UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

  А.П.ЧЕХОВ

    СИЛЬНЫЕ ОЩУЩЕНИЯ




Дело происходило не так давно в московском окружном  суде.  Присяжные
заседатели, оставленные в суде на ночь,  прежде  чем  лечь  спать,  завели
разговор о сильных ощущениях. Их  навело  на  это  воспоминание  об  одном
свидетеле, который  стал  заикой  и  поседел,  по  его  словам,  благодаря
какой-то страшной минуте. Присяжные  порешили,  что,  прежде  чем  уснуть,
каждый из них пороется в своих воспоминаниях и расскажет что-нибудь. Жизнь
человеческая коротка, но все же нет человека, который мог  бы  похвастать,
что у него в прошлом не было ужасных минут.
Один присяжный рассказал, как он тонул; другой рассказал, как однажды
ночью  он  в  местности,  где  нет  ни  врачей,  ни   аптекарей,   отравил
собственного ребенка, давши ему по ошибке вместо соды цинкового  купороса.
Ребенок не умер, но отец едва  не  сошел  с  ума.  Третий,  еще  нестарый,
болезненный человек, описал  два  своих  покушения  на  самоубийство:  раз
стрелялся, другой раз бросился под поезд.
Четвертый, маленький, щеголевато одетый толстяк, рассказал следующее:
- Мне было двадцать два - двадцать три года, не больше,  когда  я  по
уши влюбился в свою теперешнюю жену и сделал ей предложение... Теперь я  с
удовольствием высек бы себя за раннюю женитьбу, но тогда не знаю, что было
бы со мной, если  бы  Наташа  ответила  мне  отказом.  Любовь  была  самая
настоящая, такая, как в романах описывают, бешеная, страстная,  и  прочее.
Мое счастье душило меня, и я не знал, куда мне уйти от него, и я надоел  и
отцу, и приятелям, и прислуге, рассказывая постоянно о том,  как  пылко  я
люблю. Счастливые люди - это самые  надоедливые,  самые  скучные  люди.  Я
надоедал страшно, даже теперь мне совестно...
Между приятелями был у меня тогда  один  начинающий  адвокат.  Теперь
этот адвокат известен на всю Россию, тогда же он только что входил в  силу
и не был еще богат и знаменит  настолько,  чтобы  при  встрече  по  старым
приятелем иметь право не узнавать, не снимать шляпы. Бывал я  у  него  раз
или два в неделю. Когда я приходил к нему, мы оба разваливались на диванах
и начинали философствовать.
Как-то  я  лежал  у  него  на  диване  и  толковал  о  том,  что  нет
неблагодарнее профессии, как адвокатская. Мне хотелось доказать, что  суд,
после того  как  допрос  свидетелей  окончен,  легко  может  обойтись  без
прокурора и без защитника, потому что тот  и  другой  не  нужны  и  только
мешают. Если взрослый, душевно и умственно здоровый  присяжный  заседатель
убежден, что этот потолок бел, что Иванов  виновен,  то  бороться  с  этим
убеждением и победить его не в силах никакой Демосфен. Кто  может  убедить
меня, что у меня рыжие усы, если я знаю, что они черные?  Слушая  оратора,
я, быть может, и расчувствуюсь  и  заплачу,  но  коренное  убеждение  мое,
основанное  большею  частью  на  очевидности  и  на  факте,  нисколько  не
изменится. Мой же адвокат доказывал, что я молод еще и глуп и что я говорю
мальчишеский вздор. По его мнению, очевидный факт оттого, что его освещают
добросовестные,  сведущие  люди,  становится  еще  очевиднее  -  это  раз;
во-вторых, талант - это стихийная сила, это ураган, способный  обращать  в
пыль даже камни, а не то что такой пустяк, как убеждения  мещан  и  купцов
второй гильдии. Человеческой немощи бороться с талантом так же трудно, как
глядеть, не мигая, на солнце или остановить ветер. Один  простой  смертный
силою слова обращает тысячи убежденных дикарей в христианство; Одиссей был
убежденнейший человек в свете, но спасовал перед сиренами,  и  так  далее.
Вся история состоит из подобных примеров, а в  жизни  они  встречаются  на
каждом шагу, да так и должно быть, иначе умный и  талантливый  человек  не
имел бы никакого преимущества перед глупцом и бездарным.
Я стоял на  своем  и  продолжал  доказывать,  что  убеждение  сильнее
всякого таланта, хотя, откровенно говоря, сам не мог точно определить, что
такое именно убеждение и что такое талант.  Вероятно,  говорил  я,  только
чтобы говорить.
- Взять хоть тебя... - сказал  адвокат.  -  Ты  убежден  в  настоящее
время, что твоя невеста ангел и что нет во всем городе человека счастливее
тебя. А я тебе говорю: достаточно мне десяти - двадцати  минут,  чтобы  ты
сел за этот самый стол и написал отказ своей невесте.
Я засмеялся.
- Ты не смейся, я говорю серьезно, - сказал  приятель.  -  Захочу,  и
через двадцать минут ты будешь  счастлив  от  мысли,  что  тебе  не  нужно
жениться. У меня не бог весть какой талант, но ведь и ты не из сильных.
- А ну-ка, попробуй! - сказал я.
- Нет, зачем же? Я ведь это так только говорить. Ты мальчик добрый, и
было бы жестоко подвергать тебя такому опыту. И к тому же я сегодня  не  в
ударе.
Мы сели ужинать. Вино и мысли о Наташе, моя  любовь  наполнили  всего
меня ощущением молодости и  счастья.  Счастье  мое  было  так  безгранично
велико, что сидевший против меня адвокат с его  зелеными  глазами  казался
мне несчастным, таким маленьким, сереньким...
- Попробуй же! - приставал я к нему. - Ну, прошу!
Адвокат покачал головой и поморщился. Я, видимо, уже начал  надоедать
ему.
- Я знаю, - сказал он, - после моего опыта ты мне спасибо  скажешь  и
назовешь меня спасителем, но ведь нужно и о  невесте  подумать.  Она  тебя
любит, твой отказ заставил бы ее страдать. А какая она  у  тебя  прелесть!
Завидую я тебе.
Адвокат вздохнул, выпил вина и стал говорить о  том,  какая  прелесть
моя Наташа. У него был необыкновенный дар описывать. Про  женские  ресницы
или мизинчик он мог наговорить  вам  целую  кучу  слов.  Слушал  я  его  с
наслаждением.
- Видел я на своем веку много женщин, - говорил он,  -  но  даю  тебе
честное слово, говорю, как другу, твоя Наталья Андреевна - это  перл,  это
редкая девушка. Конечно, есть и недостатки, их даже много, если хочешь, но
все же она очаровательна.
И адвокат заговорил о недостатках  моей  невесты.  Теперь  я  отлично
понимаю, что это говорил он вообще  о  женщинах,  об  их  слабых  сторонах
вообще, мне же  тогда  казалось,  что  он  говорит  только  о  Наташе.  Он
восторгался   вздернутым   носом,   вскрикиваниями,   визгливым    смехом,
жеманством, именно всем тем, что мне так в ней не нравилось. Все  это,  по
его мнению, было бесконечно мило,  грациозно,  женственно.  Незаметно  для
меня он скоро с восторженного  тона  перешел  на  отечески  назидательный,
потом на легкий, презрительный... Председателя суда  с  нами  не  было,  и
некому было остановить расходившегося адвоката. Я не успевал рта разинуть,
да и что я  мог  сказать?  Приятель  говорил  не  новое,  давно  уже  всем
известное, и весь яд был не в том, что он говорил, а в  анафемской  форме.
То есть черт знает какая форма! Слушая его тогда, я убедился, что  одно  и
то же слово имеет тысячу значений и оттенков,  смотря  по  тому,  как  оно
произносится, по форме, какая придается фразе. Конечно, я не могу передать
вам ни этого тона, ни формы, скажу только, что, слушая приятеля и шагая из
угла в угол, я возмущался, негодовал, презирал с ним вместе. Я поверил ему
даже, когда он со слезами на глазах заявил мне, что я великий человек, что
я достоин лучшей участи, что мне  предстоит  в  будущем  совершить  что-то
такое особенное, чему может помешать женитьба!
- Друг мой! - восклицал он, крепко пожимая мне руку. -  Умоляю  тебя,
заклинаю: остановись, пока не поздно. Остановись! Да хранит тебя  небо  от
этой странной, жестокой ошибки! Друг мой, не губи своей молодости!
Хотите, верьте, хотите - нет, но в конце концов я сидел за  столом  и
писал своей невесте отказ. Я писал и радовался,  что  еще  не  ушло  время
исправить ошибку. Запечатав письмо, я поспешил на  улицу,  чтобы  опустить
его в почтовый ящик. Со мной пошел и адвокат.
- И отлично! Превосходно! - похвалил он  меня,  когда  мое  письмо  к
Наташе исчезло во мраке почтового ящика. - От души тебя поздравляю. Я  рад
за тебя.
Пройдя со мной шагов десять, адвокат продолжал:
- Конечно, брак имеет и свои хорошие стороны. Я, например, принадлежу
к числу людей, для которых брак и семейная жизнь - все.
И он уже описывал свою жизнь, и предо мною предстали  все  безобразия
одинокой, холостой жизни.
Он  говорил  с  восторгом  о  своей   будущей   жене,   о   сладостях
обыкновенной, семейной жизни и восторгался так красиво, так искренне, что,
когда мы подошли к его двери, я уже был в отчаянии.
- Что ты делаешь со мной, ужасный человек?! - говорил я задыхаясь.  -
Ты погубил меня! Зачем ты заставил меня написать то  проклятое  письмо?  Я
люблю ее, люблю!
И я клялся в любви, я приходил в ужас от своего поступка, который уже
казался мне диким и бессмысленным. Сильнее того ощущения, которое  испытал
я в то время, и представить, господа, невозможно. О, что я тогда  пережил,
что почувствовал! Если бы нашелся добрый человек, который подсунул  мне  в
ту пору револьвер, то я с наслаждением пустил бы себе пулю в лоб.
- Ну, полно, полно... - сказал  адвокат,  хлопая  меня  по  плечу,  и
засмеялся. - Перестань плакать. Письмо не дойдет до твоей  невесты.  Адрес
на конверте писал не ты, а я, и я его так запутал, что на почте ничего  не
поймут. Все это да послужит для тебя уроком:  не  спорь  о  том,  чего  не
понимаешь.
Теперь, господа, предлагаю говорить следующему...
Пятый присяжный поудобней уселся и раскрыл уже рот, чтобы начать свой
рассказ, как послышался бой часов на Спасской башне.
- Двенадцать... - сосчитал один из присяжных. - А к какому,  господа,
разряду вы отнесете ощущения, которые испытывает  теперь  наш  подсудимый?
Он, этот убийца, ночует здесь в суде в арестантской,  лежит  или  сиди  и,
конечно, не спит и в течение всей бессонной ночи  прислушивается  к  этому
звону. О чем он думает? Какие грезы посещают его?
И присяжные как-то все вдруг забыли о "сильных  ощущениях";  то,  что
пережил их товарищ, писавший когда-то  письмо  к  своей  Наташе,  казалось
неважным, даже не забавным; и уже никто  не  рассказывал,  стали  тихо,  в
молчании ложиться спать...

ВВерх