UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

  А.П.ЧЕХОВ

   В САРАЕ




Был десятый час вечера. Кучер Степан, дворник Михайло,  кучеров  внук
Алешка,   приехавший   погостить   к   деду   из   деревни,   и   Никандр,
семидесятилетний  старик,  приходивший  каждый  вечер  во  двор  продавать
селедки, сидели вокруг фонаря в большом каретном сарае и играли в  короли.
В открытую настежь дверь виден  был  весь  двор,  большой  дом,  где  жили
господа, видны были ворота, погреба, дворницкая. Все было покрыто  ночными
потемками, и только четыре окна одного из флигелей, занятых жильцами, были
ярко освещены.  Тени  колясок  и  саней  с  приподнятыми  вверх  оглоблями
тянулись от стен к дверям, перекрещивались с тенями, падавшими от фонаря и
игроков, дрожали... За тонкой перегородкой, отделявшей сарай  от  конюшни,
были лошади. Пахло сеном, да от старого Никандра шел неприятный селедочный
запах.
В короли вышел  дворник;  он  принял  позу,  какая,  по  его  мнению,
подобает королю, и громко высморкался в красный клетчатый платок.
- Теперь, кому хочу, тому голову срублю, - сказал он.
Алешка,  мальчик  лет  восьми,  с  белобрысой,  давно  не  стриженной
головой, у которого до короля не хватало только двух взяток, сердито  и  с
завистью поглядел на дворника. Он надулся и нахмурился.
- Я, дед, под тебя буду ходить, - сказал он, задумываясь над картами.
- Я знаю, у тебя дамка бубней.
- Ну, ну, дурачок, будет тебе думать! Ходи!
Алешка несмело пошел  с  бубнового  валета.  В  это  время  со  двора
послышался звонок.
- А, чтоб тебя... - проворчал дворник,  поднимаясь.  -  Иди,  король,
ворота отворять.
Когда он немного погодя вернулся, Алешка был уже принцем,  селедочник
- солдатом, а кучер - мужиком.
- Дело выходит дрянь, - сказал дворник, опять усаживаясь за карты.  -
Сейчас докторов выпустил. Не вытащили.
- Где им! Почитай, только мозги  расковыряли.  Ежели  пуля  в  голову
попала, то уж какие там доктора...
- Без памяти лежит, - продолжал дворник. - Должно, помрет. Алешка, не
подглядывай в карты, псенок, а то за ухи! Да, доктора со двора, а  отец  с
матерью во двор... Только что приехали. Вою этого, плачу - не приведи бог!
Сказывают, один сын... Горе!
Все, кроме Алешки, погруженного в игру, оглянулись на ярко освещенные
окна флигеля.
- Завтра велено в участок, - сказал дворник. - Допрос  будет...  А  я
что знаю? Нешто я видел? Зовет меня нынче утром, подает письмо и  говорит:
"Отпусти, говорит, в почтовый ящик". А у самого глаза  заплаканы.  Жены  и
детей дома не было, гулять пошли... Пока, значит, я ходил с письмом, он  и
выпалил из левольвера себе в висок. Прихожу, а уж его кухарка на весь двор
голосит.
- Великий грех, - проговорил сиплым  голосом  селедочник  и  покрутил
головой. - Великий грех!
- От большей науки, - сказал дворник, подбирая взятку. - Ум за  разум
зашел. Бывало, по ночам сидит и  все  бумаги  пишет...  Ходи,  мужик!..  А
хороший был барин. Из себя  белый,  чернявый,  высокий!..  Порядочный  был
жилец.
- Будто всему  тут  причина  женский  пол,  -  сказал  кучер,  хлопая
козырной девяткой по бубновому королю. - Будто чужую жену полюбил, а  своя
опостылела. Бывает.
- Король бунтуется! - сказал дворник.
В это время со двора опять послышался звонок. Взбунтовавшийся  король
досадливо сплюнул и вышел. В окнах флигеля  замелькали  тени,  похожие  на
танцующие пары. Раздались во дворе встревоженные голоса, торопливые шаги.
- Должно, опять доктора пришли, -  сказал  кучер.  -  Залегается  наш
Михайло...
Странный воющий  голос  прозвучал  на  мгновение  в  воздухе.  Алешка
испуганно поглядел на своего деда, кучера, потом на окна и сказал:
- Вчерась около ворот  он  меня  по  голове  погладил.  Ты,  говорит,
мальчик, из какого уезда? Дед, кто это выл сейчас?
Дед ничего не ответил и поправил огонь в фонаре.
- Пропал человек, - сказал он немного погодя и зевнул. - И он пропал,
и детки его пропали. Теперь детям на всю жизнь срам.
Дворник вернулся и сел около фонаря.
- Помер! - сказал он. - Послали за старухами в богадельню.
- Царство небесное, вечный покой! - прошептал кучер и перекрестился.
Глядя на него, Алешка тоже перекрестился.
- Нельзя таких поминать, - сказал селедочник..
- Отчего?
- Грех.
- Это верно, - согласился  дворник.  -  Теперь  его  прямо  в  ад,  к
нечистому...
- Грех, - повторил селедочник. - Таких ни хоронить,  ни  отпевать,  а
все равно как падаль, без всякого внимания.
Старик надел картуз и встал.
- У нашей барыни-генеральши тоже вот, - сказал  он,  надвигая  глубже
картуз, - мы еще тогда крепостными были,  меньшой  сын  тоже  вот  так  от
большого ума из пистолета себе в рот  выпалил.  По  закону  выходит,  надо
хоронить таких без попов, без панихиды, за кладбищем,  а  барыня,  значит,
чтоб сраму от людей не было, подмазала полицейских  и  докторов,  и  такую
бумагу ей дали, будто сын в горячке это самое, в беспамятстве.  За  деньги
все можно. Похоронили его, значит, с попами, честь честью, музыка  играла,
и положили под церковью, потому  покойный  генерал  эту  церковь  на  свои
деньги выстроил и вся его там родня похоронена. Только  вот  это,  братцы,
проходит месяц, проходит другой - и ничего. На  третий  месяц  докладывают
генеральше, из церкви этой самой сторожа пришли. Что надо?  Привели  их  к
ней;  они  ей  в  ноги.  "Не  можем,  говорят,  ваше   превосходительство,
служить... Ищите других сторожей, а нас,  сделайте  милость,  увольте".  -
Почему такое? - "Нет, говорят, никакой возможности. Ваш сынок всю ночь под
церковью воет".
Алешка вздрогнул и припал лицом к спине кучера, чтобы не видеть окон.
- Генеральша сначала слушать не хотела, -  продолжал  старик.  -  Все
это, говорит, у вас, у простонародья, от мнения. Мертвый человек не  может
выть. Спустя время сторожа опять к ней, а  с  ними  и  дьячок.  Значит,  и
дьячок слышал, как тот воет. Видит генеральша, дело  плохо,  заперлась  со
сторожами у себя в спальне и говорит:  "Вот  вам,  друзья,  двадцать  пять
рублей, говорит, а за это вы ночью потихоньку, чтоб никто не  видел  и  не
слыхал, выройте моего  несчастного  сына  и  закопайте  его,  говорит,  за
кладбищем". И, должно, по стаканчику им поднесла... Сторожа так и сделали.
Плита-то с надписом под церковью и посейчас,  а  он-то  сам,  генеральский
сын,  за  кладбищем...  Ох,  господи,  прости  нас,  грешных!  -  вздохнул
селедочник. - В году только один день,  когда  за  таких  молиться  можно:
троицына суббота... Нищим за них подавать нельзя, грех, а можно за  упокой
души птиц кормить. Генеральша каждые три дня  на  перекресток  выходила  и
птиц кормила.  Раз  на  перекрестке  откуда  ни  возьмись  черная  собака;
подскочила к  хлебу  -  и  была  такова...  Известно,  какая  это  собака.
Генеральша потом дней пять, как полуумная, не пила, не  ела...  Вдруг  это
упадет в саду на колени и молится, молится... Ну,  прощайте,  братцы,  дай
вам бог, царица небесная. Пойдем, Михайлушка, отворишь мне ворота.
Селедочник и дворник вышли. Кучер  и  Алешка  тоже  вышли,  чтобы  не
оставаться в сарае.
- Жил человек и помер! - сказал кучер, глядя на окна, в  которых  все
еще мелькали тени. - Сегодня утром тут по двору ходил,  а  теперь  мертвый
лежит.
- Придет время, и мы помрем, - сказал дворник, уходя с  селедочником,
и их обоих уже не было видно в потемках.
Кучер, а за ним Алешка, несмело подошли  к  освещенным  окнам.  Очень
бледная дама, с большими  заплаканными  глазами,  и  седой,  благообразный
мужчина сдвигали среди комнаты два ломберных стола, вероятно, затем, чтобы
положить на них покойника, и на зеленом сукне столов видны были еще цифры,
написанные мелом. Кухарка, которая  утром  бегала  по  двору  и  голосила,
теперь  стояла  на  стуле  и,  вытягиваясь,  старалась  закрыть  простынею
зеркало.
- Дед, что они делают? - спросил шепотом Алешка.
- Сейчас его на столы класть будут, - ответил дед. -  Пойдем,  детка,
пора спать.
Кучер и Алешка вернулись в сарай. Помолились богу,  разулись.  Степан
лег в углу на полу, Алешка в  санях.  Сарайные  двери  были  уже  закрыты,
сильно воняло гарью от потушенного фонаря. Немного  погодя  Алешка  поднял
голову и поглядел вокруг себя; сквозь щели дверей виден был  свет  все  от
тех же четырех окон.
- Дед, мне страшно! - сказал он.
- Ну, спи, спи...
- Тебе говорю, страшно!
- Что тебе страшно? Экой баловник!
Помолчали.
Алешка вдруг выскочил из саней и, громко заплакав, подбежал к деду.
- Что ты? Чего тебе? - испугался кучер, тоже поднимаясь.
- Воет!
- Кто воет?
- Страшно, дед... Слышь?
Кучер прислушался.
- Это плачут, - сказал он. -  Ну,  поди,  дурачок.  Им  жалко,  ну  и
плачут.
- Я в деревню хочу... -  продолжал  внук,  всхлипывая  и  дрожа  всем
телом. - Дед, поедем в деревню в мамке; поедем, дед, милый,  бог  тебе  за
это пошлет царство небесное...
- Экой дурак, а! Ну,  молчи,  молчи...  Молчи,  я  фонарь  засвечу...
Дурак!
Кучер нащупал спички и зажег фонарь. Но свет не успокоил Алешку.
- Дед Степан, поедем в  деревню!  -  просил  он,  плача.  -  Мне  тут
страшно... и-и, как  страшно!  И  зачем  ты,  окаянный,  меня  из  деревни
выписал?
-  Кто  это  окаянный?   А   нешто   можно   законному   деду   такие
неосновательные слова? Выпорю!
- Выпори, дед, выпори, как сидорову  козу,  а  только  свези  меня  к
мамке, сделай божескую милость...
- Ну, ну, внучек, ну! - зашептал ласково кучер. - Ничего, не бойся...
Мне и самому страшно... Ты богу молись!
Скрипнула дверь, и показалась голова дворника.
- Не спишь, Степан? - спросил он. - А мне всю ночь не спать, - сказал
он, входя. - Всю  ночь  отворяй  ворота  да  запирай...  Ты,  Алешка,  что
плачешь?
- Страшно, - ответил за внука кучер.
Опять в воздухе ненадолго пронесся воющий голос. Дворник сказал:
- Плачут. Мать глазам не верит... Страсть как убивается.
- И отец тут?
- И отец... отец ничего. Сидит в уголушке и молчит.  Детей  к  родным
унесли... Что ж, Степан? В своего козыря сыграем, что ли?
- Давай, - согласился кучер, почесываясь. - А ты, Алешка, ступай спи.
Женить пора, а ревешь, подлец. Ну, ступай, внучек, иди...
Присутствие дворника успокоило Алешку; он несмело  пошел  к  саням  и
лег. И пока он засыпал, ему слышался полушепот:
- Бью и наваливаю... - говорил дед.
- Бью и наваливаю... - повторял дворник.
Во дворе позвонили, дверь скрипнула и  тоже,  казалось,  проговорила:
"Бью и наваливаю". Когда Алешка увидел во сне барина  и,  испугавшись  его
глаз, вскочил и заплакал, было уже утро, дед храпел  и  сарай  не  казался
страшным.

ВВерх