UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

  А.П.ЧЕХОВ

  НА СТРАСТНОЙ НЕДЕЛЕ




- Иди, уже звонят. Да смотри не шали в церкви, а то бог накажет.
Мать сует мне на расходы несколько медных монет и  тотчас  же,  забыв
про меня, бежит с остывшим утюгом в  кухню.  Я  отлично  знаю,  что  после
исповеди мне не дадут ни есть, ни пить, а  потому,  прежде  чем  выйти  из
дому, насильно съедаю краюху белого хлеба, выпиваю два  стакана  воды.  На
улице совсем  весна.  Мостовые  покрыты  бурым  месивом,  на  котором  уже
начинают  обозначаться  будущие  тропинки;  крыши  и  тротуары  сухи;  под
заборами сквозь гнилую  прошлогоднюю  траву  пробивается  нежная,  молодая
зелень. В канавах, весело журча и пенясь, бежит грязная вода, в которой не
брезгают купаться солнечные лучи. Щепочки, соломинки, скорлупа подсолнухов
быстро несутся по воде, кружатся и цепляются за грязную пену.  Куда,  куда
плывут эти щепочки? Очень возможно, что из канавы попадут они в  реку,  из
реки в море, из моря в океан...  Я  хочу  вообразить  себе  этот  длинный,
страшный путь, но моя фантазия обрывается, не дойдя до моря.
Проезжает извозчик. Он чмокает, дергает вожжи  и  не  видит,  что  на
задке его пролетки повисли два уличных мальчика. Я хочу  присоединиться  к
ним,  но  вспоминаю  про  исповедь,  и  мальчишки  начинают  казаться  мне
величайшими грешниками.
"На Страшном суде их спросят: зачем вы шалили  и  обманывали  бедного
извозчика? - думаю я. - Они начнут оправдываться, но нечистые духи схватят
их и потащат в огонь вечный. Но  если  они  будут  слушаться  родителей  и
подавать нищим по копейке или по бублику,  то  бог  сжалится  над  ними  и
пустит их в рай".
Церковная паперть суха и залита солнечным светом.  На  ней  ни  души.
Нерешительно я открываю дверь и вхожу в церковь. Тут в  сумерках,  которые
кажутся мне густыми и мрачными,  как  никогда,  мною  овладевает  сознание
греховности и ничтожества. Прежде всего бросаются в глаза большое распятие
и по сторонам его божия матерь и Иоанн  Богослов.  Паникадила  и  ставники
одеты в черные, траурные чехлы, лампадки мерцают тускло и робко, а  солнце
как будто умышленно минует церковные окна.  Богородица  и  любимый  ученик
Иисуса  Христа,  изображенные  в  профиль,  молча  глядят  на  невыносимые
страдания и не замечают моего присутствия;  я  чувствую,  что  для  них  я
чужой, лишний, незаметный, что не могу помочь им ни словом, ни делом,  что
я отвратительный,  бесчестный  мальчишка,  способный  только  на  шалости,
грубости и ябедничество. Я вспоминаю всех людей, каких только  я  знаю,  и
все они представляются мне мелкими, глупыми, злыми и неспособными хотя  бы
на одну каплю уменьшить то страшное горе, которое я теперь вижу; церковные
сумерки делаются гуще и мрачнее,  и  божия  матерь  с  Иоанном  Богословом
кажутся мне одинокими.
За свечным шкафом стоит Прокофий Игнатьич, старый  отставной  солдат,
помощник  церковного  старосты.  Подняв  брови  и  поглаживая  бороду,  он
объясняет полушепотом какой-то старухе:
- Утреня будет сегодня с вечера, сейчас же после вечерни. А завтра  к
часам ударят в восьмом часу. Поняла? В восьмом.
А между двух широких  колонн  направо,  там,  где  начинается  придел
Варвары Великомученицы, возле ширмы, ожидая очереди, стоят  исповедники...
Тут же и Митька, оборванный, некрасиво остриженный мальчик с оттопыренными
ушами и маленькими, очень злыми глазами. Это сын вдовы поденщицы Настасьи,
забияка, разбойник,  хватающий  с  лотков  у  торговок  яблоки  и  не  раз
отнимавший у меня бабки.  Он  сердито  оглядывает  меня  и,  мне  кажется,
злорадствует, что не я, а он первый  пойдет  за  ширму.  Во  мне  закипает
злоба, я стараюсь не глядеть на него и в глубине души досадую на  то,  что
этому мальчишке простятся сейчас грехи.
Впереди него стоит роскошно одетая красивая дама  в  шляпке  с  белым
пером. Она заметно волнуется, напряженно  ждет,  и  одна  щека  у  нее  от
волнения лихорадочно зарумянилась.
Жду я пять  минут,  десять...  Из-за  ширм  выходит  прилично  одетый
молодой человек с длинной, тощей  шеей  и  в  высоких  резиновых  калошах;
начинаю мечтать о том, как я вырасту большой и как  куплю  себе  такие  же
калоши, непременно куплю! Дама вздрагивает и идет за ширмы. Ее очередь.
В шелку между двумя половинками ширмы  видно,  как  дама  подходит  к
аналою  и  делает  земной  поклон,  затем  поднимается  и,  не  глядя   на
священника, в ожидании поникает головой. Священник стоит спиной к  ширмам,
а потому я вижу только его седые кудрявые волосы,  цепочку  от  наперсного
креста и широкую спину. А лица не видно. Вздохнув и не глядя на  даму,  он
начинает говорить быстро, покачивая головой, то возвышая, то понижая  свой
шепот. Дама слушает покорно, как виноватая, коротко отвечает  и  глядит  в
землю.
"Чем она грешна? - думаю я, благоговейно посматривая  на  ее  кроткое
красивое лицо. - Боже, прости ей грехи! Пошли ей счастье!"
Но вот священник покрывает ее голову епитрахилью.
- И аз, недостойной иерей... - слышится его голос... -  властию  его,
мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих...
Дама делает земной поклон, целует крест и идет назад. Уже обе щеки ее
румяны, но лицо спокойно, ясно, весело.
"Она теперь счастлива, - думаю я, глядя то на нее, то на  священника,
простившего ей грехи. - Но как должен быть счастлив человек, которому дано
право прощать".
Теперь очередь Митьки, но во мне вдруг вскипает чувство  ненависти  к
этому разбойнику, я хочу пройти за ширму раньше его, я хочу быть первым...
Заметив мое движение, он бьет меня свечой по голове, я отвечаю ему тем же,
и полминуты слышится пыхтенье и  такие  звуки,  как  будто  кто-то  ломает
свечи... Нас разнимают. Мой враг робко подходит к аналою, не сгибая колен,
кланяется в землю, но, что дальше, я не вижу; от мысли, что  сейчас  после
Митьки будет моя очередь, в глазах у меня начинают мешаться и расплываться
предметы; оттопыренные уши Митьки растут и сливаются  с  темным  затылком,
священник колеблется, пол кажется волнистым...
Раздается голос священника:
- И аз, недостойный иерей...
Теперь уж и я двигаюсь за ширмы. Под ногами ничего не чувствую, точно
иду по воздуху... Подхожу к аналою, который выше меня. На мгновение у меня
в глазах мелькает равнодушное, утомленное лицо  священника,  но  дальше  я
вижу только его рукав  с  голубой  подкладкой,  крест  и  край  аналоя.  Я
чувствую близкое соседство  священника,  запах  его  рясы,  слышу  строгий
голос, и моя щека,  обращенная  к  нему,  начинает  гореть...  Многого  от
волнения я не слышу, но на вопросы отвечаю искренне,  не  своим,  каким-то
странным  голосом,  вспоминаю  одиноких  богородицу  и  Иоанна  Богослова,
распятие, свою мать, и мне хочется плакать, просить прощения.
- Тебя как зовут? - спрашивает священник, покрывая мою голову  мягкою
епитрахилью.
Как теперь легко, как радостно на душе!
Грехов уже нет, я свят, я имею право идти в рай! Мне кажется, что  от
меня уже пахнет  так  же,  как  от  рясы,  я  иду  из-за  ширм  к  дьякону
записываться и нюхаю свои рукава. Церковные сумерки  уже  не  кажутся  мне
мрачными, и на Митьку я гляжу равнодушно, без злобы.
- Как тебя зовут? - спрашивает дьякон.
- Федя.
- А по отчеству?
- Не знаю.
- Как зовут твоего папашу?
- Иван Петрович.
- Фамилия?
Я молчу.
- Сколько тебе лет?
- Девятый год.
Придя домой, я, чтобы не  видеть,  как  ужинают,  поскорее  ложусь  в
постель и, закрывши глаза, мечтаю о том, как  хорошо  было  бы  претерпеть
мучения от какого-нибудь Ирода или Диоскора, жить  в  пустыне  и,  подобно
старцу  Серафиму,  кормить  медведей,  жить  в  келии  и  питаться   одной
прочфорой, раздать имущество бедным,  идти  в  Киев.  Мне  слышно,  как  в
столовой накрывают на стол - это собираются ужинать; будут есть  винегрет,
пирожки с капустой и жареного судака. Как мне  хочется  есть!  Я  согласен
терпеть всякие мучения, жить в пустыне без  матери,  кормить  медведей  из
собственных рук, но только сначала съесть бы хоть один пирожок с капустой!
- Боже, очисти меня грешного, - молюсь  я,  укрываясь  с  головой.  -
Ангел-хранитель, защити меня от нечистого духа.
На другой день, в четверг, я просыпаюсь с душой ясной и  чистой,  как
хороший весенний день. В церковь я иду  весело,  смело,  чувствуя,  что  я
причастник, что на мне роскошная и дорогая  рубаха,  сшитая  из  шелкового
платья, оставшегося после бабушки. В церкви все дышит радостью, счастьем и
весной; лица богородицы и Иоанна Богослова не  так  печальны,  как  вчера,
лица причастников  озарены  надеждой,  и,  кажется,  все  прошлое  предано
забвению, все прощено. Митька тоже  причесан  и  одет  по-праздничному.  Я
весело гляжу на его оттопыренные уши и, чтобы показать, что я против  него
ничего не имею, говорю ему:
- Ты сегодня красивый, и если бы у тебя не торчали волосы и если б ты
не был так бедно одет, то все бы подумали, что  твоя  мать  не  прачка,  а
благородная. Приходи ко мне на пасху, будем в бабки играть.
Митька недоверчиво глядит на меня и грозит мне под полой кулаком.
А вчерашняя дама кажется мне прекрасной. На ней светло-голубое платье
и большая сверкающая брошь в виде подковы. Я любуюсь ею и думаю, что когда
я вырасту большой, то непременно женюсь на такой  женщине,  но,  вспомнив,
что жениться - стыдно, я перестаю об этом думать  и  иду  на  клирос,  где
дьячок уже читает часы.

ВВерх