UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru
Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО


   О ПЕСКЕ И ВОДЕ






   Однако чернила обращают отсутствие в намерение.


Жорж Батай


Все, что  я намерен  здесь сказать,  очевидно располагается в границах
банального, т.  е. в  области  исчерпанного  в  собственной  мотивации
предположения, предлагающего  некое развременение, точнее, раз-иденти-
фикацию -  единственное, что  на данный  момент способно,  как мне ка-
жется, привлечь  внимание (во  всяком случае, мое), наподобие руин per
se, этой известной метафоры "плавающего означающего" паралогии.


  Следует  помнить,  что  любая  идентичность  является
двусмысленной  постольку   поскольку   она   неспособна
конституировать себя  в  точное  различие  в  замкнутой
тотальности.  Как  таковая,  она  становится  плавающим
означающим, степень  опустошенности которой  зависит от
расстояния,  отделяющего   ее   от   закрепленности   у
определенного означаемого.
(Ernesto  Laclau, Politics and the Limits of Modernity)


Таковы "песок  и вода"  - совершенно  опустошенные лексемы. Относясь к
универсалиям риторики,  "образ" руин, как и прежде, необоримо увлекает
в свое  неослабевающее очарование. Но говоря об этом очаровании, разве
не наивным  будет полагать,  будто сознание, преодолевая различия в их
созерцании (а  руины всегда рассматриваются как некое целое, как некий
продукт), тем  не менее  совлекает в  связную историю, в повествование
факты, разнесенные временем или - одновременностью, восполняя пустоты,
- что же тогда разделяет их? Но произносить банальности о банальном не
означает ли - изгнание предмета речи из нее самой, мысли из намерения,
иными словами  - не  означает ли  это переживания  подлинного смущения
миром, с которого в один прекрасный миг совлекается покрывало сходств,
аналогий возможных,  как то  известно, лишь  только в  различении?  Из
подобных нескончаемых свидетельств разочарований, принадлежащих магам,
философам, поэтам,  пророкам, политикам и историкам, etc. создано тело
культуры, в  которое мы  вписываемся по  мере стремления  проникнуть в
области  предвосхищения   смыслов,  в  сферы  еще  только  вожделеющие
значения, то есть "места", где нет вещей, но где таятся возможности их
явления, и  отчего место это отнюдь не убывает в явлении их, также как
и не прибавляется в мире вещей.


Что касается  меня, в  таковом созерцании я намереваюсь (не исключено,
что  тщетно)   в  крайне   замедленном  процессе  развоплощения,  раз-
оформления   начать    отношения   со...   скажем   так,   собственным
исчезновением, разыгрывая  эту комедию  у самого  себя на  виду. Что и
представляется  мне  бесспорной  банальностью,  наподобие  повсеместно
описываемой встречи со своим "я" - его идентификацией.


И все же избрание такого, отчасти невразумительного, подхода оправдано
желанием по  мере возможности избежать шума, притязающего на молчание,
вместе с  тем избегая  суждений по части неадекватности высказываемого
намерению (ему  предшествующему) или  же  смыслам  этим  высказываемым
производимым. Вероятно  в этом лежит причина желания еще раз вернуться
к теме наших сегодняшних собеседований.


Случайность, с  какой она скользнула из мнимого ниоткуда в мое сегодня
и обрела форму многообещавшей мысли; ее поразительная, незамедлительно
приводящая на  ум тончайшие  экспликации древних  китайских стратегов,
податливость, с каковой она возникла и обрела реальность в неожиданном
желании  присутствующих  превратить  ее  в  действительный  повод  для
рассуждения или  же для  признаний в  любви, сразу  же исполнились для
меня угрожающим  существованием никогда  не бывших предметов из хорошо
известного рассказа Борхеса.


Вместе  с   тем,  думал   я,  произошла   совершенно  обыденная  вещь:
преизбыточность контекста,  ставшего замкнутой  тотальностью метафоры,
свела значения наших слов к нулю или - точнее, я на долю мгновения как
бы погрузился в вычлененное из равных ему мгновение, из которых ткется
все то,  что я  вправе назвать  моим, -  даже возможность взглянуть на
мгновение с иной его стороны - со стороны его смерти.


Надо сказать  - таково отступление в сторону - она необыкновенно легка
и пропитана  мятой, подобно  тысячеокой  росе  бесплотного  зрения,  в
которой обретает  смерть рассвета  - ночь,  мгновение, отслоившееся  в
избрании расстояния  между собой  и собой.  Стало быть, догадываюсь я,
это об  избрании, о  неизъяснимом жесте указания и обретения предмета,
темы, вещи в не поддающемся описанию временем акте.


В самом  деле, что  был или  есть  (какое,  между  тем,  мне  дело  до
временных категорий, если я говорю о нашем предмете, и о чем подробней
позже) для  меня "песок"  либо, перекрывающая  его в своем непременном
сияющем совпадении, "вода"? Что есть для меня вода, даже вовлеченная в
этот монолог опустошенной лексемой, подобная горсти сухих семян клена,
вращающихся на  теплом ветру?  Ощущаю ли  я вкус  песка при фразе "как
песок на  зубах" или  же терпкость воды (качества ее бесконечны, как и
произвольные ее  описания) на  беспомощном лезвии моей детской памяти,
разрезающей ее  на воду-мертвую и живую, - лезвии, разделяющем усердно
данное мне  явно не безусловно и что будет длиться столько же, сколько
выше  объявленная   комедия  моего  исчезновения,  вызывая  счастливую
гримасу воспоминания  о том,  как некто,  мой отец,  делил ее в жаркий
день ножом,  отрезая себе  ее меньшую часть. Зной рассыпался тончайшим
пеплом, звенящим, словно полуденный рой метафоры, соединяясь с каплями
росы, в котором смерть мгновения обретала свою явь.


Можно добавить  еще несколько  строк, написанных в таком же, несколько
взвинченном, литературном  духе. Тем  не менее,  как  я  уже  говорил,
следует избрать  из несуществующих  в своем  бесконечном сопротивлении
или же податливости "воды/песка" нечто, что возвратило бы им видимость
наличия и  было бы  при этом  беструдно, конечно,  при  условие  иного
соположения, например:  "воды" и  "огня". Конечно, не составляет труда
пройти по  коридорам известных  мифопоэтических клише,  чтобы прийти к
заключению, что  песок и есть огонь, что вода есть земля, etc., что мы
снова вовлечены  в карусель  надежных оппозиций  и  покрывало  сходств
вновь готово  покрыть то,  что на  самом  деле  есть  всегда  другое1.
Однако, даже идя тропой аллегорий, вероятно будет попытаться в условии
ложной или же оплавленной, размытой оппозиции, данной нам темой, найти
то,  что  позволило  бы  "разнести"  воду  и  песок,  невзирая  на  их
единообразие в текучести, по обе стороны несуществующего средостения.


Здесь  мне   хотелось  бы   сделать  шаг  в  сторону  отношений  между
"постоянным" и  "измененяемым". Тем  паче, что  и клепсидра и песочные
часы одинаково - помимо своего служебного предназначения - тысячелетия
напоминают нам  об изменчивости и преходящести. При более внимательном
рассмотрении мы  сможем увидеть,  что они  вовсе не  столь  идентичны:
песок, состоящий  из физических фрагментов и чья текучесть обусловлена
величиной доли,  фрагмента (едва  ли не  квадратура круга  или стрела,
стоящая на  месте!), и  вода, невзирая  на "множественность" в едином,
действительно являющая  единое во  множестве. Это  бегло  обозначенное
отличие позволяет мне сразу же перейти к тому, о чем мне и хотелось бы
говорить сегодня.


Говорить об  "изменениях" и  "постоянном" в  какой-то момент  означает
говорить об  одном и  том же или же о двух перспективах, в которых это
"одно-и-то-же" вступает  в игру  нашего сознания, в бесчисленных актах
неуследимо ткущего  постоянную реальность  в намерении  эту реальность
постичь.
____________________
1 Вода  потока и  вода стоящая как бы на месте, вода разрушающая какое
бы то  ни было  цельное отражение или же напротив являющаяся идеальным
зеркалом  в  своей  скорости  и,  наконец,  вода,  в  которой  отражен
Универсум  (Башляр)   -  озеро...   -  конца   этому  перечислению   и
разграничению нет.



Таким образом  мы сталкиваемся с тем, что можно было бы рассматривать,
как парафраз известного мнения о нескончаемом со-творении мира с одним
небольшим изменением:  познание мира  как  возможность  в  самом  акте
рефлексии возвращается  из Архаики  через Пир Платона, минуя иудейско-
христианскую парадигму  как бы заново испепеленной идеей, скользнувшей
сквозь роговые  врата Фрейдовой  метафоры  Эроса/Танатоса,  в  которой
расщепление  смысла   происходит  по  полюсам  постоянства-Танатоса  и
изменения-Эроса.


Возможно ли  в эти  несколько минут  окинуть взглядом  вековые попытки
рассудка постичь  западную традицию  мировидения (впрочем, равно как и
восточную), изначально  вовлеченную в  эту искусительно  таинственную,
мерцающую, как  покрывало Майи,  игру метаморфозиса?  И все  же в  ней
всегда угадывались  черты некой  надежды. Начиная  с Гераклита, до сих
пор исподволь  подрывающего подкупающе-стройные  и  достаточно  жестко
детерминированные системы  представления  мира,  сменявшие  поочередно
друг друга на протяжении веков, проблемы сопряжения и понимания одного
через другое  неодолимо  влекли  воображение  человека.  Тема  вечного
возвращения, и поныне вращающая молитвенные мельницы Тибета, равно как
и  риторику  Бодрияра,  устрашенного  утратой  гарантии  существования
означающего в  сонме вероятностных  миров, эта  тема,  разворачивающая
ризому хаосмоса  у Делеза и Гваттари, заключенная некогда в прозрачную
скорлупу хроматического гимна об Океаносе, Хроносе, опоясывающем "мир-
неизменность-тут" и  отделяющего от  "не-мира-там" или же в сентенциях
Экклезиаста   предлагала    порой   иное    неотступное,   онирическое
предположение: изменения  по сути заключены в фрейм постоянного, иными
словами лишь  только в непреложном и присваиваемом "постоянном" (мысль
предлагала  различные   его  модусы  -  Форма,  Логос,  Апокатастазис,
Настоящее, etc.),  как в  некоем  заведомо  данном  условии,  сознанию
возможно схватить  то, что  именуется изменением.  И что могло бы быть
сформулированно  следующим   образом  -   постоянное   есть   оператор
изменения.


Здесь я  решаюсь привести высказывание Ле Цзы по той простой причине -
что, судя  по  его  словам,  сказанным  задолго  до  наших  дней,  мир
просматривался совершенно иным образом, нежели в действительно великой
традиции, погрузившейся со временем в наше бессознательное грамматикой
восприятия.


"Есть те,  кто наблюдает мир в его изменении, но есть и
другие, которые наблюдают изменения в самом изменении."

 
в начало наверх
Легко представить, что в момент произнесения этого суждения или его написания была предрешена участь мира, который мы доживаем в недоумении, и доживание которого буквально вызвало в свое время глубокую тревогу Гуссерля, по сути дела повторившего несколько в иной форме финал "Кратила" в своей неразрешимой тяжбе текучести сознания и трансцендентности/постоянстве оснований Бытия. Однако сколько бы мы ни говорили о дихотомии (а именно о ней идет в данный момент речь), зиждущей описание (все менее репрезентирующее окружающее) и конституирующей собственно язык в его игре различения и сходства (что едва ли не является синонимами изменения и постоянства), все яснее открывается то, как некая эрозия расточает границы этой оппозиции, бывшие еще более полувека назад вполне четкими и определяющими очертания реальности в процессе производства конфигураций ее смыслов. Вместе с тем почти размытая и растворенная в этосе нового сознания, эта казалось бы музейная проблема как и раньше - пускай под иным углом "зрения" - порождает весьма хрупкий вопрос, остающийся невыносимым для европейского сознания: вопрос о соотнесенности и разрешении проблемы конечности моего существования в теле Бытия, так и не обретшего своего дома, невзирая на заверения Хайдеггера. Именно это усилие ставит перед пониманием постоянства как Смерти-Конечности, не схватываемой "Я", протекающей бесследно, - так как смерть не может рассматриваться в термах прошедшего, бывшего, но только, как будущее: она (конечность) лишь только будет для меня, но никогда не станет для меня "есть" или уже "была" и, следовательно, будучи метафизической фигурой неизменного приближения к постоянству - она есть, не оставляющее следов, абсолютное не присваиваемое изменение. Возникновение и исчезновение рассеиваются друг в друге, стремясь друг к другу, переходя друг в друга. С раннего детства меня завораживала одна вещь, факт, который много спустя стал медленно проявлять себя в словах: если одно превращается в другое - возможно ли вообразить некий пунктум времени, "место" пространства, точку моей способности понимать - где одно уже прекратило быть тем, что оно есть, но еще не стало тем, чем должно стать в ходе этого процесса? Возможно на этот вопрос нет ответа и, паче того, сам вопрос не может быть ментально актуализирован в каком-то конкретном образе. Возможно также, что благодаря отсутствию ответа, вы-"зов", доносящийся мне из мира, звучит отчетливей и явственней - абсолютно призрачный, не имеющий никакого источника, в области которого можно было бы обрести, летящее по обыкновению вспять, эхо. Амбивалентность "постоянства/изменения" стала настолько тривиальна в неустанном обращении, что о ней забывают в нескончаемых полемиках, посвященных проблеме существования человека в среде, им создающейся и нескончаемо трансформируемой. В заключение я лишь бегло напомню одну из них - проблему технологии и истинности мира, то есть, проблему опосредования и непосредственности, которая ставит вопрос о самой идее techne (Хайдеггер) как совокупности их смысловых инстанций, поражающих "Бытие" и в своем развертывании преобразующих пространство и время. Двойственность этой проблемы очевидна, кроме того эта двойственность напоминает при ближайшем рассмотрении строение апория. С одной стороны, технологии сегодняшнего дня определяются, судя по множеству мнений, возможностью оптимизации циркуляции капитала и производства не продукта, но образа, что относится также и к "знанию", которое можно представить, как сосредоточие того и другого, - символическую машину опосредования. С другой стороны технологии, а я имею в виду прежде всего коммуникативные, неуклонно (во всяком случае, таково стремление и существующие возможности) сводят пространство к "здесь", а время к "сейчас", то есть, к реализации того, что, будучи неустранимым присутствием и постоянным настоящим, не нуждается ни в каком опосредовании, а они сами, бывшие вначале системой опосредования и передачи, становятся виртуальной реальностью, модусы которой, согласно Делезу и Гваттари, находят свое выражение в союзе "и", отсутствие которого письмо "воды и песка" постоянно обращает в непереходное намерение.

ВВерх