UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

    Джером СЭЛИНДЖЕР

   И ЭТИ ГУБЫ, И ГЛАЗА ЗЕЛЕНЫЕ




Когда зазвонил телефон,  седовласый  мужчина  не  без  уважительности
спросил молодую женщину, снять ли  трубку  -  может  быть,  ей  это  будет
неприятно? Она повернулась  к  нему  и  слушала  словно  издалека,  крепко
зажмурив один глаз от  света;  другой  глаз  оставался  в  тени  -  широко
раскрытый, но отнюдь не наивный и уж до того  темно-голубой,  что  казался
фиолетовым.  Седовласый  просил  поторопиться   с   ответом,   и   женщина
приподнялась - неспешно, только-только что не равнодушно - и  оперлась  на
правый локоть. Левой рукой отвела волосы со лба.
- О господи, - сказала она. - Не знаю. А по-твоему как быть?
Седовласый ответил, что, по его мнению, снять ли трубку, нет ли, один
черт, пальцы левой руки протиснулись  над  локтем,  на  который  опиралась
женщина, между ее теплой рукой и боком, поползли  выше.  Правой  рукой  он
потянулся к телефону. Чтобы снять трубку наверняка, а не искать на  ощупь,
надо было приподняться, и затылком он задел край абажура. В эту минуту его
седые, почти совсем белые волосы были  освещены  особенно  выгодно,  хотя,
может быть, и чересчур ярко. Они слегка растрепались, но видно  было,  что
их недавно подстригли - вернее, подровняли. На висках и на  шее  они,  как
полагается, были короткие, вообще же гораздо длиннее, чем принято, пожалуй
даже, на "аристократический" манер.
- Да? - звучным голосом сказал он в трубку.
Молодая женщина, по-прежнему опершись на локоть, следила за ним. В ее
широко раскрытых глазах не отражалось ни тревоги, ни  раздумья,  только  и
видно было, какие они большие и темно-голубые.
В трубке раздался мужской голос  -  безжизненный  и  в  то  же  время
странно напористый, почти до неприличия взбудораженный:
- Ли? Я тебя разбудил?
Седовласый бросил быстрый взгляд влево, на молодую женщину.
- Кто это? - спросил он. - Ты, Артур?
- Да, я. Я тебя разбудил?
- Нет-нет. Я лежу и читаю. Что-нибудь случилось?
- Правда я тебя не разбудил? Честное слово?
- Да нет же, - сказал седовласый. - Вообще говоря, я уже привык спать
каких-нибудь четыре часа...
- Я вот почему звоню, Ли: ты случайно не видал, когда уехала  Джоана?
Ты случайно не видал, она не с Эленбогенами уехала?
Седовласый опять поглядел влево,  но  на  этот  раз  не  на  женщину,
которая   теперь   следила   за   ним,    точно    молодой    голубоглазый
ирландец-полицейский, а выше, поверх ее головы.
- Нет, Артур, не видал, - сказал он,  глядя  в  дальний  неосвещенный
угол комнаты, туда, где стена сходилась с потолком. - А  разве  она  не  с
тобой уехала?
- Нет, черт возьми. Нет. Значит, ты не видал, как она уехала?
- Да нет, по правде говоря, не заметил. Понимаешь, Артур,  по  правде
говоря, я вообще сегодня за весь вечер ни  черта  не  видел.  Не  успел  я
переступить порог, как в меня  намертво  вцепился  этот  болван  -  то  ли
француз, то ли австриец, черт его разберет. Все  эти  паршивые  иностранцы
только и ждут, как бы  вытянуть  из  юриста  даровой  совет.  А  что?  Что
случилось? Джоанна потерялась?
- О черт. Кто ее знает. Я не знаю. Ты же знаешь,  какова  она,  когда
налакается и ей не сидится на месте. Ничего я не  знаю.  Может  быть,  она
просто...
- А Эленбогенам ты звонил? - спросил седовласый.
- Звонил. Они еще не вернулись. Ничего я не знаю.  Черт,  я  даже  не
уверен, что она уехала с ними. Знаю только одно. Только одно, черт подери.
Не стану я больше ломать себе голову. Хватит с меня. На этот раз я  твердо
решил. С меня хватит. Пять лет. Черт подери.
- Послушай, Артур, не надо так волноваться, -  сказал  седовласый.  -
Во-первых, насколько  я  знаю  Эленбогенов,  они  наверняка  взяли  такси,
прихватили Джоанну и махнули на  часок-другой  в  Гринвич-Вилледж.  Скорее
всего, они все трое сейчас ввалятся...
- У  меня  такое  чувство,  что  она  развлекается  там  на  кухне  с
каким-нибудь сукиным сыном. Такое у меня чувство. Она,  когда  налакается,
всегда бежит на кухню и  вешается  на  шею  какому-нибудь  сукиному  сыну.
Хватит с меня. Клянусь богом, на этот раз я твердо решил. Пять  лет,  черт
меня...
- Ты откуда звонишь? - спросил седовласый. - Из дому?
- Вот-вот. Из дому. Мой дом, мой милый дом. О черт.
- Слушай, не надо так волноваться... Ты что... ты пьян, что ли?
- Не знаю. Почем я знаю, будь оно все проклято.
- Ну погоди, ты вот что. Ты успокойся. Ты только успокойся, -  сказал
седовласый. - Господи, ты же знаешь Эленбогенов. Скорей всего, они  просто
опоздали на последний поезд. Скорей всего, они с Джоанной в  любую  минуту
ввалятся к тебе с пьяными шуточками и...
- Они поехали домой.
- Откуда ты знаешь?
- От девицы, на которую они оставили детей.  Мы  с  ней  вели  весьма
приятную светскую беседу. Мы с ней закадычные  друзья,  черт  подери.  Нас
водой не разольешь.
- Ну, ладно. Ладно. Что из этого? Может, ты все-таки возьмешь себя  в
руки и успокоишься? - сказал седовласый. - Наверно, они  все  прискачут  с
минуты на минуту. Можешь мне поверить. Ты же знаешь Леону. Уж не знаю, что
это за чертовщина, но, когда  они  попадают  в  Нью-Йорк,  всех  их  сразу
одолевает это самое коннектикутское веселье, будь оно неладно. Ты  же  сам
знаешь.
- Да, да. Знаю. Знаю. А, ничего я не знаю.
- Ну, конечно, знаешь. Попробуй представить себе, как было дело.  Эти
двое, наверно, просто силком затащили Джоанну...
- Слушай. Ее сроду никому никуда не приходилось тащить силком.  И  не
втирай мне очки, что ее кто-то там затащил.
- Никто тебе очки не втирает, - спокойно сказал седовласый.
- Знаю, знаю! Извини. О черт, я с ума схожу. Нет, я  правда  тебя  не
разбудил? Честное слово?
- Если б разбудил, я бы  так  и  сказал,  -  ответил  седовласый.  Он
рассеянно выпустил руку женщины. - Вот  что,  Артур.  Может,  послушаешься
моего совета? - Свободной рукой он взялся за провод под самой трубкой. - Я
тебе серьезно говорю. Хочешь выслушать дельный совет?
- Д-да. Не знаю. А, черт, я тебе спать не даю. И почему я  просто  не
перережу себе...
- Послушай меня, - сказал седовласый. -  Первым  делом,  это  я  тебе
серьезно  говорю,  ложись  в  постель  и   отдохни.   Опрокинь   стаканчик
чего-нибудь покрепче на сон грядущий, укройся...
- Стаканчик? Ты что, шутишь? Да я,  черт  подери,  за  последние  два
часа, наверно, больше литра вылакал. Стаканчик! Я уже до того допился, что
сил нет...
- Ну ладно, ладно. Тогда ложись в постель, - сказал седовласый.  -  И
отдохни, слышишь? Подумай, ну что толку вот так сидеть и мучиться?
- Да, да, понимаю. Я бы и не волновался, ей-богу, но ведь  ей  нельзя
доверять! Вот клянусь тебе. Клянусь,  ей  ни  на  волос  нельзя  доверять.
Только отвернешься, и... А-а, что говорить... Проклятье, я сума схожу.
- Ладно. Не думай об этом. Не  думай.  Может  ты  сделать  мне  такое
одолжение? - сказал седовласый. - Попробуй-ка выкинуть все это из  головы.
Похоже, ты... честное слово, по-моему, ты делаешь из мух и...
- А знаешь, чем я занимаюсь? Знаешь,  чем  я  занимаюсь?!  Мне  очень
совестно, но сказать тебе, чем я, черт  подери,  занимаюсь  каждый  вечер,
когда прихожу домой? Сказать?
- Артур, послушай, все это не...
- Нет, погоди. Вот я тебе сейчас скажу, будь оно  все  проклято.  Мне
просто приходится держать себя за шиворот,  чтоб  не  заглянуть  в  каждый
стенной шкаф, сколько их есть в квартире - клянусь! Каждый вечер, когда  я
прихожу домой, я так и жду, что по  углам  прячется  целая  орава  сукиных
сынов. Какие-нибудь лифтеры! Рассыльные! Полицейские!..
- Ну, ладно. Ладно, Артур. Попробуй  немного  успокоиться,  -  сказал
седовласый. Он бросил быстрый  взгляд  направо:  там  на  краю  пепельницы
лежала сигарета, которую закурили раньше, до телефонного звонка.  Впрочем,
она уже погасла, и он не соблазнился ею. - Прежде всего, - продолжал он  в
трубку, - я тебе сто раз говорил, Артур: вот тут-то ты и совершаешь  самую
большую ошибку. Ты понимаешь, что делаешь? Сказать тебе? Ты как нарочно  -
я серьезно говорю, - ты просто как нарочно себя растравляешь. В  сущности,
ты сам внушаешь Джоанне... - Он оборвал себя на полуслове. - Твое счастье,
что она молодец девочка. Серьезно тебе говорю. А по-твоему, у нее так мало
вкуса, да и ума, если уж на то пошло...
- Ума! Да ты шутишь? Какой  там  у  нее,  к  черту,  ум!  Она  просто
животное!
Седовласый раздул ноздри, словно ему вдруг не хватило воздуха.
- Все мы животные, - сказал он. - По самой сути все мы - животные.
- Черта с  два.  Никакое  я  не  животное.  Я,  может  быть,  болван,
бестолочь, гнусное порождение двадцатого века, но я не  животное.  Ты  мне
этого не говори. Я не животное.
- Послушай, Артур. Так мы ни до чего не...
- Ума захотел. Господи, знал  бы  ты,  до  чего  это  смешно.  Она-то
воображает, будто она  ужасная  интеллектуалка.  Вот  где  смех,  вот  где
комедия. Читает в газете театральные новости и смотрит  телевизор,  покуда
глаза на лоб не полезут, значит, интеллектуалка. Знаешь, кто у меня  жена?
Нет,  ты  хочешь  знать,  кто  такая  моя   жена?   Величайшая   артистка,
писательница, психоаналитик и вообще величайший гений во  всем  Нью-Йорке,
только еще не проявившийся, не открытый и не признанный. А ты и не знал? О
черт, до чего смешно, прямо охота перерезать себе  глотку.  Мадам  Бовари,
вольнослушательница курсов при Колумбийском университете. Мадам...
- Кто? - досадливо переспросил седовласый.
-  Мадам  Бовари,  слушательница  лекций  на  тему  "Что   нам   дает
телевидение". Господи, знал бы ты...
- Ну ладно, ладно. Не стоит толочь воду в ступе, - сказал седовласый.
Повернулся и, поднеся два пальца к губам, сделал женщине знак,  что  хочет
закурить. - Прежде всего, - сказал он в  трубку,  -  черт  тебя  разберет,
умный ты человек, а такта ни на грош.  -  Он  приподнялся,  чтобы  женщина
могла за его спиной дотянуться до сигарет. -  Серьезно  тебе  говорю.  Это
сказывается и на твоей личной жизни, и на твоей...
- Ума захотел! Фу, помереть можно! Боже милостивый!  А  ты  хоть  раз
слыхал, как она про кого-нибудь рассказывает, про  какого-нибудь  мужчину?
Вот выпадет у тебя минутка свободная, сделай одолжение, попроси, чтобы она
тебе описала кого-нибудь из своих знаковых. Про каждого  мужчину,  который
попадается ей на глаза, она говорит одно и то  же:  "Ужасно  симпатичный".
Пусть он будет распоследний, жирный, безмозглый, старый...
- Хватит, Артур, - резко перебил седовласый. - Все  это  ни  к  чему.
Совершенно ни к чему. - Он взял у женщины  зажженную  сигарету.  Она  тоже
закурила. - Да, кстати, - сказал он, выпуская дым из ноздрей, - а как твои
сегодняшние успехи?
- Что?
- Как твои сегодняшние успехи? Выиграл дело?
- Фу, черт! Не знаю. Скверно. Я уже собирался  начать  заключительную
речь,  и  вдруг  этот  Лисберг,  адвокат  истца,  вытащил  откуда-то  дуру
горничную с целой кучей простынь в качестве вещественного  доказательства,
а простыни все в пятнах от клопов. Брр!
- И чем же кончилось? Ты  проиграл?  -  спросил  седовласый  и  опять
глубоко затянулся.
- А ты знаешь, кто сегодня судил? Эта старая баба Витторио. Черт  его
разберет, почему у него против меня зуб. Я и слова сказать не успел, а  он
уже на меня накинулся. С таким не сговоришь, никаких доводов не слушает.
Седовласый повернул голову и посмотрел, что делает женщина. Она взяла
со столика пепельницу и поставила между ними.
- Так ты проиграл, что ли? - спросил он в трубку.
- Что?
- Я спрашиваю, дело ты проиграл?
- Ну да. Я еще на вечере хотел тебе рассказать.  Только  не  успел  в
этой суматохе. Как по-твоему, шеф полезет на  стену?  Мне-то  плевать,  но
все-таки как по-твоему? Очень он взбесится?
Левой рукой седовласый стряхнул пепел на край пепельницы.
- Не думаю, что шеф непременно полезет на стену, Артур, -  сказал  он
спокойно. - Но, уж надо полагать, и не обрадуется. Знаешь, сколько времени
мы заправляет этими тремя паршивыми гостиницами? Еще папаша  нашего  Шенли
основал...
- Знаю, знаю. Сынок мне рассказывал уже  раз  пятьдесят,  не  меньше.
Отродясь не  слыхивал  ничего  увлекательнее.  Так  вот,  я  проиграл  это

 
в начало наверх
треклятое дело. Во-первых, я не виноват. Чертов псих Витторио с самого начала травил меня, как зайца. Потом безмозглая дура горничная вытащила эти простыни с клопами... - Никто тебя не винит, Артур, - сказал седовласый. - Ты хотел знать мое мнение - очень ли обозлится шеф. Вот я и сказал тебе откровенно... - Да знаю я, знаю... Ничего я не знаю. Кой черт! В крайнем случае могу опять податься в военные. Я тебе говорил? Седовласый опять повернулся к женщине - может быть, хотел показать, как терпеливо, даже стоически он все это выслушивает. Но она не увидела его лица. Она нечаянно опрокинула коленом пепельницу и теперь поспешно собирала пепел в кучку; она подняла глаза секундой позже, чем следовало. - Нет, Артур, ты мне об этом не говорил, - сказал седовласый в трубку. - Ну да. Могу вернуться в армию. Еще сам не знаю. Понятно, я вовсе этого не жажду и не пойду на это, если сумею выкрутиться по-другому. Но, может быть, все-таки придется. Не знаю. По крайней мере, можно будет забыть обо всем на свете. Если мне опять дадут тропический шлем, и большущий письменный стол, и хорошую сетку от москитов, может быть, это будет не так уж... - Вот что, друг, хотел бы я вправить тебе мозги, - сказал седовласый. - Очень бы я этого хотел. Ты до черта... Ты ведь вроде неглупый малый, а несешь какой-то младенческий вздор. Я тебе это от души говорю. Из пустяка раздуваешь невесть что... - Мне надо от нее уйти. Понятно? Еще прошлым летом надо было все кончить, тогда был такой разговор - ты это знаешь? А знаешь, почему я с нею не порвал? Сказать тебе? - Артур. Ради всего святого. Этот наш разговор совершенно ни к чему. - Нет, погоди. Ты слушай. Сказать тебе, почему я с ней не порвал? Так вот, слушай. Потому что мне жалко ее стало. Чистую правду тебе говорю. Мне стало ее жалко. - Ну, не знаю. То есть, я хочу сказать, тут не мне судить, - сказал седовласый. - Только, мне кажется, ты забываешь одно: ведь Джоанна взрослая женщина. Я, конечно, не знаю, но мне кажется... - Взрослая женщина! Да ты спятил! Она взрослый ребенок, вот она кто! Послушай, вот я бреюсь - нет, ты только послушай, - бреюсь, и вдруг здрасьте, она зовет меня через всю квартиру. Я недобрит, морда вся в мыле, иду смотреть, что у нее там стряслось. И знаешь, зачем она меня звала? Хотела спросить, как по-моему, умная она или нет. Вот честное слово! Говорю тебе, она жалкое существо. Сколько раз я смотрел на нее спящую, и я знаю, что говорю. Можешь мне поверить. - Ну, тебе виднее... я хочу сказать, тут не мне судить, - сказал седовласый. - Черт подери, вся беда в том, что та ничего не делаешь, чтобы исправить... - Мы не пара, вот и все. Коротко и ясно. Мы совершенно друг другу не подходим. Знаешь, что ей нужно? Ей нужен какой-нибудь здоровенный сукин сын, который вообще не станет с ней разговаривать, - вот такой нет-нет да и даст ей жару, доведет до полнейшего бесчувствия - и пойдет преспокойно дочитывать газету. Вот что ей нужно. Слаб я для нее, по всем статьям слаб. Я знал, еще когда мы только поженились, клянусь богом, знал. Вот ты хитрый черт, ты так и не женился, но понимаешь, перед тем как люди женятся, у них иногда бывает вроде озарения: вот, мол, какая будет моя семейная жизнь. А я от этого отмахнулся. Отмахнулся от всяких озарений и предчувствий, черт дери. Я слабый человек. Вот тебе и все. - Ты не слабый. Только надо шевелить мозгами, - сказал седовласый и взял у молодой женщины зажженную сигарету. - Конечно, я слабый! Конечно, слабый! А, дьявольщина, я сам знаю, слабый я или нет! Не будь я слабый человек, неужели, по-твоему, я бы допустил, чтобы все так... А-а, что об этом говорить! Конечно, я слаб... Господи боже, я тебе всю ночь спать не даю. И какого дьявола ты не повесишь трубку? Я серьезно говорю. Повесь трубку, и все. - Я вовсе не собираюсь вешать трубку, Артур. Я хотел бы тебе помочь, если это в человеческих силах, - сказала седовласый. - Право же, ты сам себе худший... - Она меня не уважает. Господи боже, да она меня и не любит. А в сущности, в самом последнем счете и я тоже больше ее не люблю. Не знаю. И люблю, и не люблю. Всяко бывает. То так, то эдак. О черт! Каждый раз, как я твердо решаю положить этому конец, вдруг почему-то оказывается, что мы приглашены куда-то на обед, и я должен где-то ее встретить, и она является в белых перчатках, или еще в чем-нибудь таком... Не знаю. Или я начинаю вспоминать, как мы с ней в первый раз поехали в Нью-Хейвен на матч принстонцев с йельцами. И только выехали, спустила шина, а холод был собачий, и она светила мне фонариком, пока я накачивал эту треклятую шину... ты понимаешь, что я хочу сказать. Не знаю. Или вспомнится... черт, даже неловко... вспомнятся дурацкие стихи, которые я ей написал, когда у нас только-только все начиналось. "Чуть розовеющая и лилейная, и эти губы, и глаза зеленые..." Черт, даже неловко... Эти строчки всегда напоминали мне о ней. Глаза у нее не зеленые... у нее глаза как эти проклятые морские раковины, чтоб им... но все равно, мне вспоминается... не знаю. Что толку говорить? Я с ума схожу. И почему ты не повесишь трубку? Серьезно... - Я совсем не собираюсь вешать трубку, Артур. Тут только одно... - Как-то она купила мне костюм. На свои деньги. Я тебе не рассказывал? - Нет, я... - Вот так взяла и пошла к Триплеру, что ли, и купила мне костюм. Сама, без меня. О черт, я что хочу сказать, есть в ней что-то хорошее. И вот забавно, костюм пришелся почти впору. Надо было только чуть сузить в бедрах... брюки... да подкоротить. Черт, я хочу сказать, есть в ней что-то хорошее... Седовласый послушал еще минуту. Потом резко обернулся к женщине. Он лишь мельком взглянул не нее, но она сразу поняла, что происходит на другом конце провода. - Ну-ну, Артур. Послушай, этим ведь не поможешь, - сказал он в трубку. - Этим не поможешь. Серьезно. Ну, послушай. От души тебе говорю. Будь умницей, разденься и ложись в постель, ладно? И отдохни. Джоанна скорей всего через минуту явится. Ты же не хочешь, чтобы она застала тебя в таком виде, верно? И вместе с ней скорей всего ввалятся эти черти Эленбогены. Ты же не хочешь, чтобы вся эта шатия застала тебя в таком виде, верно? - Он помолчал, вслушиваясь. - Артур! Ты меня слышишь? - О господи, я тебе всю ночь спать не даю. Что бы я ни делал, я... - Ты мне вовсе не мешаешь, - сказал седовласый. - И нечего об этом думать. Я же тебе сказал, я теперь сплю часа четыре в сутки. Но я бы очень хотел тебе помочь, дружище, если только это в человеческих силах. - Он помолчал. - Артур! Ты слушаешь? - Ага. Слушай. Вот что. Все равно я тебе спать не даю. Можно я зайду к тебе и выпью стаканчик? Ты не против? Седовласый выпрямился и свободной рукой взялся за голову. - Прямо сейчас? - спросил он. - Ну да. То есть если ты не против. Я только на минутку. Просто мне хочется пойти куда-то и сесть, и... не знаю. Можно? - Да, отчего же. Но только, Артур, я думаю, не стоит, - сказал седовласый и опустил руку. - То есть я буду очень рад, если ты придешь, но, уверяю тебя, сейчас ты должен взять себя в руки, и успокоиться, и дождаться Джоанну. Уверяю тебя. Когда она прискачет домой, ты должен быть на месте и ждать ее. Разве я не прав? - Д-да. Не знаю. Честное слово, не знаю. - Зато я знаю, можешь мне поверить, - сказал седовласый. - Слушай, почему бы тебе сейчас не лечь в постель и не отдохнуть, а потом, если хочешь, позвони мне опять. То есть если тебе захочется поговорить. И не волнуйся ты! Это самое главное. Слышишь? Ну как, согласен? - Ладно. Седовласый еще минуту прислушивался, потом опустил трубку на рычаг. - Что он сказал? - тотчас спросила женщина. Седовласый взял с пепельницы сигарету - выбрал среди окурков выкуренную наполовину. Затянулся, потом сказал: - Он хотел прийти сюда и выпить. - О боже! А ты что? - Ты же слышала, - сказал седовласый, глядя на женщину. - Ты сама слышала. Разве ты не слыхала, что я ему говорил? - Он смял сигарету. - Ты был изумителен. Просто великолепен, - сказала женщина, не сводя с него глаз. - Боже мой, я чувствую себя ужасной дрянью. - Да-а, - сказал седовласый. - Положение не из легких. Уж не знаю, насколько я был великолепен. - Нет-нет. Ты был изумителен, - сказала женщина. - А на меня такая слабость нашла. Просто ужасная слабость. Посмотри на меня. Седовласый посмотрел. - Да, действительно, положение невозможное, - сказал он. - То есть все это настолько неправдоподобно... - Прости, милый, одну минутку, - поспешно сказала женщина и перегнулась к нему. - Мне показалось, ты горишь! - Быстрыми, легкими движениями она что-то смахнула с его руки. - Нет, ничего. Просто пепел. Но ты был великолепен. Боже мой, я чувствую себя настоящей дрянью. - Да, положение тяжелое. Он, видно в скверном... Зазвонил телефон. - А черт! - выругался седовласый, но тотчас снял трубку. - Да? - Ли? Я тебя разбудил? - Нет, нет. - Слушай, я подумал, что тебе будет интересно. Сию минуту ввалилась Джоанна. - Что? - переспросил седовласый и левой рукой заслонил глаза, хотя лампа светила не в лицо ему, а в затылок. - Ага. Вот только что ввалилась. Прошло, наверно, секунд десять, как мы с тобой кончили разговаривать. Вот я и решил тебе позвонить, пока она в уборной. Слушай, Ли, огромное тебе спасибо. Я серьезно - ты знаешь, о чем я говорю. Я тебя не разбудил, нет? - Нет, нет. Я как раз... нет, нет, - сказал седовласый, все еще заслоняя глаза рукой, и откашлялся. - Ну вот. Получилось, видно, так: Леона здорово напилась и закатила истерику, и Боб упросил Джоанну поехать с ними еще куда-нибудь выпить, пока все не утрясется. Я-то не знаю. Тебе лучше знать. Все очень сложно. Ну и вот, она уже дома. Какая-то мышиная возня. Честное слово, это все подлый Нью-Йорк. Я вот что думаю: если все наладится, может, мы снимем домик где-нибудь в Коннектикуте. Не обязательно забираться уж очень далеко, но куда-нибудь, где можно жить по-людски, черт возьми. Понимаешь, у нее страсть - цветы, кусты и всякое такое. Если бы ей свой садик и все такое, она, верно, с ума сойдет от радости. Понимаешь? Ведь в Нью-Йорке все наши знакомые - кроме тебя, конечно, - просто психи, понимаешь? От этого и нормальный человек рано или поздно поневоле спятит. Ты меня понимаешь? Седовласый все не отвечал. Глаза его за щитком ладони были закрыты. - Словом, я хочу сегодня с нею об этом поговорить. Или, может быть, завтра утром. Она все еще немножко не в себе. Понимаешь, в сущности, она ужасно славная девочка, и если нам все-таки еще можно хоть как-то все наладить, глупо будет не попробовать. Да, кстати, я заодно попытаюсь уладить эту гнусную историю с клопами. Я уж кое-что надумал. Ли, как по-твоему, если мне прямо пойти к шефу и поговорить, могу я... - Извини, Артур, если ты не против, я бы... - Ты только не думай, я не потому тебе звоню, что беспокоюсь из-за моей дурацкой службы или что-нибудь в этом роде. Ничего подобного. В сущности, меня это мало трогает, черт подери. Просто я подумал, если бы удалось не слишком лезть вон из кожи и все-таки успокоить шефа, так дурак я буду... - Послушай, Артур, - прервал седовласый, отнимая руку от лица, - у меня вдруг зверски разболелась голова. Черт ее знает, с чего это. Ты извинишь, если мы сейчас кончим? Потолкуем утром, ладно? - Он слушал еще минуту, потом положил трубку. Женщина тотчас начала что-то говорить, но он не ответил. Взял с пепельницы не докуренную ею сигарету и поднес было к губам, но уронил. Женщина хотела помочь ему отыскать сигарету - еще прожжет что-нибудь, - но он сказал, чтобы она, ради всего святого, сидела смирно, - и она убрала руку.

ВВерх