UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

  А.П.ЧЕХОВ

   СВИРЕЛЬ




Разморенный духотою еловой чащи, весь в паутине и  в  хвойных  иглах,
пробирался с ружьем к  опушке  приказчик  из  Дементьева  хутора,  Мелитон
Шишкин. Его Дамка - помесь дворняги с сеттером  -  необыкновенно  худая  и
беременная, поджимая под себя мокрый хвост, плелась за хозяином и всячески
старалась не  наколоть  себе  носа.  Утро  было  нехорошее,  пасмурное.  С
деревьев, окутанных легким  туманом,  и  с  папоротника  сыпались  крупные
брызги, лесная сырость издавала острый запах гнили.
Впереди, где кончалась чаща, стояли березы,  а  сквозь  их  стволы  и
ветви видна была туманная даль. Кто-то за березами играл на  самоделковой,
пастушеской свирели. Игрок брал не более пяти-шести нот, лениво тянул  их,
не стараясь связать их в мотив, но тем не  менее  в  его  писке  слышалось
что-то суровое и чрезвычайно тоскливое.
Когда чаща поредела и елки уже мешались с  молодой  березой,  Мелитон
увидел стадо. Спутанные лошади, коровы и  овцы  бродили  между  кустов  и,
потрескивая сучьями, обнюхивали лесную траву. На опушке,  прислонившись  к
мокрой березке, стоял старик пастух, тощий, в рваной сермяге и без  шапки.
Он глядел в землю,  о  чем-то  думал  и  играл  на  свирели,  по-видимому,
машинально.
- Здравствуй, дед! Бог помощь! - приветствовал  его  Мелитон  тонким,
сиплым голоском, который совсем не шел к его громадному росту и  большому,
мясистому лицу. - А ловко ты на дудочке дудишь! Чье стадо пасешь?
- Артамоновское, - нехотя ответил пастух и сунул свирель за пазуху.
- Стало быть, и лес артамоновский? - спросил Мелитон, оглядываясь.  -
И впрямь артамоновский, скажи на милость... Совсем  было  заблудился.  Всю
харю себе в чепыге исцарапал.
Он сел на мокрую землю и стал лепить из газетной бумаги папиросу.
Подобно жиденькому голоску, все у этого  человека  было  мелко  и  не
соответствовало его росту, ширине и мясистому лицу: и улыбка, и глазки,  и
пуговки, и картузик, едва державшийся на жирной стриженой голове. Когда он
говорил и улыбался, то  в  его  бритом,  пухлом  лице  и  во  всей  фигуре
чувствовалось что-то бабье, робкое и смиренное.
- Ну, погода, не дай бог! - сказал он и покрутил головой. - Люди  еще
овса не убрали, а дождик словно нанялся, бог с ним.
Пастух поглядел на небо, откуда моросил  дождь,  на  лес,  на  мокрую
одежду приказчика, подумал и ничего не сказал.
- Все лето такое было... - вздохнул Мелитон. -  И  мужикам  плохо,  и
господам никакого удовольствия.
Пастух еще раз поглядел на небо, подумал  и  сказал  с  расстановкой,
точно разжевывая каждое слово:
- Все к одному клонится... Добра не жди.
- Как у  вас  тут?  -  спросил  Мелитон,  закуривая.  -  Не  видал  в
Артамоновской сечи тетеревиных выводков?
Пастух ответил не сразу. Он опять  поглядел  на  небо  и  в  стороны,
подумал, поморгал глазами... По-видимому,  своим  словам  придавал  он  не
малое значение  и,  чтобы  усугубить  им  цену,  старался  произносить  их
врастяжку, с некоторою торжественностью. Выражение лица его было старчески
острое, степенное и, оттого,  что  нос  перехвачен  поперек  седлообразной
выемкой и ноздри глядели кверху, казалось хитрым и насмешливым.
- Нет, кажись, не  видал,  -  ответил  он.  -  Наш  охотник,  Еремка,
сказывал, будто на Ильин день согнал  около  Пустошья  один  выводок,  да,
должно, брешет. Мало птицы.
-  Да,  брат,  мало...  Везде  мало!  Охота,   ежели   здравомысленно
рассудить, ничтожная и нестоящая. Дичи совсем нет, а которая есть, так  об
ту сейчас нечего и рук марать - не выросла  еще!  Такая  еще  мелочь,  что
глядеть совестно.
Мелитон усмехнулся и махнул рукой.
- Такое делается на этом свете, что просто смех, да и  только!  Птица
нынче стала несообразная, поздно на яйца садится, и  есть  такие,  которые
еще на Петров день с яиц не вставали. Ей-богу!
- Все к одному клонится, - сказал  пастух,  поднимая  вверх  лицо.  -
Летошний год мало дичи было, в этом году еще меньше,  а  лет  через  пять,
почитай, ее вовсе не будет. Я так примечаю, что скоро не то  что  дичи,  а
никакой птицы не останется.
- Да, - согласился Мелитон, подумав. - Это верно.
Пастух горько усмехнулся и покачал головой.
- Удивление! - сказал он. - И куда оно  все  девалось?  Лет  двадцать
назад, помню, тут и гуси были, и журавли, и утки, и тетерева - туча тучей!
Бывало, съедутся  господа  на  охоту,  так  только  и  слышишь:  пу-пу-пу!
пу-пу-пу! Дупелям, бекасам да кроншпилям переводу не было, а мелкие чирята
да кулики все равно, как скворцы или, скажем, воробцы - видимо-невидимо! И
куда оно все девалось! Даже злой птицы не видать. Пошли прахом и  орлы,  и
соколы, и филины... Меньше стало и всякого зверья.  Нынче,  брат,  волк  и
лисица в диковинку, а не то что медведь или норка. А ведь прежде даже лоси
были! Лет сорок я примечаю из года в год божьи дела и так понимаю, что все
к одному клонится.
- К чему?
- К худу, паря. Надо думать, к гибели...  Пришла  пора  божьему  миру
погибать.
Старик надел картуз и стал глядеть на небо.
- Жалко! - вздохнул он после некоторого  молчания.  -  И,  боже,  как
жалко! Оно, конечно,  божья  воля,  не  нами  мир  сотворен,  а  все-таки,
братушка, жалко. Ежели одно  дерево  высохнет  или,  скажем,  одна  корова
падет, и то жалость берет, а каково, добрый человек,  глядеть,  коли  весь
мир идет прахом? Сколько добра, господи Иисусе! И солнце, и небо, и  леса,
и реки, и твари - все ведь это сотворено,  приспособлено,  друг  к  дружке
прилажено. Всякое до дела доведено и  свое  место  знает.  И  всему  этому
пропадать надо!
На лице пастуха вспыхнула грустная улыбка, и веки его заморгали.
- Ты говоришь - миру погибель... - сказал Мелитон, думая. - Может,  и
скоро конец света, а только нельзя по птице судя. Это навряд, чтобы  птица
могла обозначать.
- Не одни птицы, - сказал пастух. - И звери тоже, и скотина, и пчелы,
и рыба... Мне не веришь, спроси стариков; каждый  тебе  скажет,  что  рыба
теперь совсем не та, что была. И в морях, и в озерах, и в  реках  рыбы  из
года в год все меньше и меньше. В нашей  Песчанке,  помню,  щука  в  аршин
ловилась, и налимы водились; и язь, и лещ, и  у  каждой  рыбины  видимость
была, а нынче ежели и поймал щуренка или окунька в четверть, то  благодари
бога. Даже ерша настоящего нет. С каждым годом все хуже и хуже,  а  погоди
немного, так и совсем рыбы не будет. А взять таперя реки... Реки-то небось
сохнут!
- Это верно, что сохнут.
- То-то вот и есть. С  каждым  годом  все  мельче  и  мельче,  и  уж,
братушка, нет тех омутов, что были. Эвона, видишь кусты? - спросил старик,
указывая в сторону. - За ними старое русло, заводиной называется: при отце
моем там Песчанка текла, а  таперя  погляди,  куда  ее  нечистые  занесли!
Меняет русло и, гляди, доменяется до той поры, покеда совсем высохнет.  За
Кургасовым болота и пруда были, а нынче где они? А куда ручьи девались?  У
нас вот в этом самом лесу ручей тек, и такой ручей, что мужики в нем верши
ставили и щук ловили, дикая утка около него зимовала, а нынче в  нем  и  в
половодье не бывает путевой воды. Да, брат, куда ни взглянь,  везде  худо.
Везде!
Наступило молчание. Мелитон задумался и уставил глаза в  одну  точку.
Ему хотело вспомнить хоть одно место в природе, которого еще не  коснулась
всеохватывающая гибель. По туману и косым дождевым полосам, как по матовым
стеклам, заскользили светлые пятна, но тотчас же угасли - это  восходившее
солнце старалось пробиться сквозь облака и взглянуть на землю.
- Да и леса тоже... - пробормотал Мелитон.
- И леса тоже... - повторил пастух. - И рубят  их,  и  горят  они,  и
сохнут, а новое не растет. Что и вырастет, то сейчас  его  рубят;  сегодня
взошло, а завтра, гляди, и срубили  люди  -  так  без  конца-краю,  покеда
ничего не останется. Я, добрый человек, с самой воли хожу  с  обчественным
стадом, до воли тоже был у господ в пастухах, пас на этом самом  месте  и,
покеда живу, не помню того летнего дня, чтобы меня  тут  не  было.  И  все
время я божьи дела примечаю. Пригляделся я, брат, за свой век и так теперь
понимаю, что всякая растения на убыль  пошла.  Рожь  ли  взять,  овощ  ли,
цветик ли какой, все к одному клонится.
- Зато народ лучше стал, - заметил приказчик.
- Чем это лучше?
- Умней. - Умней-то умней, это верно, паря, да что с того  толку?  На
кой прах людям ум перед погибелью-то? Пропадать и без всякого ума можно. К
чему охотнику ум, коли дичи нет? Я так рассуждаю, что бог человеку ум дал,
а силу взял. Слаб народ стал,  до  чрезвычайности  слаб.  К  примеру  меня
взять... Грош мне цена,  во  всей  деревне  я  самый  последний  мужик,  а
все-таки, паря, сила  есть.  Ты  вот  гляди,  мне  седьмой  десяток,  а  я
день-деньской пасу, да еще ночное стерегу за двугривенный и спать не сплю,
и не зябну; сын мой умней меня, а поставь его заместо меня, так он  завтра
же прибавки запросит или лечиться пойдет. Так-тось.  Я,  акроме  хлебушка,
ничего не потребляю, потому хлеб наш насущный даждь нам днесь, и отец мой,
акроме хлеба, ничего не ел, и дед, а  нынешнему  мужику  и  чаю  давай,  и
водки, и булки, и чтобы спать ему от зари до зари, и  лечиться,  и  всякое
баловство. А почему? Слаб стал, силы в нем нет вытерпеть. Он и рад  бы  не
спать, да глаза липнут - ничего не поделаешь.
- Это верно, - согласился Мелитон. - Настоящий нынче мужик.
- Нечего греха таить,  плошаем  из  года  в  год.  Ежели  теперича  в
рассуждении  господ,  то  те  пуще  мужика  ослабли.  Нынешний  барин  все
превзошел, такое знает, чего бы и знать не надо, а что толку? Поглядеть на
него, так жалость берет... Худенький, мозглявенький, словно венгерец какой
или француз, ни важности в нем, ни вида - одно только звание,  что  барин.
Нет у него, сердешного, ни места, ни дела, и не разберешь, что  ему  надо.
Али оно с удочкой сидит и рыбку ловит, али оно лежит вверх пузом и  книжку
читает, али промеж мужиков топчется и  разные  слова  говорит,  а  которое
голодное, то в писаря нанимается. Так и живет пустяком, и нет того в  уме,
чтобы  себя  к  настоящему  делу  приспособить.  Прежние  баре  наполовину
генералы были, а нынешние - сплошной мездрюшка!
- Обедняли сильно, - сказал Мелитон.
- Потому и обедняли, что бог силу отнял. Супротив бога-то не пойдешь.
Мелитон опять уставился в одну точку. Подумав немного,  он  вздохнул,
как вздыхают степенные, рассудительные люди, покачал головой и сказал:
- А все отчего? Грешим много, бога забыли... и такое,  значит,  время
подошло, чтобы всему конец. И то сказать, не век же миру вековать - пора и
честь знать.
Пастух вздохнул и,  как  бы  желая  прекратить  неприятный  разговор,
отошел от березы и стал считать глазами коров.
- Ге-ге-гей! - крикнул он. -  Ге-ге-гей!  А  чтоб  вас,  нет  на  вас
переводу! Занесла в чепыгу нечистая сила! Тю-лю-лю!
Он сделал сердитое лицо и пошел  к  кустам  собирать  стадо.  Мелитон
поднялся и тихо побрел по опушке. Он глядел себе под ноги и думал; ему все
еще хотелось вспомнить хоть что-нибудь, чего еще не коснулась  бы  смерть.
По косым дождевым полосам опять поползли светлые пятна;  они  прыгнули  на
верхушки леса и угасли в мокрой листве. Дамка  нашла  под  кустом  ежа  и,
желая обратить на него внимание хозяина, подняла воющий лай.
- Было у вас затмение аль нет? - крикнул из-за кустов пастух.
- Было! - ответил Мелитон.
- Так. Везде народ жалуется, что было. Значит,  братушка,  и  в  небе
непорядок-то! Недаром оно... Ге-ге-гей! гей!
Согнав стадо на опушку, пастух  прислонился  к  березе,  поглядел  на
небо, не спеша вытащил из-за пазухи свирель и заиграл.  По-прежнему  играл
он машинально и брал не больше пяти-шести нот; как  будто  свирель  попала
ему в руки только первый  раз,  звуки  вылетали  из  нее  нерешительно,  в
беспорядке, не сливаясь в мотив, но Мелитону, думавшему о  погибели  мира,
слышалось в игре что-то очень тоскливое и противное, чего бы он охотно  не
слушал. Самые  высокие  пискливые  ноты,  которые  дрожали  и  обрывались,
казалось, неутешно плакали, точно свирель была больна и испугана, а  самые
нижние ноты почему-то напоминали туман, унылые деревья, серое небо.  Такая
музыка казалась к лицу и погоде, и старику, и его речам.
Мелитону захотелось жаловаться. Он подошел к старику и, глядя на  его
грустное, насмешливое лицо и на свирель, забормотал:
- И  жить  хуже  стало,  дед.  Совсем   невмоготу   жить.   Неурожаи,
бедность... падежи то и дело, болезни... Одолела нужда.
Пухлое  лицо  приказчика  побагровело  и  приняло  тоскующее,   бабье
выражение. Он пошевелил пальцами, как бы ища  слов,  чтобы  передать  свое
неопределенное чувство, и продолжал:
- Восемь человек  детей,  жена...  и  мать  еще  живая,  а  жалованья

 
в начало наверх
всего-навсего десять рублей в месяц на своих харчах. От бедности жена осатанела... сам я запоем. Человек я рассудительный, степенный, образование имею. Мне бы дома сидеть, в спокойствии, а я целый день, как собака, с ружьем, потому нет никакой моей возможности: опротивел дом! Чувствуя, что язык бормочет вовсе не то, что хотелось бы высказать, приказчик махнул рукой и сказал с горечью: - Коли погибать миру, так уж скорей бы! Нечего канитель и людей попусту мучить... Старик отнял от губ свирель и, прищурив один глаз, поглядел в ее малое отверстие. Лицо его было грустное и, как слезами, покрыто крупными брызгами. Он улыбнулся и сказал: - Жалко, братушка! И, боже, как жалко! Земля, лес, небо... тварь всякая - все ведь это сотворено, приспособлено, во всем умственность есть. Пропадает все ни за грош. А пуще всего людей жалко. В лесу, приближаясь к опушке, зашумел крупный дождь. Мелитон поглядел в сторону шума, застегнулся на все пуговицы и сказал: - Пойду на деревню. Прощай, дед. Тебя как звать? - Лука Бедный. - Ну, прощай, Лука! Спасибо на добром слове. Дамка, иси! Простившись с пастухом, Мелитон поплелся по опушке, а потом вниз по лугу, который постепенно переходил в болото. Под ногами всхлипывала вода, и ржавая осока, все еще зеленая и сочная, склонялась к земле, как бы боясь, что ее затопчут ногами. За болотом на берегу Песчанки, о которой говорил дед, стояли ивы, а за ивами в тумане синела господская рига. Чувствовалась близость того несчастного, ничем не предотвратимого времени, когда поля становятся темны, земля грязна и холодна, когда плакучая ива кажется еще печальнее и по стволу ее ползут слезы, и лишь одни журавли уходят от общей беды, да и те, точно боясь оскорбить унылую природу выражением своего счастья, оглашают поднебесье грустной, тоскливой песней. Мелитон плелся к реке и слушал, как позади него мало-помалу замирали звуки свирели. Ему все еще хотелось жаловаться. Печально поглядывал он по сторонам, и ему становилось невыносимо жаль и небо, и землю, и солнце, и лес, и свою Дамку, а когда самая высокая нотка свирели пронеслось протяжно в воздухе и задрожала, как голос плачущего человека, ему стало чрезвычайно горько и обидно на непорядок, который замечался в природе. Высокая нотка задрожала, оборвалась, и свирель смолкла.

ВВерх