UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

  А.П.ЧЕХОВ

   СУПРУГА




- Я просил вас  не  убирать  у  меня  на  столе,  -  говорил  Николай
Евграфыч. - После ваших уборок никогда ничего не найдешь. Где  телеграмма?
Куда вы ее бросили? Извольте искать. Она  из  Казани,  помечена  вчерашним
числом.
Горничная, бледная,  очень  тонкая,  с  равнодушным  лицом,  нашла  в
корзине под столом несколько телеграмм и молча подала их доктору,  но  все
это были городские телеграммы, от пациентов. Потом искали в гостиной  и  в
комнате Ольги Дмитриевны.
Был уже первый час ночи. Николай Евграфыч  знал,  что  жена  вернется
домой не скоро, по крайней мере часов в пять. Он не верил ей и, когда  она
долго не возвращалась, не спал, томился и в то же время презирал и жену, и
ее постель, и зеркало, и ее бонбоньерки, и эти ландыши и гиацинты, которые
кто-то каждый день присылал ей и  которые  распространяли  по  всему  дому
приторный запах цветочной лавки.  В  такие  ночи  он  становился  мелочен,
капризен,  придирчив,  и  теперь  ему  казалось,  что  ему   очень   нужна
телеграмма, полученная вчера от брата, хотя эта телеграмма не содержала  в
себе ничего, кроме поздравления с праздником.
В комнате у жены на столе, под коробкой с почтовой бумагой, он  нашел
какую-то телеграмму и взглянул на нее мельком. Она была адресована на  имя
тещи, для передачи Ольге Дмитриевне, из Монте-Карло, подпись: Michel... Из
текста доктор  не  понял  ни  одного  слова,  так  как  это  был  какой-то
иностранный, по-видимому, английский язык.
- Кто этот Мишель? Почему из Монте-Карло? Почему на имя тещи??
За  время  семилетней  супружеской  жизни  он   привык   подозревать,
угадывать, разбираться в уликах, и ему не  раз  приходило  в  голову,  что
благодаря этой домашней практике из него  мог  бы  выйти  теперь  отличный
сыщик. Придя в кабинет и начавши соображать, он тотчас  же  вспомнил,  как
года полтора назад он был с женой в Петербурге и  и  завтракал  у  Кюба  с
одним своим школьным товарищем, инженером  путей  сообщения,  и  как  этот
инженер представил ему и его жене молодого человека лет  двадцати  двух  -
двадцати трех, которого звали Михаилом Иванычем;  фамилия  была  короткая,
немножко странная: Рис. Спустя два месяца  доктор  видел  в  альбоме  жены
фотографию этого молодого человека с надписью по-французски: "На память  о
настоящем и в надежде на будущее"; потом он раза два встречал его самого у
своей тещи... И как  раз  это  было  то  время,  когда  жена  стала  часто
отлучаться и возвращалась домой в четыре и пять часов утра и все просила у
него заграничного паспорта, а он отказывал ей, и у них  в  доме  по  целым
дням происходила такая война, что от прислуги было совестно.
Полгода назад товарищи-врачи решили, что у него начинается чахотка, и
посоветовали ему бросить все и уехать  в  Крым.  Узнавши  об  этом,  Ольга
Дмитриевна сделал вид, что это ее очень испугало; она  стала  ласкаться  к
мужу и все уверяла, что в Крыму холодно и скучно, а лучше бы  в  Ниццу,  и
что она поедет вместе и будет там ухаживать за ним, беречь его, покоить...
И теперь он понимал, почему жене  так  хочется  именно  в  Ниццу:  ее
Michel живет в Монте-Карло.
Он взял английско-русский словарь и, переводя  слова  и  угадывая  их
значение, мало-помалу составил такую фразу:  "Пью  здоровье  моей  дорогой
возлюбленной, тысячу раз целую маленькую ножку. Нетерпеливо жду  приезда".
Он представил себе, какую бы  смешную,  жалкую  роль  он  играл,  если  бы
согласился поехать с женой в Ниццу, едва не заплакал от чувства обиды и  в
сильном волнении стал ходить по  всем  комнатам.  В  нем  возмутилась  его
гордость,  его  плебейская  брезгливость.  Сжимая  кулаки  и  морщась   от
отвращения, он спрашивал себя, как это он, сын деревенского  попа,  бурсак
по воспитанию, прямой, грубый человек, по профессии хирург -  как  это  он
мог  отдаться  в  рабство,  так  позорно  подчинить  себя  этому  слабому,
ничтожному, продажному, низкому созданию?
- Маленькая ножка! - бормотал  он,  комкая  телеграмму.  -  Маленькая
ножка!
От того времени, когда он влюбился и сделал предложение и  потом  жил
семь лет, осталось воспоминание только о длинных душистых  волосах,  массе
мягких кружев и  о  маленькой  ножке,  в  самом  деле  очень  маленькой  и
красивой; и теперь еще, казалось, от прежних объятий сохранилось на  руках
и лице ощущение шелка и кружев - и больше ничего. Ничего больше,  если  не
считать истерик, визга, попреков, угроз и лжи наглой, изменнической лжи...
Он помнил, как у отца в деревне, бывало, со двора в дом  нечаянно  влетала
птица и начинала неистово биться о стекла и опрокидывать вещи, так  и  эта
женщина, из совершенно чуждой ему среды, влетела в его жизнь и произвела в
ней настоящий разгром. Лучшие годы жизни протекли, как в аду,  надежды  на
счастье разбиты и осмеяны, здоровья нет, в комнатах его пошлая  кокоточная
обстановка, а из десяти тысяч, которые он зарабатывает ежегодно, он  никак
не соберется послать своей матери-попадье хотя  бы  десять  рублей  и  уже
должен по векселям тысяч пятнадцать. Казалось, если бы в его квартире жила
шайка разбойников, то и  тогда  бы  жизнь  его  не  была  так  безнадежно,
непоправимо разрушена, как при этой женщине.
Он стал  кашлять  и  задыхаться.  Надо  было  бы  лечь  в  постель  и
согреться, но он не мог, а все ходил по комнатам или садился  за  стол,  и
нервно водил карандашом по бумаге, и писал машинально:
"Проба пера... Маленькая ножка..."
К пяти часам он ослабел и  уже  обвинял  во  всем  одного  себя,  ему
казалось теперь, что если бы Ольга Дмитриевна вышла  за  другого,  который
мог бы иметь на нее доброе влияние, то - кто знает? - в конце концов, быть
может, она стала бы доброй, честной женщиной; он же плохой психолог  и  не
знает женской души, к тому же неинтересен, груб...
"Мне уже осталось немного жить, - думал он, -  я  труп  и  не  должен
мешать живым. Теперь, в сущности,  было  бы  странно  и  глупо  отстаивать
какие-то свои права. Я  объяснюсь  с  ней;  пуст  она  уходит  к  любимому
человеку... Дам ей развод, приму вину на себя..."
Ольга Дмитриевна приехала наконец и, как была, в белой ротонде, шапке
и в калошах, вошла в кабинет и упала в кресло.
- Противный,  толстый  мальчишка,  -  сказала  она,  тяжело  дыша,  и
всхлипнула. - Это даже нечестно, это гадко. - Она топнула ногой.
- Я не могу, не могу, не могу!
- Что такое? - спросил Николай Евграфыч, подходя к ней.
- Меня провожал сейчас студент Азарбеков и потерял  мою  сумку,  а  в
сумке пятнадцать рублей. Я у мамы взяла.
Она плакала самым серьезным образом, как девочка, и не только платок,
но даже перчатки у нее были мокры от слез.
- Что ж делать! - вздохнул доктор. - Потерял, так и потерял, ну и бог
с ним. Успокойся, мне нужно поговорить с тобой.
- Я не миллионерша, чтобы так манкировать деньгами. Он  говорит,  что
отдаст, но я не верю, он бедный...
Муж просил ее успокоиться и выслушать  его,  а  она  говорила  все  о
студенте и о своих потерянных пятнадцати рублях.
- Ах, я дам тебе завтра двадцать пять, только замолчи  пожалуйста!  -
сказал он с раздражением.
- Мне надо переодеться! - заплакала она. -  Не  могу  же  я  серьезно
говорить, если я в шубе! Как странно!
Он снял с нее шубу и калоши и в это время ощутил запах  белого  вина,
того  самого,  которым  она  любила  запивать  устриц  (несмотря  на  свою
воздушность, она очень много ела и много пила). Она пошла к себе и немного
погодя вернулась переодетая, напудренная, с заплаканными глазами,  села  и
вся ушла в свой легкий с кружевами капот,  и  в  массе  розовых  волн  муж
различал только ее распущенные волосы и маленькую ножку в туфле.
- Ты о чем хочешь говорить? - спросила она, покачиваясь в кресле.
- Я нечаянно увидел вот это... - сказал доктор и подал ей телеграмму.
Она прочла и пожала плечами.
- Что ж? - сказала она,  раскачиваясь  сильнее.  -  Это  обыкновенное
поздравление с Новым годом и больше ничего. Тут нет секретов.
- Ты рассчитываешь на то, что я не знаю английского языка. Да,  я  не
знаю, но у меня есть словарь. Это телеграмма от  Риса,  он  пьет  здоровье
своей возлюбленной и тысячу раз целует тебя. Но оставим, оставим это...  -
продолжал доктор торопливо. - Я вовсе не хочу  упрекать  тебя  или  делать
сцену. Довольно уже было и сцен и попреков, пора кончить... Вот что я тебе
хочу сказать: ты свободна и можешь жить, как хочешь.
Помолчали. Она стала тихо плакать.
-  Я  освобождаю  тебя  от  необходимости  притворяться  и  лгать,  -
продолжал Николай Евграфыч. - Если  любишь  этого  молодого  человека,  то
люби; если хочешь ехать к нему за границу, поезжай. Ты молода, здорова,  а
я  уже  калека,  жить  мне  осталось  недолго.  Одним  словом...  ты  меня
понимаешь.
Он был взволнован и не мог  продолжать.  Ольга  Дмитриевна,  плача  и
голосом, каким говорят, когда жалеют себя, созналась, что она любит Риса и
ездила с ним кататься за город, бывала у него в номере, и в самом деле  ей
очень хочется теперь поехать за границу.
- Видишь, я ничего не скрываю, - сказала она со вздохом. -  Вся  душа
моя нараспашку. И я опять умоляю тебя, будь великодушен, дай мне паспорт!
- Повторяю: ты свободна.
Она пересела на другое место, поближе  к  нему,  чтобы  взглянуть  на
выражение его лица. Она не верила ему и хотела теперь  понять  его  тайные
мысли. Она  никогда  никому  не  верила,  и  как  бы  благородны  ни  были
намерения, она всегда подозревала в них мелкие или низменные побуждения  и
эгоистические цели. И когда она  пытливо  засматривала  ему  в  лицо,  ему
показалось, что у нее в глазах, как у кошки, блеснул зеленый огонек.
- Когда же я получу паспорт? - спросила она тихо.
Ему вдруг захотелось сказать "никогда", но он сдержал себя и сказал:
- Когда хочешь.
- Я поеду только на месяц.
- Ты поедешь к Рису навсегда. Я дам тебе развод, приму вину на  себя,
и Рису можно будет жениться на тебе.
- Но я вовсе не хочу развода! - живо сказала Ольга Дмитриевна,  делая
удивленное лицо. - Я не прошу у тебя развода! Дай мне паспорт, вот и все.
-  Но  почему  же  ты  не  хочешь  развода?  -  спросил  он,  начиная
раздражаться. - Ты странная женщина. Какая ты странная! Если  ты  серьезно
увлеклась и он тоже любит тебя, то в вашем  положении  вы  оба  ничего  не
придумаете лучше брака. И неужели ты еще станешь выбирать между  браком  и
адюльтером?
- Я понимаю вас, - сказала она, отходя от него,  и  лицо  ее  приняло
злое, мстительное выражение. - Я отлично понимаю вас. Я надоела вам, и  вы
просто хотите избавиться от меня, навязать этот развод. Благодарю  вас,  я
не такая дура, как вы думаете. Развода я не приму и от  вас  не  уйду,  не
уйду, не уйду! Во-первых, я не желаю  терять  общественного  положения,  -
продолжала  она  быстро,  как  бы  боясь,  что  ей  помешают  говорить,  -
во-вторых, мне уже двадцать семь лет, а Рису двадцать три; через год я ему
надоем, и он меня бросит. И в-третьих, если хотите знать,  я  не  ручаюсь,
что это мое увлечение может продолжаться долго... Вот вам! Не  уйду  я  от
вас.
- Так я тебя выгоню из дому! - крикнул  Николай  Евграфыч  и  затопал
ногами. - Выгоню вон, низкая, гнусная женщина!
- Увидим-с! - сказала она и вышла.
Уже давно рассвело во дворе,  а  доктор  все  сидел  у  стола,  водил
карандашом по бумаге и писал машинально:
"Милостивый государь... Маленькая ножка..."
Или же он ходил и останавливался в гостиной перед фотографией, снятой
семь лет тому назад, вскоре после свадьбы, и долго  смотрел  на  нее.  Это
была семейная группа: тесть, теща, его жена  Ольга  Дмитриевна,  когда  ей
было двадцать лет, и он сам в качестве молодого, счастливого мужа.  Тесть,
бритый, пухлый, водяночный тайный советник, хитрый и жадный до денег, теща
- полная дама с мелкими и хищными чертами, как у хорька,  безумно  любящая
свою дочь и во всем помогающая ей; если бы дочь душила человека,  то  мать
не сказала бы ей ни слова и только заслонила бы ее своим подолом. У  Ольги
Дмитриевны тоже мелкие и хищные  черты  лица,  но  более  выразительные  и
смелые, чем у матери; это уже не хорек, а зверь покрупнее! А  сам  Николай
Евграфыч  глядит  на  этой  фотографии  таким  простаком,  добрым   малым,
человеком-рубахой; добродушная семинарская улыбка расплылась по его  лицу,
и он наивно верит, что эта компания хищников, в которую случайно втолкнула
его судьба, даст ему и поэзию, и счастье, и все то, о чем он мечтал, когда
еще студентом пел песню: "Не любить - погубить значит жизнь молодую..."
И опять с недоумением спрашивал себя, как это  он,  сын  деревенского
попа, по воспитанию - бурсак, простой, грубый и прямой  человек,  мог  так
беспомощно отдаться в руки этого ничтожного, лживого, пошлого, мелкого, по
натуре совершенно чуждого ему существа.
Когда в одиннадцать часов он надевал сюртук, чтобы ехать в  больницу,
в кабинет вошла горничная.

 
в начало наверх
- Что вам? - спросил он. - Барыня встали и просят двадцать пять рублей, что вы давеча обещали.

ВВерх