-ку". Ли Ван серьезно кивнула головой. Наконец-то они начали понимать ее, эти женщины! От этой мысли темный румянец заиграл на ее бронзовых щеках, она улыбнулась и еще резче закивала головой. Миссис Ван-Уик оглянулась на свою компаньонку. - Должно быть, нахваталась английских слов в какой-нибудь миссионерской школе и пришла похвалиться. - Ну конечно, - фыркнула миссис Гиддингс. - Вот глупая! Только спать нам не дает своим хвастовством! - А мне все-таки хочется купить ее куртку; хоть она и поношенная, но работа хорошая - превосходный экземпляр. - И она снова повернулась к Ли Ван. - Менять то на это? Ты! Менять? Кольцо? А? Сколько тебе? - Может, ей больше хочется получить платье или еще что-нибудь из вещей, подсказала мисс Гиддингс. Миссис Ван-Уик подошла к Ли Ван и знаками попыталась объяснить, что хочет променять свой капот на ее куртку. И, чтобы получше втолковать ей это, взяла ее руку и, положив ее на свою пышную грудь, прикрытую кружевами и лентами, стала водить пальцами Ли Ван по ткани, чтобы та могла на ощупь убедиться, какая она мягкая. Но капот, небрежно сколотый драгоценной брошкой в виде бабочки, распахнулся и открыл крепкую грудь, не знавшую прикосновения младенческих губок. Миссис Ван-Уик невозмутимо застегнула капот, но Ли Ван громко крикнула и, рывком распахнув свою кожаную куртку, обнажила грудь, такую же белую и крепкую, как и у миссис Ван-Уик. Бормоча что-то нечленораздельное и размахивая руками, она старалась убедить этих женщин в своем родстве с ними. - Полукровка, - заметила миссис Ван-Уик. - Так я и думала - можно догадаться по волосам. Мисс Гиддингс презрительно махнула рукой. - Гордится белой кожей отца. Противно! Дай ей что-нибудь Эвелин, и выгони ее вон. Но миссис Ван-Уик вздохнула: - Бедняжка! Хотелось бы помочь ей. За стеной под чьей-то тяжелой поступью хрустнул гравий. Дверь хижины широко распахнулась, и вошел Каним. Мисс Гиддингс взвизгнула, решив, что ей сию минуту конец. Но миссис Ван-Уик спокойно взглянула на индейца. - Чего тебе нужно? - спросила она. - Как поживаешь? - вкрадчиво, но уверенно ответил Каним, показывая пальцем на Ли Ван. - Это моя жена. Он протянул руку к Ли Ван, но та отстранила ее. - Говори, Каним! Скажи им, что я... - Дочь Пау-Ва-Каан? А зачем? Какое им до этого дело? Лучше я расскажу им, какая ты плохая жена, - бегаешь от мужа, когда сон смыкает ему глаза. И вновь он протянул к ней руку, но Ли Ван отбежала к миссис Ван-Уик и упала к ее ногам в страстной мольбе, пытаясь обхватить руками ее колени. Миссис Ван-Уик отшатнулась и выразительно посмотрела на Канима - в этом взгляде было разрешено увести женщину. Он взял Ли Ван под мышки и поставил на ноги. В исступлении она старалась вырваться из его рук, а он изо всех сил тащил ее к выходу, оба они сцепившись, кружили по комнате. - Пусти, Каним, - рыдала она. Но он так крепко сжал ей запястье, что она перестала бороться. - Малая пташка помнит лишнее и от этого попадает в беду... - начал Каним. - Я знаю! Знаю! - прервала его Ли Ван. - Я вижу человека на снегу - так ясно, как никогда еще не видела. И он тащит меня, малого ребенка, на спине. И все это было до Пау-Ва-Каан и тех лет, когда я жила в глухом уголке земли. - Да, ты знаешь, - отозвался он, толкая ее к выходу. - Но ты пойдешь со мной вниз по Юкону и забудешь. - Никогда не забуду! Пока моя кожа останется белой, всегда буду помнить! Она неистово вцепилась в дверной косяк и с последним призывом впилась глазами в миссис Ван-Уик. - Ну, так я заставлю тебя забыть, я, Каним-Каноэ. И он оторвал ее пальцы от двери и повлек ее за собой на тропу.

ВВерх