UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

  А.П.ЧЕХОВ

  СТАРЫЙ ДОМ




Нужно было сломать старый дом, чтобы на месте его построить новый.  Я
водил архитектора по пустым комнатам и между делом рассказывал ему  разные
истории. Рваные обои, тусклые окна, темные печи -  все  это  носило  следы
недавней жизни  и  вызывало  воспоминания.  По  этой,  например,  лестнице
однажды пьяные люди  несли  покойника,  спотыкнулись  и  вместе  с  гробом
полетели вниз; живые больно ушиблись, а мертвый как ни в чем не бывало был
очень серьезен и покачивал головой, когда его поднимали  с  пола  и  опять
укладывали в гроб. Вот три подряд двери: тут жили барышни,  которые  часто
принимали у себя гостей, а потому одевались чище всех жильцов  и  исправно
платили за квартиру. Дверь, что в конце коридора, ведет в  прачечную,  где
днем мыли белье, а ночью шумели и пили пиво. А в этой  квартирке  их  трех
комнат все насквозь пропитано бактериями и бациллами.  Тут  нехорошо.  Тут
погибло много жильцов, и я положительно утверждаю, что эта квартира кем-то
когда-то была проклята и что в  ней  вместе  с  жильцами  всегда  жил  еще
кто-то, невидимый. Особенно памятна мне судьба одной семьи. Представьте вы
себе ничем не замечательного, обыкновенного  человечка,  у  которого  есть
мать, жена и четверо ребят.  Звали  его  Путохиным,  служил  он  писцом  у
нотариуса  и  получал  35  рублей  в  месяц.  Это  был  человек   трезвый,
религиозный, серьезный. Когда он приносил ко мне деньги  за  квартиру,  то
всегда извинялся, что плохо одет; извинялся, что просрочил  пять  дней,  и
когда я давал ему расписку  в  получении,  то  он  добродушно  улыбался  и
говорил: "Ну, вот еще! Не люблю я этих расписок!" Жил он бедно, но  чисто.
В этой средней комнате помещались четверо ребят и их бабушка; тут  варили,
спали, принимали гостей и даже танцевали. В этой комнатке жил сам Путохин;
у него был стол, за которым он исполнял частные заказы: переписывал  роли,
доклады и т.п. Тут, направо, обитал его жилец, слесарь Егорыч - степенный,
но пьющий человек; всегда ему было жарко и оттого он всегда ходил  босиком
и в одной жилетке. Егорыч починял замки, пистолеты, детские велосипеды, не
отказывался чинить дешевые стенные часы, делал за четвертак коньки, но эту
работу он  презирал  и  считал  себя  специалистом  по  части  музыкальных
инструментов. На его столе, среди  стального  и  железного  хлама,  всегда
можно было увидеть гармонику с отломанным клапаном или трубу  с  вогнутыми
боками. Платил он за комнату Путохину два с  полтиной,  всегда  был  около
своего  верстака  и  выходил  только  для  того,  чтобы  сунуть  в   печку
какую-нибудь железку.
Когда я, что бывало очень редко, заходил вечерами в эту квартиру,  то
всякий раз заставал  такую  картину:  Путохин  сидел  за  своим  столом  и
переписывал что-нибудь, его мать и жена, тощая женщина с утомленным лицом,
сидели около лампы и шили; Егорыч  визжал  терпугом.  А  горячая,  еще  не
совсем потухшая печка испускала из себя жар и духоту;  в  тяжелом  воздухе
пахло щами, пеленками и Егорычем. Бедно и душно, но  от  рабочих  лиц,  от
детских штанишек,  развешанных  вдоль  печки,  от  железок  Егорыча  веяло
все-таки миром,  лаской,  довольством...  За  дверями  в  коридоре  бегали
детишки, причесанные, веселые и глубоко убежденные  в  том,  что  на  этом
свете все обстоит благополучно и так будет  без  конца,  стоит  только  по
утрам и ложась спать молиться богу.
Теперь представьте себе, что посреди этой самой комнаты, в двух шагах
от печки, стоит гроб, в котором лежит жена Путохина. Нет того  мужа,  жена
которого жила бы вечно, но тут эта смерть имела что-то особенное. Когда  я
во время панихиды взглянул на серьезное лицо мужа, на его  строгие  глаза,
то подумал:
"Эге, брат!"
Мне казалось, что он сам, его дети, бабушка, Егорыч уже намечены  тем
невидимым существом, которое жило  с  ними  в  этой  квартире.  Я  глубоко
суеверный человек, быть может оттого, что я домовладелец и сорок лет  имел
дело с жильцами. Я верю в то, что если вам  не  везет  в  карты  с  самого
начала, то вы будете проигрывать до конца; когда судьбе  нужно  стереть  с
лица земли  вас  и  вашу  семью,  то  все  время  она  остается  неумолимо
последовательной и первое  несчастье  обыкновенно  бывает  только  началом
длинной цепи... По своей природе несчастья - те  же  камни.  Нужно  только
одному камню свалиться с высокого берега, чтобы за ним посыпались  другие.
Одним словом, уходя после панихиды от Путохина, я верил,  что  ему  и  его
семье несдобровать...
Действительно, проходит неделя, и нотариус неожиданно  дает  Путохину
отставку и на его место  сажает  какую-то  барышню.  И  что  же?  Путохина
взволновала не столько потеря места, как  то,  что  вместо  него  посадили
именно барышню, а не мужчину. Почему барышню? Это его так  оскорбило,  что
он, вернувшись домой, пересек своих  ребятишек,  обругал  мать  и  напился
пьян. За компанию с ним напился и Егорыч.
Путохин принес мне плату за  квартиру,  но  уже  не  извинялся,  хотя
просрочил восемнадцать дней, и молчал,  когда  брал  от  меня  расписку  в
получении. На следующий месяц деньги  принесла  уже  мать;  она  дала  мне
только половину, а другую половину обещала через неделю. На третий месяц я
уже не получил ни копейки, и  дворник  стал  мне  жаловаться,  что  жильцы
квартиры N_23 ведут себя "неблагородно". Это были нехорошие симптомы.
Представьте себе такую картину. Хмурое петербургское  утро  глядит  в
эти тусклые окна. Около печки старуха поит детей чаем. Только старший внук
Вася пьет из стакана, а остальным чай наливается прямо в  блюдечки.  Перед
печкой сидит на корточках Егорыч и сует железку  в  огонь.  От  вчерашнего
пьянства у него тяжела голова и мутны глаза; он крякает, дрожит и кашляет.
- Совсем с пути сбил, дьявол! - ворчит он. - Сам пьет и других в грех
вводит.
Путохин сидит в своей комнате на кровати, на которой давно уже нет ни
одеяла, ни подушек, и, запустив руки в волоса, тупо глядит себе под  ноги.
Он оборван, нечесан, болен.
- Пей, пей скорей, а то в школу опоздаешь! - торопит старуха Васю.  -
Да и мне время идти к жидам полы мыть...
Во всей квартире только одна старуха не падает духом.  Она  вспомнила
старину и занялась грязной черной работой. По пятницам она моет у евреев в
ссудной кассе полы, по субботам ходит к купцам стирать и по  воскресеньям,
с утра до вечера, бегает по городу и  разыскивает  благодетельниц.  Каждый
день у нее какая-нибудь работа. Они и стирает, и полы  моет,  и  младенцев
принимает, и сватает, и нищенствует. Правда, и она не прочь выпить с горя,
но и в пьяном виде не забывает своих обязанностей.  На  Руси  много  таких
крепких старух, и сколько благополучий держится на них!
Напившись чаю, Вася укладывает в сумку свои книги и  идет  за  печку;
тут рядом с платьями бабушки должно висеть его  пальто.  Через  минуту  он
выходит из-за печки и спрашивает:
- А где же мое пальто?
Бабушка и остальные ребятишки начинают  вместе  искать  пальто,  ищут
долго, но пальто как в воду  кануло.  Где  оно?  Бабушка  и  Вася  бледны,
испуганы. Даже Егорыч удивлен. Молчит и не двигается один только  Путохин.
Чуткий ко всякого рода беспорядкам, на этот раз он делает вид, что  ничего
не видит и не слышит. Это подозрительно.
- Он пропил! - заявляет Егорыч.
Путохин молчит,  значит,  это  правда.  Вася  в  ужасе.  Его  пальто,
прекрасное пальто, сшитое из суконного платья покойной матери,  пальто  на
прекрасной коленкоровой подкладке, пропито в кабаке! А  вместе  с  пальто,
значит, пропит и синий карандаш, лежавший в боковом  кармане,  и  записная
книжка с золотыми буквами "Nota bene"! В книжке засунут другой карандаш  с
резинкой, и, кроме того, в ней лежат переводные картинки.
Вася охотно заплакал бы, но плакать нельзя.  Если  отец,  у  которого
болит голова, услышит плач, то закричит, затопает ногами и начнет драться,
а с похмелья дерется он ужасно. Бабушка вступится за Васю, а отец ударит и
бабушку; кончится тем, что Егорыч вмешается в драку,  вцепится  в  отца  и
вместе с ним упадет на пол. Оба валяются  на  полу,  барахтаются  и  дышат
пьяной, животной злобой, а бабушка плачет, дети визжат, соседи посылают за
дворником. Нет, лучше не плакать.
Оттого, что нельзя плакать и возмущаться вслух,  Вася  мычит,  ломает
руки и дрыгает ногами или, укусив себе рукав, долго  треплет  его  зубами,
как собака зайца. Глаза его безумны, и лицо искривлено отчаянием. Глядя на
него, бабушка вдруг  срывает  со  своей  головы  платок  и  начинает  тоже
выделывать руками и ногами разные штуки, молча, уставившись глазами в одну
точку. И в это время, я думаю, в головах мальчика и  старухи  сидит  ясная
уверенность, что их жизнь погибла, что надежды нет...
Путохин не слышит плача, но ему из  его  комнатки  все  видно.  Когда
полчаса спустя Вася, окутанный в бабушкину шаль, уходит  в  школу,  он,  с
лицом, которое я не берусь описать, выходит на улицу и идет  за  ним.  Ему
хочется окликнуть мальчика, утешить, попросить прощения, дать ему  честное
слово, призвать покойную  мать  в  свидетели,  но  из  груди  вместо  слов
вырываются  одни  рыдания.  Утро  сырое,  холодное.  Дойдя  до  городского
училища,  Вася,  чтобы  товарищи  не  сказали,  что  он  похож  на   бабу,
распутывает шаль и входит в училище в одной только  куртке.  А  вернувшись
домой, Путохин рыдает, бормочет какие-то несвязные слова, кланяется в ноги
и матери, и Егорычу, и его верстаку. Потом,  немного  прийдя  в  себя,  он
бежит ко мне и, задыхаясь, ради бога просит у меня какого-нибудь места.  Я
его обнадеживаю, конечно.
- Наконец-таки я очнулся! - говорит он. - Пора уж и  за  ум  взяться.
Побезобразничал - и будет с меня.
Он радуется и благодарит меня, а я, который за все время, пока владею
домом, отлично изучил этих господ жильцов, гляжу на него, и так и  хочется
мне сказать ему:
- Поздно, голубчик! Ты уже умер!
От меня Путохин бежит к городскому училищу. Тут  он  шагает  и  ждет,
когда выпустят его мальчика.
- Вот что, Вася! - говорит он радостно, Вася наконец выходит.  -  Мне
сейчас обещали место. Погоди, я куплю  тебе  отличную  шубу...  я  тебя  в
гимназию отдам! Понимаешь? В гимназию! Я тебя в  дворяне  выведу!  А  пить
больше не буду. Честное слово, не буду.
И он глубоко  верит  в  светлое  будущее.  Но  вот  наступает  вечер.
Старуха, вернувшись  от  жидов  с  двугривенным,  утомленная  и  разбитая,
принимается за стирку детского белья. Вася сидит и решает  задачу.  Егорыч
не работает. По милости Путохина он спился и теперь  чувствует  неодолимую
жажду выпить. В комнатах душно, жарко. Он корыта, в котором  старуха  моет
белье, валит пар.
- Пойдем, что ли? - угрюмо спрашивает Егорыч.
Мой жилец молчит. После возбуждения ему становится невыносимо скучно.
Он борется с желанием выпить, с тоской и... и, конечно, тоска берет  верх.
История известная...
К ночи Егорыч и Путохин уходят, а утром Вася  не  находит  бабушкиной
шали.
Вот такая история происходила в этой квартире. Пропивши шаль, Путохин
уж больше не возвращался домой. Куда он исчез, не знаю. После того, как он
пропал, старуха сначала запила, а потом  слегла.  Ее  свезли  в  больницу,
младших ребят взяла какая-то родня, а Вася поступил вот в  эту  прачечную.
Днем он подавал утюги, а ночью бегал за  пивом.  Когда  из  прачечной  его
выгнали, он поступил  к  одной  из  барышень,  бегал  по  ночам,  исполняя
какие-то поручения, и его звали уже "вышибалой". Что дальше было с ним,  я
не знаю.
А в этой вот комнате десять лет жил нищий-музыкант. Когда он умер,  в
его перине нашли двадцать тысяч.

ВВерх