UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru
   Николай Васильевич Гоголь
   Рассказы и повести

ПОВЕСТЬ О ТОМ, КАК ПОССОРИЛСЯ ИВАН ИВАНОВИЧ С ИВАНОМ НИКИФОРОВИЧЕМ
СТАРОСВЕТСКИЕ ПОМЕЩИКИ
ВИЙ
ЗАПИСКИ СУМАСШЕДШЕГО






   Николай Васильевич Гоголь
   ПОВЕСТЬ О ТОМ, КАК ПОССОРИЛСЯ
   ИВАН ИВАНОВИЧ С ИВАНОМ НИКИФОРОВИЧЕМ

   Глава I
   ИВАН ИВАНОВИЧ И ИВАН НИКИФОРОВИЧ

   Славная бекеша у Ивана Ивановича! отличнейшая! А какие смушки! Фу ты,
пропасть, какие смушки! сизые с морозом! Я ставлю бог знает что, если  у
кого-либо найдутся такие! Взгляните, ради бога, на них, - особенно  если
он станет с кем-нибудь говорить, - взгляните сбоку: что это  за  объяде-
ние! Описать нельзя: бархат! серебро! огонь! Господи боже  мой!  Николай
Чудотворец, угодник божий! отчего же у меня нет такой бекеши! Он сшил ее
тогда еще, когда Агафия Федосеевна не ездила в Киев.  Вы  знаете  Агафию
Федосеевну? та самая, что откусила ухо у заседателя.
   Прекрасный человек Иван Иванович! Какой у него дом в Миргороде!  Вок-
руг него со всех сторон навес на дубовых столбах, под навесом везде ска-
мейки. Иван Иванович, когда сделается слишком жарко, скинет с себя и бе-
кешу и исподнее, сам останется в одной рубашке и отдыхает под навесом  и
глядит, что делается во дворе и на улице. Какие у него  яблони  и  груши
под самыми окнами! Отворите только окно - так ветви и врываются в комна-
ту. Это все перед домом; а посмотрели бы, что у него в  саду!  Чего  там
нет! Сливы, вишни, черешни, огородина всякая, подсолнечники, огурцы, ды-
ни, стручья, даже гумно и кузница.
   Прекрасный человек Иван Иванович! Он очень любит дыни. Это его  люби-
мое кушанье. Как только отобедает и выйдет в одной  рубашке  под  навес,
сейчас приказывает Гапке принести две дыни. И уже сам разрежет,  соберет
семена в особую бумажку и начнет кушать. Потом велит Гапке принести чер-
нильницу и сам, собственною рукою, сделает надпись над бумажкою с  семе-
нами: "Сия дыня съедена такого-то числа". Если при этом был какой-нибудь
гость, то: "участвовал такой-то".
   Покойный судья миргородский всегда любовался, глядя на дом Ивана Ива-
новича. Да, домишко очень недурен. Мне нравится, что к нему со всех сто-
рон пристроены сени и сенички, так что если взглянуть на него издали, то
видны одни только крыши, посаженные одна на другую, что  весьма  походит
на тарелку, наполненную блинами, а еще лучше на  губки,  нарастающие  на
дереве. Впрочем, крыши все крыты очеретом; ива, дуб и две яблони облоко-
тились на них своими раскидистыми ветвями. Промеж дерев мелькают и выбе-
гают даже на улицу небольшие окошки с резными выбеленными ставнями.
   Прекрасный человек Иван Иванович! Его знает  и  комиссар  полтавский!
Дорош Тарасович Пухивочка, когда едет из Хорола, то  всегда  заезжает  к
нему. А протопоп отец Петр, что живет в Колиберде, когда соберется у не-
го человек пяток гостей, всегда говорит, что он никого не знает, кто  бы
так исполнял долг христианский и умел жить, как Иван Иванович.
   Боже, как летит время! уже тогда прошло более десяти лет, как он  ов-
довел. Детей у него не было. У Гапки есть дети и бегают часто по  двору.
Иван Иванович всегда дает каждому из них или по бублику, или по  кусочку
дыни, или грушу. Гапка у него  носит  ключи  от  комор  и  погребов;  от
большого же сундука, что стоит в его спальне, и от средней  коморы  ключ
Иван Иванович держит у себя и не любит никого туда пускать. Гапка, девка
здоровая, ходит в запаске, с свежими икрами и щеками.
   А какой богомольный человек Иван Иванович! Каждый воскресный день на-
девает он бекешу и идет в церковь. Взошедши в нее, Иван Иванович,  раск-
ланявшись на все стороны, обыкновенно помещается на крылосе и очень  хо-
рошо подтягивает басом. Когда же окончится служба, Иван  Иванович  никак
не утерпит, чтоб не обойти всех нищих. Он бы, может быть, и не хотел за-
няться таким скучным делом, если бы не побуждала его  к  тому  природная
доброта.
   - Здорово, небого1! - обыкновенно говорил он, отыскавши самую искале-
ченную бабу, в изодранном, сшитом из заплат платье. - Откуда ты, бедная?
   - Я, паночку, из хутора пришла: третий день, как  не  пила,  не  ела,
выгнали меня собственные дети.
   - Бедная головушка, чего ж ты пришла сюда?
   - А так, паночку, милостыни просить, не даст ли  кто-нибудь  хоть  на
хлеб.
   - Гм! что ж, тебе разве хочется хлеба? - обыкновенно  спрашивал  Иван
Иванович.
   - Как не хотеть! голодна, как собака.
   - Гм! - отвечал обыкновенно Иван Иванович. - Так тебе, может, и  мяса
хочется?
   - Да все, что милость ваша даст, всем буду довольна.
   - Гм! разве мясо лучше хлеба?
   - Где уж голодному разбирать. Все, что пожалуете, все хорошо.
   При этом старуха обыкновенно протягивала руку.
   - Ну, ступай же с богом, - говорил Иван Иванович. - Чего ж ты стоишь?
ведь я тебя не бью! - и, обратившись с такими расспросами к  другому,  к
третьему, наконец возвращается домой или заходит выпить  рюмку  водки  к
соседу Ивану Никифоровичу, или к судье, или к городничему.
   Иван Иванович очень любит, если ему кто-нибудь  сделает  подарок  или
гостинец. Это ему очень нравится.
   Очень хороший также человек Иван Никифорович. Его  двор  возле  двора
Ивана Ивановича. Они такие между собою приятели, какие свет не  произво-
дил. Антон Прокофьевич Пупопуз, который до сих пор еще ходит в  коричне-
вом сюртуке с голубыми рукавами и обедает по воскресным  дням  у  судьи,
обыкновенно говорил, что Ивана Никифоровича и Ивана Ивановича  сам  черт
связал веревочкой. Куда один, туда и другой плетется.
   Иван Никифорович никогда не был женат. Хотя проговаривали, что он же-
нился, но это совершенная ложь. Я очень хорошо знаю Ивана Никифоровича и
могу сказать, что он даже не имел намерения жениться. Откуда выходят все
эти сплетни? Так, как пронесли было,  что  Иван  Никифорович  родился  с
хвостом назади. Но эта выдумка так нелепа и вместе гнусна и  неприлична,
что я даже не почитаю нужным опровергать пред просвещенными  читателями,
которым, без всякого сомнения, известно, что у одних только ведьм, и  то
у весьма немногих, есть назади хвост, которые, впрочем, принадлежат  бо-
лее к женскому полу, нежели к мужескому.
   Несмотря на большую приязнь, эти редкие друзья не совсем были  сходны
между собою. Лучше всего можно узнать характеры их  из  сравнения:  Иван
Иванович имеет необыкновенный дар говорить чрезвычайно приятно. Господи,
как он говорит! Это ощущение можно сравнить только с тем,  когда  у  вас
ищут в голове или потихоньку проводят пальцем по вашей пятке.  Слушаешь,
слушаешь - и голову повесишь. Приятно! чрезвычайно приятно! как сон пос-
ле купанья. Иван Никифорович, напротив; больше молчит, но зато если вле-
пит словцо, то держись только: отбреет лучше всякой бритвы. Иван  Ивано-
вич худощав и высокого роста; Иван Никифорович  немного  ниже,  но  зато
распространяется в толщину. Голова у Ивана Ивановича  похожа  на  редьку
хвостом вниз; голова Ивана Никифоровича на редьку  хвостом  вверх.  Иван
Иванович только после обеда лежит в одной рубашке под  навесом;  ввечеру
же надевает бекешу и идет куда-нибудь - или к городовому магазину,  куда
он поставляет муку, или в поле ловить перепелов. Иван Никифорович  лежит
весь день на крыльце, - если не слишком жаркий день, то обыкновенно выс-
тавив спину на солнце, - и никуда не хочет идти. Если вздумается  утром,
то пройдет по двору, осмотрит хозяйство, и опять  на  покой.  В  прежние
времена зайдет, бывало, к Ивану  Ивановичу.  Иван  Иванович  чрезвычайно
тонкий человек и в порядочном разговоре никогда не  скажет  неприличного
слова и тотчас обидится, если услышит его. Иван  Никифорович  иногда  не
обережется; тогда обыкновенно Иван Иванович встает с  места  и  говорит:
"Довольно, довольно, Иван Никифорович; лучше скорее на солнце, чем гово-
рить такие богопротивные слова". Иван Иванович очень сердится, если  ему
попадется в борщ муха: он тогда выходит из себя - и тарелку кинет, и хо-
зяину достанется. Иван Никифорович чрезвычайно любит купаться  и,  когда
сядет по горло в воду, велит поставить также в воду стол  и  самовар,  и
очень любит пить чай в такой прохладе. Иван Иванович бреет бороду в  не-
делю два раза; Иван Никифорович один раз. Иван Иванович чрезвычайно  лю-
бопытен. Боже сохрани, если что-нибудь начнешь ему рассказывать,  да  не
доскажешь! Если ж чем бывает недоволен, то тотчас дает заметить это.  По
виду Ивана Никифоровича чрезвычайно трудно узнать,  доволен  ли  он  или
сердит; хоть и обрадуется чему-нибудь, то не покажет. Иван Иванович нес-
колько боязливого характера. У Ивана Никифоровича, напротив того,  шаро-
вары в таких широких складках, что если бы раздуть их, то в них можно бы
поместить весь двор с амбарами и строением. У  Ивана  Ивановича  большие
выразительные глаза табачного цвета и рот несколько похож на букву  ижи-
цу; у Ивана Никифоровича глаза маленькие, желтоватые, совершенно  пропа-
дающие между густых бровей и пухлых щек, и нос в виде спелой сливы. Иван
Иванович если попотчивает вас табаком, то всегда наперед  лизнет  языком
крышку табакерки, потом щелкнет по ней пальцем и, поднесши, скажет, если
вы с ним знакомы: "Смею ли просить, государь мой, об  одолжении?";  если
же незнакомы, то: "Смею ли просить, государь мой, не  имея  чести  знать
чина, имени и отечества, об одолжении?" Иван  же  Никифорович  дает  вам
прямо в руки рожок свой и прибавит только: "Одолжайтесь". Как Иван  Ива-
нович, так и Иван Никифорович очень не любят блох; и оттого ни Иван Ива-
нович, ни Иван Никифорович никак не пропустят жида с товарами, чтобы  не
купить у него эликсира в разных баночках против этих насекомых, выбранив
наперед его хорошенько за то, что он исповедует еврейскую веру.
   Впрочем, несмотря на некоторые несходства, как Иван Иванович,  так  и
Иван Никифорович прекрасные люди.


   Глава II,
   ИЗ КОТОРОЙ МОЖНО УЗНАТЬ, ЧЕГО ЗАХОТЕЛОСЬ ИВАНУ ИВАНОВИЧУ, О ЧЕМ  ПРО-
ИСХОДИЛ
   РАЗГОВОР МЕЖДУ ИВАНОМ ИВАНОВИЧЕМ И  ИВАНОМ  НИКИФОРОВИЧЕМ  И  ЧЕМ  ОН
ОКОНЧИЛСЯ

   Утром, это было в июле месяце, Иван Иванович лежал под навесом.  День
был жарок, воздух сух и переливался струями. Иван Иванович успел уже по-
бывать за городом у косарей и на хуторе, успел расспросить встретившихся
мужиков и баб, откуда, куда и почему; уходился страх и прилег отдохнуть.
Лежа, он долго оглядывал коморы, двор, сараи, кур, бегавших по двору,  и
думал про себя: "Господи боже мой, какой я хозяин! Чего у меня нет? Пти-
цы, строение, амбары, всякая прихоть, водка перегонная настоянная; в са-
ду груши, сливы; в огороде мак, капуста, горох... Чего ж еще нет у меня?
.. Хотел бы я знать, чего нет у меня?"
   Задавши себе такой глубокомысленный вопрос, Иван Иванович  задумался;
а между тем глаза его отыскали новые предметы, перешагнули чрез забор  в
двор Ивана Никифоровича и занялись невольно любопытным  зрелищем.  Тощая
баба выносила по порядку залежалое платье и развешивала его на  протяну-
той веревке выветривать. Скоро старый  мундир  с  изношенными  обшлагами
протянул на воздух рукава и обнимал парчовую  кофту,  за  ним  высунулся
дворянский, с гербовыми пуговицами, с отъеденным воротником; белые кази-
мировые панталоны с пятнами, которые когда-то натягивались на ноги Ивана
Никифоровича и которые можно теперь натянуть разве на его пальцы.За ними
скоро повисли другие, в виде буквы Л. Потом синий козацкий бешмет, кото-
рый шил себе Иван Никифорович назад тому лет двадцать,  когда  готовился
было вступить в милицию и отпустил было уже усы. Наконец, одно к одному,
выставилась шпага, породившая на шпиц, торчавший в воздухе. Потом завер-
телись фалды чего-то похожего на кафтан травяно-зеленого цвета, с медны-
ми пуговицами величиною в пятак. Из-за фалд выглянул  жилет,  обложенный
золотым позументом, с большим вырезом напереди. Жилет скоро закрыла ста-
рая юбка покойной бабушки, с карманами, в которые можно было положить по
арбузу. Все, мешаясь вместе, составляло для Ивана Ивановича очень  зани-
мательное зрелище, между тем как лучи солнца,  охватывая  местами  синий
или зеленый рукав, красный обшлаг или часть золотой парчи, или играя  на
шпажном шпице, делали его чем-то необыкновенным, похожим на тот  вертеп,
который развозят по хуторам кочующие пройдохи. Особливо когда толпа  на-
рода, тесно сдвинувшись, глядит на царя Ирода в золотой  короне  или  на
Антона, ведущего козу; за вертепом визжит скрыпка; цыган бренчит  руками
по губам своим вместо барабана, а солнце заходит, и свежий  холод  южной
ночи незаметно прижимается сильнее к свежим плечам и грудям полных хуто-

 
в начало наверх
рянок. Скоро старуха вылезла из кладовой, кряхтя и таща на себе старинное седло с оборванными стременами, с истертыми кожаными чехлами для писто- летов, с чепраком когда-то алого цвета, с золотым шитьем и медными бля- хами. "Вот глупая баба! - подумал Иван Иванович, - она еще вытащит и самого Ивана Никифоровича проветривать!" И точно: Иван Иванович не совсем ошибся в своей догадке. Минут через пять воздвигнулись нанковые шаровары Ивана Никифоровича и заняли собою почти половину двора. После этого она вынесла еще шапку и ружье. "Что ж это значит? - подумал Иван Иванович, - я не видел никогда ружья у Ивана Никифоровича. Что ж это он? стрелять не стреляет, а ружье держит! На что ж оно ему? А вещица славная! Я давно себе хотел достать такое. Мне очень хочется иметь это ружьецо; я люблю позабавиться ружьецом". - Эй, баба, баба! - закричал Иван Иванович, кивая пальцем. Старуха подошла к забору. - Что это у тебя, бабуся, такое? - Видите сами, ружье. - Какое ружье? - Кто его знает какое! Если б оно было мое, то я, может быть, и знала бы, из чего оно сделано. Но оно панское. Иван Иванович встал и начал рассматривать ружье со всех сторон и по- забыл дать выговор старухе за то, что повесила его вместе с шпагою про- ветривать. - Оно, должно думать, железное, - продолжала старуха. - Гм! железное. Отчего ж оно железное? - говорил про себя Иван Ивано- вич. - А давно ли оно у пана? - Может быть, и давно. - Хорошая вещица - продолжал Иван Иванович. - Я выпрошу его. Что ему делать с ним? Или променяюсь на что-нибудь. Что, бабуся, дома пан? - Дома. - Что он? лежит? - Лежит. - Ну, хорошо; я приду к нему. Иван Иванович оделся, взял в руки суковатую палку от собак, потому что в Миргороде гораздо более их попадается на улице, нежели людей, и пошел. Двор Ивана Никифоровича хотя был возле двора Ивана Ивановича и можно было перелезть из одного в другой через плетень, однако ж Иван Иванович пошел улицею. С этой улицы нужно было перейти в переулок, который был так узок, что если случалось встретиться в нем двум повозкам в одну ло- шадь, то они уже не могли разъехаться и оставались в таком положении до тех пор, покамест, схвативши за задние колеса, не вытаскивали их каждую в противную сторону на улицу. Пешеход же убирался, как цветами, репейни- ками, росшими с обеих сторон возле забора. На этот переулок выходили с одной стороны сарай Ивана Ивановича, с другой - амбар, ворота и голубят- ня Ивана Никифоровича. Иван Иванович подошел к воротам, загремел щеколдой: извнутри поднялся собачий лай; но разношерстная стая скоро побежала, помахивая хвостами, назад, увидевши, что это было знакомое лицо. Иван Иванович перешел двор, на котором пестрели индейские голуби, кормимые собственноручно Иваном Никифоровичем, корки арбузов и дынь, местами зелень, местами изломанное колесо, или обруч из бочки, или валявшийся мальчишка в запачканной ру- башке, - картина, которую любят живописцы! Тень от развешанных платьев покрывала почти весь двор и сообщала ему некоторую прохладу. Баба встре- тила его поклоном и, зазевавшись, стала на одном месте. Перед домом охо- рашивалось крылечко с навесом на двух дубовых столбах - ненадежная защи- та от солнца которое в это время в Малороссии не любит шутить и обливает пешехода с ног до головы жарким потом. Из этого можно было видеть, как сильно было желание у Ивана Ивановича приобресть необходимую вещь, когда он решился выйти в такую пору, изменив даже своему всегдашнему обыкнове- нию прогуливаться только вечером. Комната, в которую вступил Иван Иванович, была совершенно темна, по- тому что ставни были закрыты, и солнечный луч, проходя в дыру, сделанную в ставне, принял радужный цвет и, ударяясь в противостоящую стену, рисо- вал на ней пестрый ландшафт из очеретяных крыш, дерев и развешанного на дворе платья, все только в обращенном виде. От этого всей комнате сооб- щался какой-то чудный полусвет. - Помоги бог!- сказал Иван Иванович. - А! здравствуйте, Иван Иванович! - отвечал голос из угла комнаты. Тогда только Иван Иванович заметил Ивана Никифоровича, лежащего на ра- зостланном на полу ковре. - Извините, что я перед вами в натуре. Иван Никифорович лежал безо всего, даже без рубашки. - Ничего. Почивали ли вы сегодня, Иван Никифорович? - Почивал. А вы почивали, Иван Иванович? - Почивал. - Так вы теперь и встали? - Я теперь встал? Христос с вами, Иван Никифорович! как можно спать до сих пор! Я только что приехал из хутора. Прекрасные жита по дороге! восхитительные! и сено такое рослое, мягкое, злачное! - Горпина! - закричал Иван Никифорович, - принеси Ивану Ивановичу водки да пирогов со сметаною. - Хорошее время сегодня. - Не хвалите, Иван Иванович. Чтоб его черт взял! некуда деваться от жару. - Вот-таки нужно помянуть черта. Эй, Иван Никифорович! Вы вспомните мое слово, да уже будет поздно: достанется вам на том свете за богопро- тивные слова. - Чем же я обидел вас, Иван Иванович? Я не тронул ни отца, ни матери вашей. Не знаю, чем я вас обидел. - Полно уже, полно, Иван Никифорович! - Ей-богу, я не обидел вас, Иван Иванович! - Странно, что перепела до сих пор нейдут под дудочку. - Как вы себе хотите, думайте, что вам угодно, только я вас не обидел ничем. - Не знаю, отчего они нейдут, - говорил Иван Иванович, как бы не слу- шая Ивана Никифоровича. - Время ли не приспело еще, только время, кажет- ся, такое, какое нужно. - Вы говорите, что жита хорошие? - Восхитительные жита, восхитительные! За сим последовало молчание. - Что эти вы, Иван Никифорович, платье развешиваете? - наконец сказал Иван Иванович. - Да, прекрасное, почти новое платье загноила проклятая баба. Теперь проветриваю; сукно тонкое, превосходное, только вывороти - и можно снова носить. - Мне там понравилась одна вещица, Иван Никифорович. - Какая? - Скажите, пожалуйста, на что вам это ружье, что выставлено выветри- вать вместе с платьем? - Тут Иван Иванович поднес табаку. - Смею ли про- сить об одолжении? - Ничего, одолжайтесь! я понюхаю своего! - При этом Иван Никифорович пощупал вокруг себя и достал рожок. - Вот глупая баба, так она и ружье туда же повесила! Хороший табак жид делает в Сорочинцах. Я не знаю, что он кладет туда, а такое душистое! На канупер немножко похоже. Вот возьмите, раздуйте немножко во рту. Не правда ли, похоже на канупер? Возьмите, одолжайтесь! - Скажите, пожалуйста, Иван Никифорович, я все насчет ружья:что вы будете с ним делать? ведь оно вам не нужно. - Как не нужно? а случится стрелять? - Господь с вами, Иван Никифорович, когда же вы будете стрелять? Раз- ве по втором пришествии. Вы, сколько я знаю и другие запомнят, ни одной еще качки2 не убили, да и ваша натура не так уже господом богом устрое- на, чтоб стрелять. Вы имеете осанку и фигуру важную. Как же вам тас- каться по болотам, когда ваше платье, которое не во всякой речи прилично назвать по имени, проветривается и теперь еще, что же тогда? Нет, вам нужно иметь покой, отдохновение.(Иван Иванович, как упомянуто выше, нео- быкновенно живописно говорил, когда нужно было убеждать кого. Как он го- ворил! Боже, как он говорил!) Да, так вам нужны приличные поступки. Пос- лушайте, отдайте его мне! - Как можно! это ружье дорогое. Таких ружьев теперь не сыщете нигде. Я, еще как собирался в милицию, купил его у турчина. А теперь бы то так вдруг и отдать его? Как можно? это вещь необходимая. - На что же она необходимая? - Как на что? А когда нападут на дом разбойники... Еще бы не необхо- димая. Слава тебе господи! теперь я спокоен и не боюсь никого. А отчего? Оттого, что я знаю что у меня стоит в коморе ружье - Хорошее ружье! Да у него, Иван Никифорович, замок испорчен. - Что ж, что испорчен? Можно починить. Нужно только смазать конопля- ным маслом, чтоб не ржавел. - Из ваших слов, Иван Никифорович, я никак не вижу дружественного ко мне расположения. Вы ничего не хотите сделать для меня в знак приязни. - Как же это вы говорите, Иван Иванович, что я вам не оказываю ника- кой приязни? Как вам не совестно! Ваши волы пасутся на моей степи, и я ни разу не занимал их. Когда едете в Полтаву,всегда просите у меня по- возки, и что ж? разве я отказал когда? Ребятишки ваши перелезают чрез плетень в мой двор и играют с моими собаками - я ничего не говорю: пусть себе играют, лишь бы ничего не трогали! пусть себе играют! - Когда не хотите подарить, так, пожалуй, поменяемся. - Что ж вы дадите мне за него? - При этом Иван Никифорович облокотил- ся на руку и поглядел на Ивана Ивановича. - Я вам дам за него бурую свинью, ту самую, что я откормил в сажу. Славная свинья! Увидите, если на следующий год она не наведет вам поро- сят. - Я не знаю, как вы, Иван Иванович, можете это говорить, на что мне свинья ваша? Разве черту поминки делать. - Опять! без черта-таки нельзя обойтись! Грех вам, ей-богу, грех, Иван Никифорович! - Как же вы, в самом деле, Иван Иванович, даете за ружье черт знает что такое: свинью! - Отчего же она - черт знает что такое, Иван Никифорович ? - Как же, вы бы сами посудили хорошенько. Это-таки ружье, вещь из- вестная; а то - черт знает что такое: свинья! Если бы вы не говорили, я бы мог это принять в обидную для себя сторону. - Что ж нехорошего заметили вы в свинье? - За кого же, в самом деле, вы принимаете меня? чтоб я свинью... - Садитесь,садитесь!не буду уже...Пусть вам остается ваше ружье, пус- кай себе сгниет и перержавеет, стоя в углу в комоде, - не хочу больше говорить о нем. После этого последовало молчание. - Говорят, - начал Иван Иванович, - что три короля объявили войну ца- рю нашему. - Да, говорил мне Петр Федорович. Что ж это за война? и отчего она? - Наверное не можно сказать, Иван Никифорович, за что она. Я полагаю, что короли хотят, чтобы мы все приняли турецкую веру. - Вишь, дурни, чего захотели! - произнес Иван Никифорович, приподняв- ши голову. - Вот видите, а царь наш и объявил им за то войну. Нет, говорит, при- мите вы сами веру Христову! - Что ж? ведь наши побьют их, Иван Иванович! - Побьют. Так не хотите, Иван Никифорович, менять ружьеца? - Мне странно, Иван Иванович: вы, кажется, человек, известный уче- ностью, а говорите, как недоросль. Что бы я за дурак такой... - Садитесь, садитесь. Бог с ним! пусть оно себе околеет; не буду больше говорить!.. В это время принесли закуску. Иван Иванович выпил рюмку и закусил пирогом с сметаною. - Слушайте, Иван Никифорович. Я вам дам, кроме свиньи, еще два мешка овса, ведь овса вы не сеяли. Этот год все равно вам нужно будет покупать овес. - Ей-богу, Иван Иванович, с вами говорить нужно, гороху наевшись. (Это еще ничего, Иван Никифорович и не такие фразы отпускает.) Где вида- но, чтобы кто ружье променял на два мешка овса? Небось бекеши своей не поставите. - Но вы позабыли, Иван Никифорович, что я и свинью еще даю вам. - Как! два мешка овса и свинью за ружье? - Да что ж, разве мало? - За ружье? - Конечно, за ружье. - Два мешка за ружье?
в начало наверх
- Два мешка не пустых, а с овсом; а свинью позабыли? - Поцелуйтесь с своею свиньею,а коли не хотите, так с чертом! - О! вас зацепи только! Увидите: нашпигуют вам на том свете язык го- рячими иголками за такие богомерзкие слова. После разговору с вами нужно и лицо и руки умыть, и самому окуриться. - Позвольте, Иван Иванович; ружье вещь благородная, самая любопытная забава, притом и украшение в комнате приятное... - Вы, Иван Никифорович, разносились так с своим ружьем, как дурень с писаною торбою, - сказал Иван Иванович с досадою, потому что действи- тельно начинал уже сердиться. - А вы, Иван Иванович, настоящий гусак3. Если бы Иван Никифорович не сказал этого слова, то они бы поспорили между собою и разошлись, как всегда, приятелями; но теперь произошло совсем другое. Иван Иванович весь вспыхнул. - Что вы такое сказали, Иван Никифорович? - спросил он, возвысив го- лос. - Я сказал, что вы похожи на гусака, Иван Иванович! - Как же вы смели, сударь, позабыв и приличие и уважение к чину и фа- милии человека, обесчестить таким поносным именем? - Что ж тут поносного? Да чего вы, в самом деле, так размахались ру- ками, Иван Иванович? - Я повторяю, как вы осмелились, в противность всех приличий, назвать меня гусаком? - Начхать я вам на голову, Иван Иванович! Что вы так раскудахтались? Иван Иванович не мог более владеть собою: губы его дрожали; рот изме- нил обыкновенное положение ижицы, а сделался похожим на О: глазами он так мигал, что сделалось страшно. Это было у Ивана Ивановича чрезвычайно редко. Нужно было для этого его сильно рассердить. - Так я ж вам объявляю, - произнес Иван Иванович, - что я знать вас не хочу! - Большая беда! ей-богу, не заплачу от этого! - отвечал Иван Никифо- рович. Лгал, лгал, ей-богу, лгал! ему очень было досадно это. - Нога моя не будет у вас в доме - Эге-ге! - сказал Иван Никифорович, с досады не зная сам, что де- лать, и, против обыкновения, встав на ноги. - Эй, баба, хлопче! - При сем показалась из-за дверей та самая тощая баба и небольшого роста мальчик, запутанный в длинный и широкий сюртук. - Возьмите Ивана Ивано- вича за руки да выведите его за двери! - Как! Дворянина? - закричал с чувством достоинства и негодования Иван Иванович. - Осмельтесь только! подступите! Я вас уничтожу с глупым вашим паном! Ворон не найдет места вашего! (Иван Иванович говорил нео- быкновенно сильно, когда душа его бывала потрясена.) Вся группа представляла сильную картину: Иван Никифорович, стоявший посреди комнаты в полной красоте своей без всякого украшения! Баба, ра- зинувшая рот и выразившая на лице самую бессмысленную, исполненную стра- ха мину! Иван Иванович с поднятою вверх рукою, как изображались римские трибуны! Это была необыкновенная минута! спектакль великолепный! И между тем только один был зрителем: это был мальчик в неизмеримом сюртуке, ко- торый стоял довольно покойно и чистил пальцем свой нос. Наконец Иван Иванович взял шапку свою. - Очень хорошо поступаете вы, Иван Никифорович! прекрасно! Я это при- помню вам. - Ступайте, Иван Иванович, ступайте!да глядите, не попадайтесь мне: а не то я вам, Иван Иванович, всю морду побью! - Вот вам за это, Иван Никифорович! - отвечал Иван Иванович, выставив ему кукиш и хлопнув за собою дверью, которая с визгом захрипела и отво- рилась снова. Иван Никифорович показался в дверях и что-то хотел присовокупить, но Иван Иванович уже не оглядывался и летел со двора. Глава III, ЧТО ПРОИЗОШЛО ПОСЛЕ ССОРЫ ИВАНА ИВАНОВИЧА С ИВАНОМ НИКИФОРОВИЧЕМ? Итак, два почтенные мужа, честь и украшение Миргорода, поссорились между собою! и за что? за вздор, за гусака. Не захотели видеть друг дру- га, прервали все связи, между тем как прежде были известны за самых не- разлучных друзей! Каждый день, бывало, Иван Иванович и Иван Никифорович посылают друг к другу узнать о здоровье и часто переговариваются друг с другом с своих балконов и говорят друг другу такие приятные речи,что сердцу любо слушать было. По воскресным дням, бывало, Иван Иванович в штаметовой бекеше, Иван Никифорович в нанковом желто-коричневом казакине отправляются почти об руку друг с другом в церковь. И если Иван Ивано- вич, который имел глаза чрезвычайно зоркие, первый замечал лужу или ка- кую-нибудь нечистоту посреди улицы, что бывает иногда в Миргороде, то всегда говорил Ивану Никифоровичу: "Берегитесь, не ступите сюда ногою, ибо здесь нехорошо". Иван Никифорович, с своей стороны,показывал тоже самые трогательные знаки дружбы и, где бы ни стоял далеко, всегда протя- нет к Ивану Ивановичу руку с рожком, примолвивши: "Одолжайтесь!" А какое прекрасное хозяйство у обоих!.. И эти два друга... Когда я услышал об этом, то меня как громом поразило! Я долго не хотел верить:боже правед- ный! Иван Иванович поссорился с Иваном Никифоровичем! Такие достойные люди! Что ж теперь прочно на этом свете? Когда Иван Иванович пришел к себе домой, то долго был в сильном вол- нении. Он, бывало, прежде всего зайдет в конюшню посмотреть, ест ли ко- былка сено (у Ивана Ивановича кобылка саврасая, с лысинкой на лбу; хоро- шая очень лошадка); потом покормит индеек и поросенков из своих рук и тогда уже идет в покои, где или делает деревянную посуду (он очень ис- кусно, не хуже токаря, умеет выделывать разные вещи из дерева), или чи- тает книжку, печатанную у Любия Гария и Попова (названия ее Иван Ивано- вич не помнит, потому что девка уже очень давно оторвала верхнюю часть заглавного листка, забавляя дитя), или же отдыхает под навесом. Теперь же он не взялся ни за одно из всегдашних своих занятий. Но вместо того, встретивши Гапку, начал бранить, зачем она шатается без дела, между тем как она тащила крупу в кухню; кинул палкой в петуха, который пришел к крыльцу за обыкновенной подачей; и когда подбежал к нему запачканный мальчишка в изодранной рубашонке и закричал: "Тятя, тятя, дай пряника!" - то он ему так страшно пригрозил и затопал ногами, что испуганный мальчишка забежал бог знает куда. Наконец, однако ж, он одумался и начал заниматься всегдашними делами. Поздно стал он обедать и уже ввечеру почти лег отдыхать под навесом. Хо- роший борщ с голубями, который сварила Гапка, выгнал совершенно утреннее происшествие. Иван Иванович опять начал с удовольствием рассматривать свое хозяйство. Наконец остановил глаза на соседнем дворе и сказал сам себе: "Сегодня я не был у Ивана Никифоровича; пойду-ка к нему". Сказавши это, Иван Иванович взял палку и шапку и отправился на улицу; но едва только вышел за ворота, как вспомнил ссору, плюнул и возвратился назад. Почти такое же движение случилось и на дворе Ивана Никифоровича. Иван Иванович видел, как баба уже поставила ногу на плетень с намерением пе- релезть в его двор, как вдруг послышался голос Ивана Никифоровича: "На- зад! назад! не нужно!" Однако ж Ивану Ивановичу сделалось очень скучно. Весьма могло быть, что сии достойные люди на другой же бы день помири- лись, если бы особенное происшествие в доме Ивана Никифоровича не унич- тожило всякую надежду и не подлило масла в готовый погаснуть огонь враж- ды. К Ивану Никифоровичу ввечеру того же дня приехала Агафия Федосеевна. Агафия Федосеевна не была ни родственницей, ни свояченицей, ни даже ку- мой Ивану Никифоровичу. Казалось бы, совершенно ей незачем было к нему ездить,и он сам был не слишком ей рад; однако ж она ездила и проживала у него по целым неделям, а иногда и более. Тогда она отбирала ключи и весь дом брала на свои руки. Это было очень неприятно Ивану Никифоровичу, од- нако ж он, к удивлению, слушал ее, как ребенок, и хотя иногда и пытался спорить, но всегда Агафия Федосеевна брала верх. Я, признаюсь, не понимаю, для чего это так устроено, что женщины хва- тают нас за нос так же ловко, как будто за ручку чайника? Или руки их так созданы, или носы наши ни на что более не годятся. И несмотря, что нос Ивана Никифоровича был несколько похож на сливу, однако ж она схва- тила его за этот нос и водила за собою, как собачку. Он даже изменял при ней, невольно, обыкновенный свой образ жизни: не так долго лежал на солнце, если же и лежал, то не в натуре, а всегда надевал рубашку и ша- ровары, хотя Агафия Федосеевна совершенно этого не требовала. Она была неохотница до церемоний, и, когда у Ивана Никифоровича была лихорадка, она сама своими руками вытирала его с ног до головы скипидаром и уксу- сом. Агафия Федосеевна носила на голове чепец, три бородавки на носу и кофейный капот с желтенькими цветами. Весь стан ее похож был на кадушку, и оттого отыскать ее талию было так же трудно, как увидеть без зеркала свой нос. Ножки ее были коротенькие, сформированные на образец двух по- душек. Она сплетничала, и ела вареные бураки по утрам, и отлично хорошо ругалась, - и при всех этих разнообразных занятиях лицо ее ни на минуту не изменяло своего выражения, что обыкновенно могут показывать одни только женщины. Как только она проехала, все пошло навыворот. - Ты, Иван Никифорович, не мирись с ним и не проси прощения: он тебя погубить хочет, это таковский человек! Ты его еще не знаешь. Шушукала, шушукала проклятая баба и сделала то, что Иван Никифорович и слышать не хотел об Иване Ивановиче. Все приняло другой вид: если соседняя собака затесалась когда на двор, то ее колотили чем ни попало; ребятишки, перелазившие через забор, возвращались с воплем, с поднятыми вверх рубашонками и с знаками розг на спине. Даже самая баба, когда Иван Иванович хотел было ее спросить о чем-то, сделала такую непристойность, что Иван Иванович, как человек чрезвычайно деликатный, плюнул и примолвил только: "Экая скверная баба! хуже своего пана!" Наконец, к довершению всех оскорблений, ненавистный сосед выстроил прямо против него, где обыкновенно был перелаз чрез плетень, гусиный хлев, как будто с особенным намерением усугубить оскорбление. Этот отв- ратительный для Ивана Ивановича хлев выстроен был с дьявольской ско- ростью: в один день. Это возбудило в Иване Ивановиче злость и желание отомстить. Он не по- казал, однако ж, никакого вида огорчения, несмотря на то, что хлев даже захватил часть его земли; но сердце у него так билось, что ему было чрезвычайно трудно сохранять это наружное спокойствие. Так провел он день. Настала ночь... О, если б я был живописец, я бы чудно изобразил всю прелесть ночи! Я бы изобразил, как спит весь Мирго- род; как неподвижно глядят на него бесчисленные звезды; как видимая ти- шина оглашается близким и далеким лаем собак; как мимо их несется влюб- ленный пономарь и перелазит через плетень с рыцарскою бесстрашностию; как белые стены домов, охваченные лунным светом, становятся белее, осе- няющие их деревья темнее, тень от дерев ложится чернее, цветы и умолк- нувшая трава душистее, и сверчки, неугомонные рыцари ночи, дружно со всех углов заводят свои трескучие песни. Я бы изобразил, как в одном из этих низеньких глиняных домиков разметавшейся на одинокой постели чер- нобровой горожанке с дрожащими молодыми грудями снится гусарский ус и шпоры, а свет луны смеется на ее щеках. Я бы изобразил, как по белой до- роге мелькает черная тень летучей мыши, садящейся на белые трубы домо в... Но вряд ли бы я мог изобразить Ивана Ивановича, вышедшего в эту ночь с пилою в руке. Столько на лице у него было написано разных чувств! Тихо, тихо подкрался он и подлез под гусиный хлев. Собаки Ивана Никифо- ровича еще ничего не знали о ссоре между ними и потому позволили ему, как старому приятелю, подойти к хлеву, который весь держался на четырех дубовых столбах; подлезши к ближнему столбу, приставил он к нему пилу и начал пилить. Шум, производимый пилою, заставлял его поминутно огляды- ваться, но мысль об обиде возвращала бодрость. Первый столб был подпи- лен; Иван Иванович принялся за другой. Глаза его горели и ничего не ви- дали от страха. Вдруг Иван Иванович вскрикнул и обомлел: ему показался мертвец; но скоро он пришел в себя, увидевши, что это был гусь, просу- нувший к нему свою шею. Иван Иванович плюнул от негодования и начал про- должать работу. И второй столб подпилен: здание пошатнулось. Сердце у Ивана Ивановича начало так страшно биться, когда он принялся за третий, что он несколько раз прекращал работу; уже более половины его было под- пилено, как вдруг шаткое здание сильно покачнулось... Иван Иванович едва успел отскочить, как оно рухнуло с треском. Схвативши пилу, в страшном испуге прибежал он домой и бросился на кровать, не имея даже духа погля- деть в окно на следствия своего страшного дела. Ему казалось,что весь двор Ивана Никифоровича собрался: старая баба, Иван Никифорович, мальчик в бесконечном сюртуке - все с дрекольями, предводительствуемые Агафией Федосеевной, шли разорять и ломать его дом. Весь следующий день провел Иван Иванович как в лихорадке. Ему все чу- дилось, что ненавистный сосед в отмщение за это, по крайней мере, подож- жет дом его. И потому он дал повеление Гапке поминутно обсматривать вез-
в начало наверх
де, не подложено ли где-нибудь сухой соломы. Наконец, чтобы предупредить Ивана Никифоровича, он решился забежать зайцем вперед и подать на него прошение в миргородский поветовый суд. В чем оно состояло, об этом можно узнать из следующей главы. Глава IV О ТОМ, ЧТО ПРОИЗОШЛО В ПРИСУТСТВИИ МИРГОРОДСКОГО ПОВЕТОВОГО СУДА Чудный город Миргород! Какие в нем нет строений! И под соломенною, и под очеретяною, даже под деревянною крышею; направо улица, налево улица, везде прекрасный плетень; по нем вьется хмель, на нем висят горшки, из-за него подсолнечник выказывает свою солнцеобразную голову, краснеет мак, мелькают толстые тыквы... Роскошь! Плетень всегда убран предметами, которые делают его еще более живописным: или напяленною плахтою, или со- рочкою, или шароварами. В Миргороде нет ни воровства, ни мошенничества, и потому каждый вешает, что ему вздумается. Если будете подходить к пло- щади, то, верно, на время остановитесь полюбоваться видом: на ней нахо- дится лужа, удивительная лужа! единственная, какую только вам удавалось когда видеть! Она занимает почти всю площадь. Прекрасная лужа! Домы и домики, которые издали можно принять за копны сена, обступивши вокруг, дивятся красоте ее. Но я тех мыслей, что нет лучше дома, как поветовый суд. Дубовый ли он или березовый, мне нет дела; но в нем, милостивые государи, восемь око- шек! восемь окошек в ряд, прямо на площадь и на то водное пространство, о котором я уже говорил и которое городничий называет озером! Один только он окрашен цветом гранита: прочие все домы в Миргороде просто вы- белены. Крыша на нем вся деревянная, и была бы даже выкрашена красною краскою, если бы приготовленное для того масло канцелярские, приправивши луком, не съели, что было, как нарочно, во время поста, и крыша осталась некрашеною. На площадь выступает крыльцо, на котором часто бегают куры, оттого что на крыльце всегда почти рассыпаны крупы или что-нибудь съест- ное, что, впрочем, делается не нарочно, но единственно от неосторожности просителей. Он разделен на две половины: в одной присутствие, в другой арестантская. В той половине, где присутствие, находятся две комнаты чистые, выбеленные: одна - передняя для просителей; в другой стол, уб- ранный чернильными пятнами; на нем зерцало. Четыре стула дубовые с высо- кими спинками; возле стен сундуки, кованные железом, в которых сохраня- лись кипы поветовой ябеды. На одном из этих сундуков стоял тогда сапог, вычищенный ваксою. Присутствие началось еще с утра. Судья, довольно пол- ный человек, хотя несколько тоньше Ивана Никифоровича, с доброю миною, в замасленном халате, с трубкою и чашкою чаю, разговаривал с подсудком. У судьи губы находились под самым носом, и оттого нос его мог нюхать верх- нюю губу, сколько душе угодно было. Эта губа служила ему вместо табакер- ки, потому что табак, адресуемый в нос, почти всегда сеялся на нее. Итак, судья разговаривал с подсудком. Босая девка держала в стороне под- нос с чашками. В конце стола секретарь читал решение дела, но таким однообразным и унывным тоном, что вам подсудимый заснул бы, слушая. Судья, без сомне- ния, это бы сделал прежде всех, если бы не вошел в занимательный между тем разговор. - Я нарочно старался узнать, - говорил судья, прихлебывая чай уже с простывшей чашки, - каким образом это делается, что они поют хорошо. У меня был славный дрозд, года два тому назад. Что ж? вдруг испортился совсем. Начал петь бог знает что. Чем далее, хуже, хуже, стал картавить, хрипеть, - хоть выбрось! А ведь самый вздор! это вот отчего делается: под горлышком делается бобон, меньше горошинки. Этот бобончик нужно только проколоть иголкою. Меня научил этому Захар Прокофьевич, и именно, если хотите, я вам расскажу, каким это было образом: приезжаю я к нем у... - Прикажете, Демьян Демьянович, читать другое? - прервал секретарь, уже несколько минут как окончивший чтение. - А вы уже прочитали? Представьте, как скоро! Я и не услышал ничего! Да где ж оно? дайте его сюда, я подпишу. Что там еще у вас? - Дело козака Бокитька о краденой корове. - Хорошо, читайте! Да, так приезжаю я к нему... Я могу даже расска- зать вам подробно, как он угостил меня. К водке был подан балык, единственный! Да, не нашего балыка, которым, - при этом судья сделал языком и улыбнулся, причем нос понюхал свою всегдашнюю табакерку, - ко- торым угощает наша бакалейная миргородская лавка. Селедки я не ел, пото- му что, как вы сами знаете, у меня от нее делается изжога под ложечкою. Но икры отведал; прекрасная икра! нечего сказать, отличная! Потом выпил я водки персиковой, настоянной на золототысячник. Была и шафранная; но шафранной, как вы сами знаете, я не употребляю. Оно, видите, очень хоро- шо: наперед, как говорят, раззадорить аппетит, а потом уже завершить... А! слыхом слыхать, видом видать... - вскричал вдруг судья, увидев входя- щего Ивана Ивановича. - Бог в помощь! желаю здравствовать! - произнес Иван Иванович, покло- нившись на все стороны, с свойственною ему одному приятностию. Боже мой, как он умел обворожить всех своим обращением! Тонкости такой я нигде не видывал. Он знал очень хорошо сам свое достоинство и потому на всеобщее почтение смотрел, как на должное. Судья сам подал стул Ивану Ивановичу, нос его потянул с верхней губы весь табак, что всегда было у него знаком большого удовольствия. - Чем прикажете потчевать вас, Иван Иванович? - спросил он. - Не при- кажете ли чашку чаю? - Нет, весьма благодарю, - отвечал Иван Иванович, поклонился и сел. - Сделайте милость, одну чашечку! - повторил судья. - Нет, благодарю. Весьма доволен гостеприимством, - отвечал Иван Ива- нович, поклонился и сел. - Одну чашку, - повторил судья. - Нет, не беспокойтесь, Демьян Демьянович! При этом Иван Иванович поклонился и сел. - Чашечку? - Уж так и быть, разве чашечку! - произнес Иван Иванович и протянул руку к подносу. Господи боже! какая бездна тонкости бывает у человека! Нельзя расска- зать, какое приятное впечатление производят такие поступки! - Не прикажете ли еще чашечку? - Покорно благодарствую, - отвечал Иван Иванович, ставя на поднос оп- рокинутую чашку и кланяясь. - Сделайте одолжение, Иван Иванович! - Не могу. Весьма благодарен. - При этом Иван Иванович поклонился и сел. - Иван Иванович! сделайте дружбу, одну чашечку! - Нет, весьма обязан за угощение. Сказавши это, Иван Иванович поклонился и сел. - Только чашечку! одну чашечку! Иван Иванович протянул руку к подносу и взял чашку. Фу ты пропасть! как может, как найдется человек поддержать свое дос- тоинство! - Я, Демьян Демьянович, - говорил Иван Иванович, допивая последний глоток, - я к вам имею необходимое дело: я подаю позов. - При этом Иван Иванович поставил чашку и вынул из кармана написанный гербовый лист бу- маги. - Позов на врага своего, на заклятого врага. - На кого же это? - На Ивана Никифоровича Довгочхуна. При этих словах судья чуть не упал со стула. - Что вы говорите! - произнес он, всплеснув руками. - Иван Иванович! вы ли это? - Видите сами, что я. - Господь с вами и все святые! Как! вы, Иван Иванович, стали неприя- телем Ивану Никифоровичу? Ваши ли это уста говорят? Повторите еще! Да не спрятался ли у вас кто-нибудь сзади и говорит вместо вас?.. - Что ж тут невероятного. Я не могу смотреть на него; он нанес мне смертную обиду, оскорбил честь мою. - Пресвятая троица! как же мне теперь уверить матушку! А она, старуш- ка, каждый день, как только мы поссоримся с сестрою, говорит: "Вы, дет- ки, живете между собою, как собаки. Хоть бы вы взяли пример с Ивана Ива- новича и Ивана Никифоровича. Вот уж друзья так друзья! то-то приятели! то-то достойные люди!" Вот тебе и приятели! Расскажите, за что же это? как? - Это дело деликатное, Демьян Демьянович! на словах его нельзя расс- казать. Прикажите лучше прочитать просьбу. Вот, возьмите с этой стороны, здесь приличнее. - Прочитайте, Тарас Тихонович! - сказал судья, оборотившись к секре- тарю. Тарас Тихонович взял просьбу и, высморкавшись таким образом, как сморкаются все секретари по поветовым судам, с помощью двух пальцев, на- чал читать: - "От дворянина Миргородского повета и помещика Ивана, Иванова сына, Перерепенка прошение; а о чем, тому следуют пункты: 1) Известный всему свету своими богопротивными, в омерзение приводя- щими и всякую меру превышающими законопреступными поступками, дворянин Иван, Никифоров сын, Довгочхун, сего 1810 года июля 7 дня учинил мне смертельную обиду, как персонально до чести моей относящуюся, так равно- мерно в уничижение и конфузию чина моего и фамилии. Оный дворянин, и сам притом гнусного вида, характер имеет бранчивый и преисполнен разного ро- да богохулениями и бранными словами..." Тут чтец немного остановился, чтобы снова высморкаться, а судья с благоговением сложил руки и только говорил про себя: - Что за бойкое перо! Господи боже! как пишет этот человек! Иван Иванович просил читать далее, и Тарас Тихонович продолжал: - "Оный дворянин, Иван, Никифоров сын, Довгочхун, когда я пришел к нему с дружескими предложениями, назвал меня публично обидным и поносным для чести моей именем, а именно: гусаком, тогда как известно всему Мир- городскому повету, что сим гнусным животным я никогда отнюдь не имено- вался и впредь именоваться не намерен. Доказательством же дворянского моего происхождения есть то, что в метрической книге, находящейся в церкви Трех Святителей, записан как день моего рождения, так равномерно и полученное мною крещение. Гусак же, как известно всем, кто сколько-ни- будь сведущ в науках, не может быть записан в метрической книге, ибо гу- сак есть не человек, а птица, что уже всякому, даже не бывавшему, в се- минарии, достоверно известно. Но оный злокачественный дворянин, будучи обо всем этом сведущ, не для чего иного, как чтобы нанесть смертельную для моего чина и звания обиду, обругал меня оным гнусным словом. 2) Сей же самый неблагопристойный и неприличный дворянин посягнул притом на мою родовую, полученную мною после родителя моего, состоявшего в духовном звании, блаженной памяти Ивана, Онисиева сына, Перерепенка, собственность, тем, что, в противность всяким законам, перенес совершен- но насупротив моего крыльца гусиный хлев, что делалось не с иным каким намерением, как чтоб усугубить нанесенную мне обиду, ибо оный хлев стоял до сего в изрядном месте и довольно еще был крепок. Но омерзительное на- мерение вышеупомянутого дворянина состояло единственно в том, чтобы учи- нить меня свидетелем непристойных пассажей: ибо известно, что всякий че- ловек не пойдет в хлев, тем паче в гусиный, для приличного дела. При та- ком противузаконном действии две передние сохи захватили собственную мою землю, доставшуюся мне еще при жизни от родителя моего, блаженной памяти Ивана, Онисиева сына, Перерепенка, начинавшуюся от амбара и прямою лини- ей до самого того места, где бабы моют горшки. 3) Вышеизображенный дворянин, которого уже самое имя и фамилия внуша- ет всякое омерзение, питает в душе злостное намерение поджечь меня в собственном доме. Несомненные чему признаки из нижеследующего явствуют: во-1-х, оный злокачественный дворянин начал выходить часто из своих по- коев, чего прежде никогда, по причине своей лености и гнусной тучности тела, не предпринимал; во-2-х, в людской его, примыкающей о самый забор, ограждающий мою собственную, полученную мною от покойного родителя мое- го, блаженной памяти Ивана, Онисиева сына, Перерепенка, землю, ежедневно и в необычайной продолжительности горит свет, что уже явное есть к тому доказательство, ибо до сего, по скаредной его скупости, всегда не только сальная свеча, но даже каганец был потушаем. И потому прошу оного дворянина Ивана, Никифорова сына, Довгочхуна, яко повинного в зажигательстве, в оскорблении моего чина, имени и фами- лии и в хищническом присвоении собственности, а паче всего в подлом и предосудительном присовокуплении к фамилии моей названия гусака, ко взысканию штрафа, удовлетворения проторей и убытков присудить и самого, яко нарушителя, в кандалы забить и, заковавши, в городскую тюрьму преп- роводить, и по сему моему прошению решение немедленно и неукоснительно учинить. - Писал и сочинял дворянин, миргородский помещик Иван, Иванов сын, Перерепенко". По прочтении просьбы судья приблизился к Ивану Ивановичу, взял его за
в начало наверх
пуговицу и начал говорить ему почти таким образом: - Что это вы делаете, Иван Иванович? Бога бойтесь! бросьте просьбу, пусть она пропадает! (Сатана приснись ей!) Возьмитесь лучше с Иваном Ни- кифоровичем за руки, да поцелуйтесь, да купите сантуринского, или нико- польского, или хоть просто сделайте пуншику, да позовите меня! Разопьем вместе и позабудем все! - Нет, Демьян Демьянович! не такое дело, - сказал Иван Иванович с важностию, которая так всегда шла к нему. - Не такое дело, чтобы можно было решить полюбовною сделкою. Прощайте! Прощайте и вы, господа! - про- должал он с тою же важностию, оборотившись ко всем. - Надеюсь, что моя просьба возымеет надлежащее действие. - И ушел, оставив в изумлении все присутствие. Судья сидел, не говоря ни слова; секретарь нюхал табак; канцелярские опрокинули разбитый черепок бутылки, употребляемый вместо чернильницы; и сам судья в рассеянности разводил пальцем по столу чернильную лужу. - Что вы скажете на это, Дорофей Трофимович? - сказал судья, после некоторого молчания обратившись к подсудку. - Ничего не скажу, - отвечал подсудок. - Экие дела делаются! - продолжал судья. Не успел он этого сказать, как дверь затрещала и передняя половина Ивана Никифоровича высадилась в присутствие, остальная оставалась еще в передней. Появление Ивана Никифоровича, и еще в суд, так показалось нео- быкновенным, что судья вскрикнул; секретарь прервал свое чтение. Один канцелярист, в фризовом подобии полуфрака, взял в губы перо; другой проглотил муху. Даже отправлявший должность фельдъегеря и сторожа инва- лид, который до того стоял у дверей, почесывая в своей грязной рубашке с нашивкою на плече, даже этот инвалид разинул рот и наступил кому-то на ногу. - Какими судьбами! что и как? Как здоровье ваше, Иван Никифорович? Но Иван Никифорович был ни жив ни мертв, потому что завязнул в дверях и не мог сделать ни шагу вперед или назад. Напрасно судья кричал в пе- реднюю, чтобы кто-нибудь из находившихся там выпер сзади Ивана Никифоро- вича в присутственную залу. В передней находилась одна только старуха просительница, которая, несмотря на все усилия своих костистых рук, ни- чего не могла сделать. Тогда один из канцелярских, с толстыми губами, с широкими плечами, с толстым носом, глазами, глядевшими скоса и пьяна, с разодранными локтями, приблизился к передней половине Ивана Никифорови- ча, сложил ему обе руки накрест, как ребенку, и мигнул старому инвалиду, который уперся своим коленом в брюхо Ивана Никифоровича, и, несмотря на жалобные стоны, вытиснут он был в переднюю. Тогда отодвинули задвижки и отворили вторую половинку дверей. Причем канцелярский и его помощник, инвалид, от дружных усилий дыханием уст своих распространили такой сильный запах, что комната присутствия превратилась было на время в пи- тейный дом. - Не зашибли ли вас, Иван Никифорович? Я скажу матушке, она пришлет вам настойки, которою потрите только поясницу и спину, и все пройдет. Но Иван Никифорович повалился на стул и, кроме продолжительных охов, ничего не мог сказать. Наконец слабым, едва слышным от усталости голосом произнес он: - Не угодно ли? - и, вынувши из кармена рожок, прибавил: - Возьмите, одолжайтесь! - Весьма рад, что вас вижу, - отвечал судья. - Но все не могу предс- тавить себе, что заставило вас предпринять труд и одолжить нас такою приятною нечаянностию. - С просьбою... - мог только произнесть Иван Никифорович. - С просьбою? с какою? - С позвом... - тут одышка произвела долгую паузу, - ох!.. с позвом на мошенника... Ивана Иванова Перерепенка. - Господи! и вы туда! Такие редкие друзья! Позов на такого доброде- тельного человека!.. - Он сам сатана! - произнес отрывисто Иван Никифорович. Судья перекрестился. - Возьмите просьбу, прочитайте. - Нечего делать, прочитайте, Тарас Никонович, - сказал судья, обраща- ясь к секретарю с видом неудовольствия, причем нос его невольно понюхал верхнюю губу, что обыкновенно он делал прежде только от большого удо- вольствия. Такое самоуправство носа причинило судье еще более досады. Он вынул платок и смел с верхней губы весь табак, чтобы наказать дерзость его. Секретарь, сделавши обыкновенный свой приступ, который он всегда употреблял перед начатием чтения, то есть без помощи носового платка, начал обыкновенным своим голосом таким образом: - "Просит дворянин Миргородского повета Иван, Никифоров сын, Довгоч- хун, а о чем, тому следуют пункты: 1) По ненавистной злобе своей и явному недоброжелательству, называю- щий себя дворянином, Иван Иванов сын, Перерепенко всякие пакости, убытки и иные ехидненские и в ужас приводящие поступки мне чинит и вчерашнего дня пополудни, как разбойник и тать, с топорами, пилами, долотами и ины- ми слесарными орудиями, забрался ночью в мой двор и в находящийся в оном мой же собственный хлев, собственноручно и поносным образом его изрубил. На что, с моей стороны,я не подавал никакой причины к столь противоза- конному и разбойническому поступку. 2) Оный же дворянин Перерепенко имеет посягательство на самую жизнь мою и до 7-го числа прошлого месяца, содержа втайне сие намерение, при- шел ко мне и начал дружеским и хитрым образом выпрашивать у меня ружье, находившееся в моей комнате, и предлагал мне за него, с свойственною ему скупостью, многие негодные вещи, как-то: свинью бурую и две мерки овса. Но, предугадывая тогда же преступное его намерение, я всячески старался от оного уклонить его; но оный мошенник и подлец, Иван, Иванов сын, Пе- ререпенко, выбранил меня мужицким образом и питает ко мне с того времени вражду непримиримую. Притом же оный, часто поминаемый, неистовый дворя- нин и разбойник, Иван, Иванов сын, Перерепенко, и происхождения весьма поносного: его сестра была известная всему свету потаскуха и ушла за егерскою ротою, стоявшею назад тому пять лет в Миргороде; а мужа своего записала в крестьяне. Отец и мать его тоже были пребеззаконные люди, и оба были невообразимые пьяницы. Упоминаемый же дворянин и разбойник Пе- ререпенко своими скотоподобными и порицания достойными поступками прев- зошел всю свою родню и под видом благочестия делает самые соблазни- тельные дела: постов не содержит, ибо накануне филипповки сей богоотс- тупник купил барана и на другой день велел зарезать своей беззаконной девке Гапке, оговариваясь, аки бы ему нужно было под тот час сало на ка- ганцы и свечи. Посему прошу оного дворянина, яко разбойника, святотатца, мошенника, уличенного уже в воровстве и грабительстве, в кандалы заковать и в тюрьму, или государственный острог, препроводить, и там уже, по усмотре- нию, лиша чинов и дворянства, добре барбарами шмаровать и в Сибирь на каторгу по надобности заточить; проторы, убытки велеть ему заплатить и по сему моему прошению решение учинить. - К сему прошению руку приложил дворянин Миргородского повета Иван, Никифоров сын, Довгочхун". Как только секретарь кончил чтение, Иван Никифорович взялся за шапку и поклонился, с намерением уйти. - Куда же вы, Иван Никифорович? - говорил ему вслед судья. - Посидите немного! выпейте чаю! Орышко! что ты стоишь, глупая девка, и перемигива- ешься с канцелярскими ? Ступай принеси чаю! Но Иван Никифорович, с испугу, что так далеко зашел от дому и выдер- жал такой опасный карантин, успел уже пролезть в дверь, проговорив: - Не беспокойтесь, я с удовольствием... - и затворил ее за собою, ос- тавив в изумлении все присутствие. Делать было нечего. Обе просьбы были приняты, и дело готовилось при- нять довольно важный интерес, как одно непредвиденное обстоятельство со- общило ему еще большую занимательность. Когда судья вышел из присутствия в сопровождении подсудка и секретаря, а канцелярские укладывали в мешок нанесенных просителями кур, яиц, краюх хлеба, пирогов, книшей и прочего дрязгу, в это время бурая свинья вбежала в комнату и схватила, к удивле- нию присутствовавших, не пирог или хлебную корку, но прошение Ивана Ни- кифоровича, которое лежало на конце стола, перевесившись листами вниз. Схвативши бумагу, бурая хавронья убежала так скоро, что ни один из при- казных чиновников не мог догнать ее, несмотря на кидаемые линейки и чер- нильницы. Это чрезвычайное происшествие произвело страшную суматоху, потому что даже копия не была еще списана с нее. Судья, то есть его секретарь и подсудок, долго трактовали об таком неслыханном обстоятельстве; наконец решено было на том, чтобы написать об этом отношение к городничему, так как следствие по этому делу более относилось к гражданской полиции. От- ношение за N389 послано было к нему того же дня, и по этому самому прои- зошло довольно любопытное объяснение, о котором читатели могут узнать из следующей главы. Глава V, В КОТОРОЙ ИЗЛАГАЕТСЯ СОВЕЩАНИЕ ДВУХ ПОЧЕТНЫХ В МИРГОРОДЕ ОСОБ Как только Иван Иванович управился в своем хозяйстве и вышел, по обыкновению, полежать под навесом, как, к несказанному удивлению своему, увидел что-то красневшее в калитке. Это был красный обшлаг городничего, который, равномерно как и воротник его, получил политуру и по краям превращался в лакированную кожу. Иван Иванович подумал про себя: "Недур- но, что пришел Петр Федорович поговорить", - но очень удивился, увидя, что городничий шел чрезвычайно скоро и размахивал руками, что случалось с ним, по обыкновению, весьма редко. На мундире у городничего посажено было восемь пуговиц, девятая как оторвалась во время процессии при освя- щении храма назад тому два года, так до сих пор десятские не могут отыс- кать, хотя городничий при ежедневных рапортах, которые отдают ему квар- тальные надзиратели, всегда спрашивает, нашлась ли пуговица. Эти восемь пуговиц были насажены у него таким образом, как бабы садят бобы; одна направо, другая налево. Левая нога была у него прострелена в последней кампании, и потому он, прихрамывая, закидывал ею так далеко в сторону, что разрушал этим почти весь труд правой ноги. Чем быстрее действовал городничий своею пехотою, тем менее она подвигалась вперед. И потому, покамест дошел городничий к навесу, Иван Иванович имел довольно времени теряться в догадках, отчего городничий так скоро размахивал руками. Тем более это его занимало, что дело казалось необыкновенной важности, ибо при нем была даже новая шпага. - Здравствуйте, Петр Федорович! - вскричал Иван Иванович, который, как уже сказано, был очень любопытен и никак не мог удержать своего не- терпения при виде, как городничий брал приступом крыльцо, но все еще не поднимал глаз своих вверх и ссорился с своею пехотою, которая никаким образом не могла с одного размаху взойти на ступеньку. - Доброго дня желаю любезному другу и благодетелю Ивану Ивановичу! - отвечал городничий. - Милости прошу садиться. Вы, как я вижу, устали, потому что ваша ра- неная нога мешает... - Моя нога! - вскрикнул городничий, бросив на Ивана Ивановича один из тех взглядов, какие бросает великан на пигмея, ученый педант на танце- вального учителя. При этом он вытянул свою ногу и топнул ею об пол. Эта храбрость, однако ж, ему дорого стоила, потому что весь корпус его по- качнулся и нос клюнул перила; но мудрый блюститель порядка, чтоб не по- дать никакого вида, тотчас оправился и полез в карман, как будто бы с тем, чтобы достать табакерку. - Я вам доложу о себе, любезнейший друг и благодетель Иван Иванович, что я делывал на веку своем не такие походы. Да, серьезно, делывал. Например, во время кампании тысяча восемьсот седьмого года... Ах, я вам расскажу, каким манером я перелез через забор к одной хорошенькой немке. - При этом городничий зажмурил один глаз и сделал бесовски плутовскую улыбку. - Где ж вы бывали сегодня? - спросил Иван Иванович, желая прервать городничего и скорее навести его на причину посещения; ему бы очень хо- телось спросить, что такое намерен объявить городничий; но тонкое позна- ние света представляло ему всю неприличность такого вопроса, и Иван Ива- нович должен был скрепиться и ожидать разгадки, между тем как сердце его колотилось с необыкновенною силою. - А позвольте, я вам расскажу, где был я, - отвечал городничий. - Во-первых, доложу вам, что сегодня отличное время... При последних словах Иван Иванович почти что не умер. - Но позвольте, - продолжал городничий. - Я пришел сегодня к вам по одному весьма важному делу. - Тут лицо городничего и осанка приняли то же самое озабоченное положение, с которым брал он приступом крыльцо. Иван Иванович ожил и трепетал, как в лихорадке, не замедливши, по обыкновению своему, сделать вопрос: - Какое же оно важное? разве оно важное? - Вот извольте видеть: прежде всего осмелюсь доложить вам, любезный друг и благодетель Иван Иванович, что вы... с моей стороны, я, извольте
в начало наверх
видеть, я ничего; но виды правительства, виды правительства этого требу- ют: вы нарушили порядок благочиния!.. - Что это вы говорите, Петр Федорович? Я ничего не понимаю. - Помилуйте, Иван Иванович! Как вы ничего не понимаете? Ваша собственная животина утащила очень важную казенную бумагу, и вы еще го- ворите после этого, что ничего не понимаете! - Какая животина? - С позволения сказать, ваша собственная бурая свинья. - А я чем виноват? Зачем судейский сторож отворяет двери! - Но, Иван Иванович, ваше собственное животное - стало быть, вы вино- ваты. - Покорно благодарю вас за то, что с свиньею меня равняете. - Вот уж этого я не говорил, Иван Иванович! Ей-богу, не говорил! Из- вольте рассудить по чистой совести сами: вам, без всякого сомнения из- вестно, что, согласно с видами начальства, запрещено в городе, тем же паче в главных градских улицах, прогуливаться нечистым животным. Согла- ситесь сами, что это дело запрещенное. - Бог знает что это вы говорите! Большая важность, что свинья вышла на улицу! - Позвольте вам доложить, позвольте, позвольте, Иван Иванович, это совершенно невозможно. Что ж делать? Начальство хочет - мы должны пови- новаться. Не спорю, забегают иногда на улицу и даже на площадь куры и гуси, - заметьте себе: куры и гуси; но свиней и козлов я еще в прошлом году дал предписание не впускать на публичные площади. Которое предписа- ние тогда же приказал прочитать изустно, в собрании, пред целым народом. - Нет, Петр Федорович, я здесь ничего не вижу, как только то, что вы всячески стараетесь обижать меня. - Вот этого-то не можете сказать, любезнейший друг и благодетель, чтобы я старался обижать. Вспомните сами: я не сказал вам ни одного сло- ва прошлый год, когда вы выстроили крышу целым аршином выше установлен- ной меры. Напротив, я показал вид, как будто совершенно этого не заме- тил. Верьте, любезнейший друг, что и теперь бы я совершенно, так ска- зать... но мой долг, словом, обязанность требует смотреть за чистотою. Посудите сами, когда вдруг на главной улице... - Уж хороши ваши главные улицы! Туда всякая баба идет выбросить то, что ей не нужно. - Позвольте вам доложить, Иван Иванович, что вы сами обижаете меня! Правда, это случается иногда, но по большей части только под забором, сараями или коморами; но чтоб на главной улице, на площадь втесалась су- поросная свинья, это такое дело... - Что ж такое, Петр Федорович! Ведь свинья творение божие! - Согласен! Это всему свету известно, что вы человек ученый, знаете науки и прочие разные предметы. Конечно, я наукам не обучался никаким: скорописному письму я начал учиться на тридцатом году своей жизни. Ведь я, как вам известно, из рядовых. - Гм! - сказал Иван Иванович. - Да, - продолжал городничий, - в тысяча восемьсот первом году я на- ходился в сорок втором егерском полку в четвертой роте поручиком. Ротный командир у нас был, если изволите знать, капитан Еремеев. - При этом го- родничий запустил свои пальцы в табакерку, которую Иван Иванович держал открытою и переминал табак. Иван Иванович отвечал: - Гм! - Но мой долг, - продолжал городничий, - есть повиноваться требовани- ям правительства. Знаете ли вы, Иван Иванович, что похитивший в суде ка- зенную бумагу подвергается, наравне со всяким другим преступлением, уго- ловному суду? - Так знаю, что, если хотите, и вас научу. Так говорится о людях, например если бы вы украли бумагу; но свинья животное, творение божие! - Все так, но закон говорит: "виновный в похищении..." Прошу вас прислушаться внимательно: виновный! Здесь не означается ни рода, ни по- ла, ни звания, - стало быть, и животное может быть виновно. Воля ваша, а животное прежде произнесения приговора к наказанию должно быть представ- лено в полицию как нарушитель порядка. - Нет, Петр Федорович! - возразил хладнокровно Иван Иванович. - Это- го-то не будет! - Как вы хотите, только я должен следовать предписаниям начальства. - Что ж вы стращаете меня? Верно, хотите прислать за нею безрукого солдата? Я прикажу дворовой бабе его кочергой выпроводить. Ему последнюю руку переломят. - Я не смею с вами спорить. В таком случае, если вы не хотите предс- тавить ее в полицию, то пользуйтесь ею, как вам угодно: заколите, когда желаете, ее к рождеству и наделайте из нее окороков, или так съедите. Только я бы у вас попросил, если будете делать колбасы, пришлите мне па- рочку тех, которые у вас так искусно делает Гапка из свиной крови и са- ла. Моя Аграфена Трофимовна очень их любит. - Колбас, извольте, пришлю парочку. - Очень вам буду благодарен, любезный друг и благодетель. Теперь поз- вольте вам сказать еще одно слово: я имею поручение, как от судьи, так равно и от всех наших знакомых, так сказать, примирить вас с приятелем вашим, Иваном Никифоровичем. - Как! с невежею? чтобы я примирился с этим грубияном ? Никогда! Не будет этого, не будет! - Иван Иванович был в чрезвычайно решительном состоянии. - Как вы себе хотите, - отвечал городничий, угощая обе ноздри таба- ком. - Я сам не смею советовать; однако ж позвольте доложить: вот вы те- перь в ссоре, а как помиритесь... Но Иван Иванович начал говорить о ловле перепелов, что обыкновенно случалось, когда он хотел замять речь. Итак, городничий, не получив никакого успеха, должен был отправиться восвояси. Глава VI, ИЗ КОТОРОЙ ЧИТАТЕЛЬ ЛЕГКО МОЖЕТ УЗНАТЬ ВСЕ ТО, ЧТО В НЕЙ СОДЕРЖИТСЯ Сколько ни старались в суде скрыть дело, но на другой же день весь Миргород узнал, что свинья Ивана Ивановича утащила просьбу Ивана Никифо- ровича. Сам городничий первый, позабывшись, проговорился. Когда Ивану Никифоровичу сказали об этом, он ничего не сказал, спросил только: "Не бурая ли?" Но Агафия Федосеевна, которая была при этом, начала опять приступать к Ивану Никифоровичу: - Что ты, Иван Никифорович? Над тобой будут смеяться, как над дура- ком, если ты попустишь! Какой ты после этого будешь дворянин! Ты будешь хуже бабы, что продает сластены, которые ты так любишь! И уговорила неугомонная! Нашла где-то человечка средних лет, чернома- зого, с пятнами по всему лицу, в темно-синем, с заплатами на локтях, сюртуке - совершенную приказную чернильницу! Сапоги он смазывал дегтем, носил по три пера за умом и привязанный к пуговице на шнурочке стеклян- ный пузырек вместо чернильницы; съедал за одним разом девять пирогов, а десятый клал в карман, и в один гербовый лист столько уписывал всякой ябеды, что никакой чтец не мог за одним разом прочесть, не перемежая этого кашлем и чиханьем. Это небольшое подобие человека копалось, корпе- ло, писало и наконец состряпало такую бумагу: "В миргородский поветовый суд от дворянина Ивана, Никифорова сына, Довгочхуна. Вследствие оного прошения моего, что от меня, дворянина Ивана, Ники- форова сына, Довгочхуна, к тому имело быть, совокупно с дворянином Ива- ном, Ивановым сыном, Перерепенком, чему и сам поветовый миргородский суд потворство свое изъявил. И самое оное нахальное самоуправство бурой свиньи, будучи втайне содержимо и уже от сторонних людей до слуха дошед- шись. Понеже оное допущение и потворство, яко злоумышленное, суду неу- коснительно подлежит; ибо оная свинья есть животное глупое и тем паче способное к хищению бумаги. Из чего очевидно явствует, что часто помина- емая свинья не иначе как была подущена к тому самим противником, называ- ющим себя дворянином Иваном, Ивановым сыном, Перерепенком, уже уличенном в разбое, посягательстве на жизнь и святотатстве. Но оный миргородский суд, с свойственным ему лицеприятием, тайное своей особы соглашение изъявил; без какового соглашения оная свинья никоим бы образом не могла быть допущенною к утащению бумаги: ибо миргородский поветовый суд в прислуге весьма снабжен, для сего довольно уже назвать одного солдата, во всякое время в приемной пребывающего, который хотя имеет один кривой глаз и несколько поврежденную руку, но, чтобы выгнать свинью и ударить ее дубиною, имеет весьма соразмерные способности. Из чего достоверно видно потворство оного миргородского суда и бесспорно разделение жидовс- кого от того барыша по взаимности совмещаясь. Оный же вышеупомянутый разбойник и дворянин Иван, Иванов сын, Перерепенко в приточении ошельмо- вавшись состоялся. Почему и довожу оному поветовому суду я, дворянин Иван, Никифоров сын, Довгочхун, в надлежащее всеведение, если с оной бу- рой свиньи или согласившегося с нею дворянина Перерепенка означенная просьба взыщена не будет и по ней решение по справедливости и в мою пользу не возымеет, то я, дворянин Иван, Никифоров сын, Довгочхун, о та- ковом оного суда противозаконном потворстве подать жалобу в палату имею с надлежащим по форме перенесением дела. - Дворянин Миргородского повета Иван, Никифоров сын, Довгочхун". Эта просьба произвела свое действие: судья был человек, как обыкно- венно бывают все добрые люди, трусливого десятка. Он обратился к секре- тарю. Но секретарь пустил сквозь губы густой "гм" и показал на лице сво- ем ту равнодушную и дьявольски двусмысленную мину, которую принимает один только сатана, когда видит у ног своих прибегающую к нему жертву. Одно средство оставалось: примирить двух приятелей. Но как приступить к этому, когда все покушения были до того неуспешны? Однако ж еще решились попытаться; но Иван Иванович напрямик объявил, что не хочет, и даже весьма рассердился. Иван Никифорович вместо ответа оборотился спиною на- зад и хоть бы слово сказал. Тогда процесс пошел с необыкновенною быстро- тою, которою обыкновенно так славятся судилища. Бумагу пометили, записа- ли, выставили нумер, вшили, расписались - всё в один и тот же день, и положили дело в шкаф, где оно лежало, лежало, лежало - год, другой, тре- тий. Множество невест успело выйти замуж; в Миргороде пробили новую ули- цу; у судьи выпал один коренной зуб и два боковых; у Ивана Ивановича бе- гало по двору больше ребятишек, нежели прежде: откуда они взялись, бог один знает! Иван Никифорович, в упрек Ивану Ивановичу, выстроил новый гусиный хлев, хотя немного подальше прежнего, и совершенно застроился от Ивана Ивановича, так что сии достойные люди никогда почти не видали в лицо друг друга, - и дело все лежало, в самом лучшем порядке, в шкафу, который сделался мраморным от чернильных пятен. Между тем произошел чрезвычайно важный случай для всего Миргорода. Городничий давал ассамблею! Где возьму я кистей и красок, чтобы изоб- разить разнообразие съезда и великолепное пиршество? Возьмите часы, отк- ройте их и посмотрите, что там делается! Не правда ли, чепуха страшная? Представьте же теперь себе, что почти столько же, если не больше, колес стояло среди двора городничего. Каких бричек и повозок там не было! Одна - зад широкий, а перед узенький; другая - зад узенький, а перед широкий. Одна была и бричка и повозка вместе; другая ни бричка, ни повозка; иная была похожа на огромную копну сена или на толстую купчиху; другая на растрепанного жида или на скелет, еще не совсем освободившийся от кожи; иная была в профиле совершенная трубка с чубуком; другая была ни на что не похожа, представляя какое-то странное существо, совершенно безобраз- ное и чрезвычайно фантастическое. Из среды этого хаоса колес и козел возвышалось подобие кареты с комнатным окном, перекрещенным толстым пе- реплетом. Кучера, в серых чекменях, свитках и серяках, в бараньих шапках и разнокалиберных фуражках, с трубками в руках, проводили по двору расп- ряженных лошадей. Что за ассамблею дал городничий! Позвольте, я перечту всех, которые были там: Тарас Тарасович, Евпл Акинфович, Евтихий Евтихи- евич, Иван Иванович - не тот Иван Иванович, а другой, Савва Гаврилович, наш Иван Иванович, Елевферий Елевфериевич, Макар Назарьевич, Фома Гри- горьевич... Не могу далее! не в силах! Рука устает писать! А сколько бы- ло дам! смуглых и белолицых, длинных и коротеньких, толстых, как Иван Никифорович, и таких тонких, что казалось, каждую можно было упрятать в шпажные ножны городничего. Сколько чепцов! сколько платьев! красных, желтых, кофейных, зеленых, синих, новых, перелицованных, перекроенных; платков, лент, ридикулей! Прощайте, бедные глаза! вы никуда не будете годиться после этого спектакля. А какой длинный стол был вытянут! А как разговорилось все, какой шум подняли! Куда против этого мельница со все- ми своими жерновами, колесами, шестерней, ступами! Не могу вам сказать наверно, о чем они говорили, но должно думать, что о многих приятных и полезных вещах, как-то: о погоде, о собаках, о пшенице, о чепчиках, о жеребцах. Наконец Иван Иванович - не тот Иван Иванович, а другой, у ко- торого один глаз крив, - сказал: - Мне очень странно, что правый глаз мой (кривой Иван Иванович всегда
в начало наверх
говорил о себе иронически) не видит Ивана Никифоровича господина Довгоч- хуна. - Не хотел прийти! - сказал городничий. - Как так? - Вот уже, слава богу, есть два года, как поссорились они между со- бою, то есть Иван Иванович с Иваном Никифоровичем; и где один, туда дру- гой ни за что не пойдет! - Что вы говорите! - При этом кривой Иван Иванович поднял глаза вверх и сложил руки вместе. - Что ж теперь, если уже люди с добрыми глазами не живут в мире, где же жить мне в ладу с кривым моим оком! На эти слова все засмеялись во весь рот. Все очень любили кривого Ивана Ивановича за то, что он отпускал шутки совершенно во вкусе нынеш- нем. Сам высокий, худощавый человек, в байковом сюртуке, с пластырем на носу, который до того сидел в углу и ни разу не переменил движения на своем лице, даже когда залетела к нему в нос муха, - этот самый господин встал с своего места и подвинулся ближе к толпе, обступившей кривого Ивана Ивановича. - Послушайте! - сказал кривой Иван Иванович, когда увидел, что его окружило порядочное общество. - Послушайте! Вместо того что вы теперь заглядываетесь на мое кривое око, давайте вместо этого помирим двух на- ших приятелей! Теперь Иван Иванович разговаривает с бабами и девчатами, - пошлем потихоньку за Иваном Никифоровичем, да и столкнем их вместе. Все единодушно приняли предложение Ивана Ивановича и положили немед- ленно послать к Ивану Никифоровичу на дом - просить его во что бы ни стало приехать к городничему на обед. Но важный вопрос - на кого возло- жить это важное поручение? - повергнул всех в недоумение. Долго спорили, кто способнее и искуснее в дипломатической части: наконец единодушно ре- шили возложить все это на Антона Прокофьевича Голопузя. Но прежде нужно несколько познакомить читателя с этим замечательным лицом. Антон Прокофьевич был совершенно добродетельный человек во всем значении этого слова: даст ли ему кто из почетных людей в Миргороде пла- ток на шею или исподнее - он благодарит; щелкнет ли его кто слегка в нос, он и тогда благодарит. Если у него спрашивали: "Отчего это у вас, Антон Прокофьевич, сюртук коричневый, а рукава голубые?" - то он обыкно- венно всегда отвечал: "А у вас и такого нет! Подождите, обносится, весь будет одинаковый!" И точно: голубое сукно от действия солнца начало об- ращаться в коричневое и теперь совершенно подходит под цвет сюртука! Но вот что странно: что Антон Прокофьевич имеет обыкновение суконное платье носить летом, а нанковое зимою. Антон Прокофьевич не имеет своего дома. У него был прежде, на конце города, но он его продал и на вырученные деньги купил тройку гнедых лошадей и небольшую бричку, в которой разъез- жал гостить по помещикам. Но так как с ними много было хлопот и притом нужны были деньги на овес, то Антон Прокофьевич их променял на скрыпку и дворовую девку, взявши придачи двадцатипятирублевую бумажку. Потом скрыпку Антон Прокофьевич продал, а девку променял за кисет сафьянный с золотом. И теперь у него кисет такой, какого ни у кого нет. За это нас- лаждение он уже не может разъезжать по деревням, а должен оставаться в городе и ночевать в разных домах, особенно тех дворян, которые находили удовольствие щелкать его по носу. Антон Прокофьевич любит хорошо поесть, играет изрядно в "дураки" и "мельники". Повиноваться всегда было его стихиею, и потому он, взявши шапку и палку, немедленно отправился в путь. Но, идучи, стал рассуждать, калим образом ему подвигнуть Ивана Ни- кифоровича прийти на ассамблею. Несколько крутой нрав сего, впрочем, достойного человека делал его предприятие почти невозможным. Да и как, в самом деле, ему решиться прийти, когда встать с постели уже ему стоило великого труда? Но положим, что он встанет, как ему прийти туда, где на- ходится, - что, без сомнения, он знает, - непримиримый враг его? Чем бо- лее Антон Прокофьевич обдумывал, тем более находил препятствий. День был душен; солнце жгло; пот лился с него градом. Антон Прокофьевич, несмот- ря, что его щелкали по носу, был довольно хитрый человек на многие дела, - в ме'не только был он не так счастлив, - он очень знал, когда нужно прикинуться дураком, и иногда умел найтиться в таких обстоятельствах и случаях, где редко умный бывает в состоянии извернуться. В то время как изобретательный ум его выдумывал средство, как убедить Ивана Никифоровича, и уже он храбро шел навстречу всего, одно неожидан- ное обстоятельство несколько смутило его. Не мешает при этом сообщить читателю, что у Антона Прокофьевича были, между прочим, одни панталоны такого странного свойства, что когда он надевал их, то всегда собаки ку- сали его за икры. Как на беду, в тот день он надел именно эти панталоны. И потому едва только он предался размышлениям, как страшный лай со всех сторон поразил слух его. Антон Прокофьевич поднял такой крик, - громче его никто не умел кричать, - что не только знакомая баба и обитатель не- измеримого сюртука выбежали к нему навстречу, но даже мальчишки со двора Ивана Ивановича посыпались к нему, и хотя собаки только за одну ногу ус- пели его укусить, однако ж это очень уменьшило его бодрость и он с неко- торого рода робостью подступал к крыльцу. Глава VII, И ПОСЛЕДНЯЯ - А! здравствуйте. На что вы собак дразните? - сказал Иван Никифоро- вич, увидевши Антона Прокофьевича, потому что с Антоном Прокофьевичем никто иначе не говорил, как шутя. - Чтоб они передохли все! Кто их дразнит? - отвечал Антон Про- кофьевич. - Вы врете. - Ей-богу, нет! Просил вас Петр Федорович на обед. - Гм! - Ей-богу! так убедительно просил, что выразить не можно. Что это, говорит, Иван Никифорович чуждается меня, как неприятеля. Никогда не зайдет поговорить либо посидеть. Иван Никифорович погладил свой подбородок. - Если, говорит, Иван Никифорович и теперь не придет, то я не знаю, что подумать: верно, он имеет на меня какой умысел! Сделайте милость, Антон Прокофьевич, говорите Ивана Никифоровича! Что ж, Иван Никифорович? пойдем! там собралась теперь отличная компания! Иван Никифорович начал рассматривать петуха, который, стоя на крыльце, изо всей мочи драл горло. - Если бы вы знали, Иван Никифорович, - продолжал усердный депутат, - какой осетрины, какой свежей икры прислали Петру Федоровичу! При этом Иван Никифорович поворотил свою голову и начал внимательно прислушиваться. Это ободрило депутата. - Пойдемте скорее, там и Фома Григорьевич! Что ж вы? - прибавил он, видя, что Иван Никифорович лежал все в одинаковом положении. - Что ж? идем или нейдем? - Не хочу. Это "не хочу" поразило Антона Прокофьевича. Он уже думал, что убеди- тельное представление его совершенно склонило этого, впрочем, достойного человека, но вместо того услышал решительное "не хочу". - Отчего же не хотите вы? - спросил он почти с досадою, которая пока- зывалась у него чрезвычайно редко, даже тогда, когда клали ему на голову зажженную бумагу, чем особенно любили себя тешить судья и городничий. Иван Никифорович понюхал табаку. - Воля ваша, Иван Никифорович, я не знаю, что вас удерживает. - Чего я пойду? - проговорил наконец Иван Никифорович, - там будет разбойник! - Так он называл обыкновенно Ивана Ивановича. Боже праведный! А давно ли... - Ей-богу, не будет! вот как бог свят, что не будет! Чтоб меня на са- мом этом месте громом убило! - отвечал Антон Прокофьевич, который готов был божиться десять раз на один час. - Пойдемте же, Иван Никифорович! - Да вы врете, Антон Прокофьевич, он там? - Ей-богу, ей-богу, нет! Чтобы я не сошел с этого места, если он там! Да и сами посудите, с какой стати мне лгать? Чтоб мне руки и ноги отсох- ли!.. Что, и теперь не верите? Чтоб я околел тут же перед вами! чтоб ни отцу, ни матери моей, ни мне не видать царствия небесного! Еще не вери- те? Иван Никифорович этими уверениями совершенно успокоился и велел свое- му камердинеру в безграничном сюртуке принесть шаровары и нанковый каза- кин. Я полагаю, что описывать, каким образом Иван Никифорович надевал ша- ровары, как ему намотали галстук и, наконец, надели казакин, который под левым рукавом лопнул, совершенно излишне. Довольно, что он во все это время сохранял приличное спокойствие и не отвечал ни слова на предложе- ния Антона Прокофьевича - что-нибудь променять на его турецкий кисет. Между тем собрание с нетерпением ожидало решительной минуты, когда явится Иван Никифорович и исполнится наконец всеобщее желание, чтобы сии достойные люди примирились между собою; многие были почти уверены, что не придет Иван Никифорович. Городничий даже бился об заклад с кривым Иваном Ивановичем, что не придет, но разошелся только потому, что кривой Иван Иванович требовал, чтобы тот поставил в заклад подстреленную свою ногу, а он кривое око, - чем городничий очень обиделся, а компания поти- хоньку смеялась. Никто еще не садился за стол, хотя давно уже был второй час - время, в которое в Миргороде, даже в парадных случаях, давно уже обедают. Едва только Антон Прокофьевич появился в дверях, как в то же мгнове- ние был обступлен всеми. Антон Прокофьевич на все вопросы закричал одним решительным словом: "Не будет". Едва только он это произнес, и уже град выговоров, браней, а может быть, и щелчков, готовился посыпаться на его голову за неудачу посольства, как вдруг дверь отворилась и - вошел Иван Никифорович. Если бы показался сам сатана или мертвец, то они бы не произвели та- кого изумления на все общество, в какое повергнул его неожиданный приход Ивана Никифоровича. А Антон Прокофьевич только заливался, ухватившись за бока, от радости, что так подшутил над всею компаниею. Как бы то ни было, только это было почти невероятно для всех, чтобы Иван Никифорович в такое короткое время мог одеться, как прилично дворя- нину. Ивана Ивановича в это время не было; он зачем-то вышел. Очнувшись от изумления, вся публика приняла участие в здоровье Ивана Никифоровича и изъявила удовольствие, что он раздался в толщину. Иван Никифорович це- ловался со всяким и говорил: "Очень одолжен". Между тем запах борща понесся чрез комнату и пощекотал приятно ноздри проголодавшимся гостям. Все повалили в столовую. Вереница дам, говорли- вых и молчаливых, тощих и толстых, потянулась вперед, и длинный стол за- рябел всеми цветами. Не стану описывать кушаньев, какие были за столом! Ничего не упомяну ни о мнишках в сметане, ни об утрибке, которую подава- ли к борщу, ни об индейке с сливами и изюмом, ни о том кушанье, которое очень походило видом на сапоги, намоченные в квасе, ни о том соусе, ко- торый есть лебединая песнь старинного повара, - о том соусе, который по- давался обхваченный весь винным пламенем, что очень забавляло и вместе пугало дам. Не стану говорить об этих кушаньях потому, что мне гораздо более нравится есть их, нежели распространяться об них в разговорах. Ивану Ивановичу очень понравилась рыба, приготовленная с хреном. Он особенно занялся этим полезным и питательным упражнением. Выбирая самые тонкие рыбьи косточки, он клал их на тарелку и как-то нечаянно взглянул насупротив: творец небесный, как это было странно! Против него сидел Иван Никифорович! В одно и то же самое время взглянул и Иван Никифорович!.. Нет!.. не могу!.. Дайте мне другое перо! Перо мое вяло, мертво, с тонким расщепом для этой картины! Лица их с отразившимся изумлением сделались как бы окаменелыми. Каждый из них увидел лицо давно знакомое, к которому, каза- лось бы, невольно готов подойти, как к приятелю неожиданному, и поднесть рожок с словом: "одолжайтесь", или: "смею ли просить об одолжении"; но вместе с этим то же самое лицо было страшно, как нехорошее предзнамено- вание! Пот катился градом у Ивана Ивановича и у Ивана Никифоровича. Присутствующие, все, сколько их ни было за столом, онемели от внима- ния и не отрывали глаз от некогда бывших друзей. Дамы, которые до того времени были заняты довольно интересным разговором, о том, каким о разом делаются каплуны, вдруг прервали разговор. Все стихло! Это была картина, достойная кисти великого художника! Наконец Иван Иванович вынул носовой платок и начал сморкаться; а Иван Никифорович осмотрелся вокруг и остановил глаза на растворенной двери. Городничий тотчас заметил это движение и велел затворить дверь покрепче. Тогда каждый из друзей начал кушать и уже ни разу не взглянули друг на друга. Как только кончился обед, оба прежние приятели схватились с мест и начали искать шапок, чтобы улизнуть. Тогда городничий мигнул, и Иван Иванович, - не тот Иван Иванович, а другой, что с кривым глазом, - стал за спиною Ивана Никифоровича, а городничий зашел за спину Ивана Иванови- ча, и оба начали подталкивать их сзади, чтобы спихнуть их вместе и не
в начало наверх
выпускать до тех пор, пока не подадут рук. Иван Иванович, что с кривым глазом, натолкнул Ивана Никифоровича, хотя и несколько косо, однако ж довольно еще удачно и в то место, где стоял Иван Иванович; но городничий сделал дирекцию слишком в сторону, потому что он никак не мог управиться с своевольною пехотою, не слушавшею на тот раз никакой команды и, как назло, закидывавшею чрезвычайно далеко и совершенно в противную сторону (что, может, происходило оттого, что за столом было чрезвычайно много разных наливок), так что Иван Иванович упал на даму в красном платье, которая из любопытства просунулась в самую средину. Такое предзнаменова- ние не предвещало ничего доброго. Однако ж судья, чтоб поправить это де- ло, занял место городничего и, потянувши носом с верхней губы весь та- бак, отпихнул Ивана Ивановича в другую сторону. В Миргороде это обыкно- венный способ примирения. Он несколько похож на игру в мячик. Как только судья пихнул Ивана Ивановича, Иван Иванович с кривым глазом уперся всею силою и пихнул Ивана Никифоровича, с которого пот валился, как дождевая вода с крыши. Несмотря на то что оба приятеля весьма упирались, однако ж таки были столкнуты, потому что обе действовавшие стороны получили зна- чительное подкрепление со стороны других гостей. Тогда обступили их со всех сторон тесно и не выпускали до тех пор, пока они не решились подать друг другу руки. - Бог с вами, Иван Никифорович и Иван Иванович! Скажите по совести, за что вы поссорились? не по пустякам ли? Не совестно ли вам перед людьми и перед богом! - Я не знаю, - сказал Иван Никифорович, пыхтя от усталости (заметно было, что он был весьма не прочь от примирения), - я не знаю, что я та- кое сделал Ивану Ивановичу; за что же он порубил мой хлев и замышлял по- губить меня? - Не повинен ни в каком злом умысле, - говорил Иван Иванович, не об- ращая глаз на Ивана Никифоровича. - Клянусь и пред богом и пред вами, почтенное дворянство, я ничего не сделал моему врагу. За что же он меня поносит и наносит вред моему чину и званию? - Какой же я вам, Иван Иванович, нанес вред? - сказал Иван Никифоро- вич. Еще одна минута объяснения - и давнишняя вражда готова была погас- нуть. Уже Иван Никифорович полез в карман, чтобы достать рожок и ска- зать: "Одолжайтесь". - Разве это не вред, - отвечал Иван Иванович, не подымая глаз, - ког- да вы, милостивый государь, оскорбили мой чин и фамилию таким словом, которое неприлично здесь сказать? - Позвольте вам сказать по-дружески, Иван Иванович! (при этом Иван Никифорович дотронулся пальцем до пуговицы Ивана Ивановича, что означало совершенное его расположение), - вы обиделись за черт знает что такое: за то, что я вас назвал гусаком... Иван Никифорович спохватился, что сделал неосторожность, произнесши это слово; но уже было поздно: слово было произнесено. Все пошло к черту! Когда при произнесении этого слова без свидетелей Иван Иванович вышел из себя и пришел в такой гнев, в каком не дай бог видывать человека, - что ж теперь, посудите, любезные читатели, что теперь, когда это убийственное слово произнесено было в собрании, в котором находилось множество дам, перед которыми Иван Иванович любил быть особенно прилич- ным? Поступи Иван Никифорович не таким образом, скажи он птица, а не гу- сак, еще бы можно было поправить. Но - все кончено! Он бросил на Ивана Никифоровича взгляд - и какой взгляд! Если бы это- му взгляду придана была власть исполнительная, то он обратил бы в прах Ивана Никиноровича. Гости поняли этот взгляд и поспешили сами разлучить их. И этот человек, образец кротости, который ни одну нищую не пропус- кал, чтоб не расспросить ее, выбежал в ужасном бешенстве. Такие сильные бури производят страсти! Целый месяц ничего не было слышно об Иване Ивановиче. Он заперся в своем доме. Заветный сундук был отперт, из сундука были вынуты - что же? карбованцы! старые, дедовские карбованцы! И эти карбо- ванцы перешли в запачканные руки чернильных дельцов. Дело было перенесе- но в палату. И когда получил Иван Иванович радостное известие, что завт- ра решится оно, тогда только выглянул на свет и решился выйти из дому. Увы! с того времени палата извещала ежедневно, что дело кончится завтра, в продолжение десяти лет! --------- Назад тому лет пять я проезжал чрез город Миргород. Я ехал в дурное время. Тогда стояла осень с своею грустно-сырою пого- дою, грязью и туманом. Какая-то ненатуральная зелень - творение скучных, беспрерывных дождей - покрывала жидкою сетью поля и нивы, к которым она так пристала, как шалости старику, розы - старухе. На меня тогда сильное влияние производила погода: я скучал, когда она была скучна. Но, несмот- ря на то, когда я стал подъезжать к Миргороду, то почувствовал, что у меня сердце бьется сильно. Боже, сколько воспоминаний! Я двенадцать лет не видал Миргорода. Здесь жили тогда в трогательной дружбе два единственные человека, два единственные друга. А сколько вымерло знаме- нитых людей! Судья Демьян Демьянович уже тогда был покойником; Иван Ива- нович, что с кривым глазом, тоже приказал долго жить. Я въехал в главную улицу; везде стояли шесты с привязанным вверху пуком соломы: производи- лась какая-то новая планировка! Несколько изб было снесено. Остатки за- боров и плетней торчали уныло. День был тогда праздничный; я приказал рогоженную кибитку свою оста- новить перед церковью и вошел так тихо, что никто не обратился. Правда, и некому было. Церковь была пуста. Народу почти никого. Видно было, что и самые богомольные побоялись грязи. Свечи при пасмурном, лучше сказать - больном дне, как-то были странно неприятны; темные притворы были пе- чальны; продолговатые окна с круглыми стеклами обливались дождливыми слезами. Я отошел в притвор и оборотился к одному почтенному старику с поседевшими волосами: - Позвольте узнать, жив ли Иван Никифорович? В это время лампада вспыхнула живее пред иконою, и свет прямо ударил- ся в лицо моего соседа. Как же я удивился, когда, рассматривая, увидел черты знакомые! Это был сам Иван Никифорович! Но как изменился! - Здоровы ли вы, Иван Никифорович? Как же вы постарели! - Да, постарел. Я сегодня из Полтавы, - отвечал Иван Никифорович. - Что вы говорите! вы ездили в Полтаву в такую дурную погоду. - Что ж делать! тяжба... При этом я невольно вздохнул. Иван Никифорович заметил этот вздох и сказал: - Не беспокойтесь, я имею верное известие, что дело решится на следу- ющей неделе, и в мою пользу. Я пожал плечами и пошел узнать что-нибудь об Иване Ивановиче. - Иван Иванович здесь, - сказал мне кто-то, - он на крылосе. Я увидел тогда тощую фигуру. Это ли Иван Иванович? Лицо было покрыто морщинами, волосы были совершенно белые; но бекеша была все та же. После первых приветствий Иван Иванович, обратившись ко мне с веселою улыбкою, которая так всегда шла к его воронкообразному лицу, сказал: - Уведомить ли вас о приятной новости? - О какой новости? - спросил я. - Завтра непременно решится мое дело. Палата сказала наверное. Я вздохнул еще глубже и поскорее поспешил проститься, потому что я ехал по весьма важному делу, и сел в кибитку. Тощие лошади, известные в Миргороде под именем курьерских, потянулись, производя копытами своими, погружавшимися в серую массу грязи, неприятный для слуха звук. Дождь лил ливмя на жида, сидевшего на козлах и накрывшегося рогожкою. Сырость меня проняла насквозь. Печальная застава с будкою, в которой инвалид чинил серые доспехи свои, медленно пронеслась мимо. Опять то же поле, местами изрытое, черное, местами зеленеющее, мокрые галки и вороны, однообразный дождь, слезливое без просвету небо. - Скучно на этом свете, господа! 1 Бедная. (Прим. Н.В.Гоголя.) 2 То есть утки. (Прим. Н.В.Гоголя.) 3 То есть гусь-самец. (Прим. Н.В.Гоголя.) Впервые напечатана в алманахе Смирдина "Новоселье" (часть 2-я, 1834), с подзаголовком "Одна из неизданных былей пасичника Рудого Панька". С незначительными стилистическими исправлениями, - в сборнике "Миргород", 1835. При помещении в собрание сочинений (1842 г.) автор добавил одну фразу в конец первой главы. Примечания: смушки - мерлушки, шкурки ягненка. очерет - тростник. запаска - кусок домотканой шерсти, которую носили вместо юбки. казимир - вид полушерстяной ткани. канупер - многолетняя трава с сильным запахом. саж - хлев, в котором откармливают свиней. штаметовая бекеша - бекеша из плотной шерстяной ткани. поветовый - уездный. плахта - ткань, расшитая узором; юбка из такой ткани. зерцало - треугольная призма, на которой наклеивались указы Петра I. подсудок - чиновник земского уездного суда. бобон - опухоль. позов - иск. барбарами шмаровать - бить плетьми. утрибка - кушанье из потрохов. Николай Васильевич Гоголь СТАРОСВЕТСКИЕ ПОМЕЩИКИ Я очень люблю скромную жизнь тех уединенных владетелей отдаленных де- ревень, которых в Малороссии обыкновенно называют старосветскими, кото- рые, как дряхлые живописные домики, хороши своею пестротою и совершенною противоположностью с новым гладеньким строением, которого стен не промыл еще дождь, крыши не покрыла зеленая плесень и лишенное щекатурки крыльцо не выказывает своих красных кирпичей. Я иногда люблю сойти на минуту в сферу этой необыкновенно уединенной жизни, где ни одно желание не пере- летает за частокол, окружающий небольшой дворик, за плетень сада, напол- ненного яблонями и сливами, за деревенские избы, его окружающие, пошат- нувшиеся на сторону, осененные вербами, бузиною и грушами. Жизнь их скромных владетелей так тиха, так тиха, что на минуту забываешься и ду- маешь, что страсти, желания и неспокойные порождения злого духа, возму- щающие мир, вовсе не существуют и ты их видел только в блестящем, свер- кающем сновидении. Я отсюда вижу низенький домик с галереею из маленьких почернелых деревянных столбиков, идущею вокруг всего дома, чтобы можно было во время грома и града затворить ставни окон, не замочась дождем. За ним душистая черемуха, целые ряды низеньких фруктовых дерев, потоп- ленных багрянцем вишен и яхонтовым морем слив, покрытых свинцовым матом; развесистый клен, в тени которого разостлан для отдыха ковер; перед до- мом просторный двор с низенькою свежею травкою, с протоптанною дорожкою от амбара до кухни и от кухни до барских покоев; длинношейный гусь, пьющий воду с молодыми и нежными, как пух, гусятами; частокол, обвешан- ный связками сушеных груш и яблок и проветривающимися коврами; воз с ды- нями, стоящий возле амбара; отпряженный вол, лениво лежащий возле него, - все это для меня имеет неизъяснимую прелесть, может быть, оттого, что я уже не вижу их и что нам мило все то, с чем мы в разлуке. Как бы то ни было, но даже тогда, когда бричка моя подъезжала к крыльцу этого домика, душа принимала удивительно приятное и спокойное состояние; лошади весело подкатывали под крыльцо, кучер преспокойно слезал с козел и набивал трубку, как будто бы он приезжал в собственный дом свой; самый лай, ко- торый поднимали флегматические барбосы, бровки и жучки, был приятен моим ушам. Но более всего мне нравились самые владетели этих скромных угол- ков, старички, старушки, заботливо выходившие навстречу. Их лица мне представляются и теперь иногда в шуме и толпе среди модных фраков, и тогда вдруг на меня находит полусон и мерещится былое. На лицах у них всегда написана такая доброта, такое радушие и чистосердечие, что не- вольно отказываешься, хотя, по крайней мере, на короткое время, от всех дерзких мечтаний и незаметно переходишь всеми чувствами в низменную бу- колическую жизнь. Я до сих пор не могу позабыть двух старичков прошедшего века, кото- рых, увы! теперь уже нет, но душа моя полна еще до сих пор жалости, и чувства мои странно сжимаются, когда воображу себе, что приеду со време- нем опять на их прежнее, ныне опустелое жилище и увижу кучу разваливших- ся хат, заглохший пруд, заросший ров на том месте, где стоял низенький домик, - и ничего более. Грустно! мне заранее грустно! Но обратимся к рассказу.
в начало наверх
Афанасий Иванович Товстогуб и жена его Пульхерия Ивановна Товстогуби- ха, по выражению окружных мужиков, были те старики, о которых я начал рассказывать. Если бы я был живописец и хотел изобразить на полотне Фи- лемона и Бавкиду, я бы никогда не избрал другого оригинала, кроме их. Афанасию Ивановичу было шестьдесят лет, Пульхерии Ивановне пятьдесят пять. Афанасий Иванович был высокого роста, ходил всегда в бараньем ту- лупчике, покрытом камлотом, сидел согнувшись и всегда почти улыбался, хотя бы рассказывал или просто слушал. Пульхерия Ивановна была несколько сурьезна, почти никогда не смеялась; но на лице и в глазах ее было напи- сано столько доброты, столько готовности угостить вас всем, что было у них лучшего, что вы, верно, нашли бы улыбку уже чересчур приторною для ее доброго лица. Легкие морщины на их лицах были расположены с такою приятностью, что художник, верно бы, украл их. По ним можно было, каза- лось, читать всю жизнь их, ясную, спокойную жизнь, которую вели старые национальные, простосердечные и вместе богатые фамилии, всегда составля- ющие противоположность тем низким малороссиянам, которые выдираются из дегтярей, торгашей, наполняют, как саранча, палаты и присутственные мес- та, дерут последнюю копейку с своих же земляков, наводняют Петербург ябедниками, наживают наконец капитал и торжественно прибавляют к фамилии своей, оканчивающейся на о, слог въ. Нет, они не были похожи на эти презренные и жалкие творения, так же как и все малороссийские старинные и коренные фамилии. Нельзя было глядеть без участия на их взаимную любовь. Они никогда не говорили друг другу ты, но всегда вы; вы, Афанасий Иванович; вы, Пульхе- рия Ивановна. "Это вы продавили стул, Афанасий Иванович?" - "Ничего, не сердитесь, Пульхерия Ивановна: это я". Они никогда не имели детей, и от- того вся привязанность их сосредоточивалась на них же самих. Когда-то, в молодости, Афанасий Иванович служил в компанейцах, был после секунд-ма- йором, но это уже было очень давно, уже прошло, уже сам Афанасий Ивано- вич почти никогда не вспоминал об этом. Афанасий Иванович женился трид- цати лет, когда был молодцом и носил шитый камзол; он даже увез довольно ловко Пульхерию Ивановну, которую родственники не хотели отдать за него; но и об этом уже он очень мало помнил, по крайней мере, никогда не гово- рил. Все эти давние, необыкновенные происшествия заменились спокойною и уединенною жизнию, теми дремлющими и вместе какими-то гармоническими грезами, которые ощущаете вы, сидя на деревенском балконе, обращенном в сад, когда прекрасный дождь роскошно шумит, хлопая по древесным листьям, стекая журчащими ручьями и наговаривая дрему на ваши члены, а между тем радуга крадется из-за деревьев и в виде полуразрушенного свода светит матовыми семью цветами на небе. Или когда укачивает вас коляска, ныряю- щая между зелеными кустарниками, а степной перепел гремит и душистая трава вместе с хлебными колосьями и полевыми цветами лезет в дверцы ко- ляски, приятно ударяя вас по рукам и лицу. Он всегда слушал с приятною улыбкою гостей, приезжавших к нему, иног- да и сам говорил, но больше расспрашивал . Он не принадлежал к числу тех стариков, которые надоедают вечными похвалами старому времени или пори- цаниями нового. Он, напротив, расспрашивая вас, показывал большое любо- пытство и участие к обстоятельствам вашей собственной жизни, удачам и неудачам, которыми обыкновенно интересуются все добрые старики, хотя оно несколько похоже на любопытство ребенка, который в то время, когда гово- рит с вами, рассматривает печатку ваших часов. Тогда лицо его, можно сказать, дышало добротою. Комнаты домика, в котором жили наши старички, были маленькие, ни- зенькие, какие обыкновенно встречаются у старосветских людей. В каждой комнате была огромная печь, занимавшая почти третью часть ее. Комнатки эти были ужасно теплы, потому что и Афанасий Иванович и Пульхерия Ива- новна очень любили теплоту. Топки их были все проведены в сени, всегда почти до самого потолка наполненные соломою, которую обыкновенно упот- ребляют в Малороссии вместо дров. Треск этой горящей соломы и освещение делают сени чрезвычайно приятными в зимний вечер, когда пылкая молодежь, прозябнувши от преследования за какой-нибудь смуглянкой, вбегает в них, похлопывая в ладоши. Стены комнат убраны были несколькими картинами и картинками в старинных узеньких рамах. Я уверен, что сами хозяева давно позабыли их содержание, и если бы некоторые из них были унесены, то они бы, верно, этого не заметили. Два портрета было больших, писанных масля- ными красками. Один представлял какого-то архиерея, другой Петра III. Из узеньких рам глядела герцогиня Лавальер, запачканная мухами. Вокруг окон и над дверями находилось множество небольших картинок, которые как-то привыкаешь почитать за пятна на стене и потому их вовсе не рассматрива- ешь. Пол почти во всех комнатах был глиняный, но так чисто вымазанный и содержавшийся с такою опрятностию, с какою, верно, не содержится ни один паркет в богатом доме, лениво подметаемый невыспавшимся господином в ливрее. Комната Пульхерии Ивановны была вся уставлена сундуками, ящиками, ящичками и сундучочками. Множество узелков и мешков с семенами, цветоч- ными, огородными, арбузными, висело по стенам. Множество клубков с раз- ноцветною шерстью, лоскутков старинных платьев, шитых за полстолетие, были укладены по углам в сундучках и между сундучками. Пульхерия Иванов- на была большая хозяйка и собирала все, хотя иногда сама не знала, на что оно потом употребится. Но самое замечательное в доме - были поющие двери. Как только наста- вало утро, пение дверей раздавалось по всему дому. Я не могу сказать, отчего они пели: перержавевшие ли петли были тому виною или сам механик, делавший их, скрыл в них какой-нибудь секрет, - но замечательно то, что каждая дверь имела свой особенный голос: дверь, ведущая в спальню, пела самым тоненьким дискантом; дверь в столовую хрипела басом; но та, кото- рая была в сенях, издавала какой-то странный дребезжащий и вместе стону- щий звук, так что, вслушиваясь в него, очень ясно наконец слышалось: "батюшки, я зябну!" Я знаю, что многим очень не нравится этот звук; но я его очень люблю, и если мне случится иногда здесь услышать скрып дверей, тогда мне вдруг так и запахнет деревнею, низенькой комнаткой, озаренной свечкой в старинном подсвечнике, ужином, уже стоящим на столе, майскою темною ночью, глядящею из сада, сквозь растворенное окно, на стол, ус- тавленный приборами, соловьем, обдающим сад, дом и дальнюю реку своими раскатами, страхом и шорохом ветвей... и боже, какая длинная навевается мне тогда вереница воспоминаний! Стулья в комнате были деревянные, массивные, какими обыкновенно отли- чается старина; они были все с высокими выточенными спинками, в нату- ральном виде, без всякого лака и краски; они не были даже обиты материею и были несколько похожи на те стулья, на которые и доныне садятся архие- реи. Трехугольные столики по углам, четырехугольные перед диваном и зер- калом в тоненьких золотых рамах, выточенных листьями, которых мухи усея- ли черными точками, ковер перед диваном с птицами, похожими на цветы, и цветами, похожими на птиц, - вот все почти убранство невзыскательного домика, где жили мои старики. Девичья была набита молодыми и немолодыми девушками в полосатых ис- подницах, которым иногда Пульхерия Ивановна давала шить какие-нибудь безделушки и заставляла чистить ягоды, но которые большею частию бегали на кухню и спали. Пульхерия Ивановна почитала необходимостию держать их в доме и строго смотрела за их нравственностью. Но, к чрезвычайному ее удивлению, не проходило нескольких месяцев, чтобы у которой-нибудь из ее девушек стан не делался гораздо полнее обыкновенного; тем более это ка- залось удивительно, что в доме почти никого не было из холостых людей, выключая разве только комнатного мальчика, который ходил в сером полуф- раке, с босыми ногами, и если не ел, то уж верно спал. Пульхерия Иванов- на обыкновенно бранила виновную и наказывала строго, чтобы вперед этого не было. На стеклах окон звенело страшное множество мух, которых всех покрывал толстый бас шмеля, иногда сопровождаемый пронзительными визжа- ниями ос; но как только подавали свечи, вся эта ватага отправлялась на ночлег и покрывала черною тучею весь потолок. Афанасий Иванович очень мало занимался хозяйством, хотя, впрочем, ез- дил иногда к косарям и жнецам и смотрел довольно пристально на их рабо- ту; все бремя правления лежало на Пульхерии Ивановне. Хозяйство Пульхе- рии Ивановны состояло в беспрестанном отпирании и запирании кладовой, в солении, сушении, варении бесчисленного множества фруктов и растений. Ее дом был совершенно похож на химическую лабораторию. Под яблонею вечно был разложен огонь, и никогда почти не снимался с железного треножника котел или медный таз с вареньем, желе, пастилою, деланными на меду, на сахаре и не помню еще на чем. Под другим деревом кучер вечно перегонял в медном лембике водку на персиковые листья, на черемуховый цвет, на золо- тотысячник, на вишневые косточки, и к концу этого процесса совершенно не был в состоянии поворотить языком, болтал такой вздор, что Пульхерия Ивановна ничего не могла понять, и отправлялся на кухню спать. Всей этой дряни наваривалось, насоливалось, насушивалось такое множество, что, ве- роятно, она потопила бы наконец весь двор, потому что Пульхерия Ивановна всегда сверх расчисленного на потребление любила приготовлять еще на за- пас, если бы большая половина этого не съедалась дворовыми девками, ко- торые, забираясь в кладовую, так ужасно там объедались, что целый день стонали и жаловались на животы свои. В хлебопашество и прочие хозяйственные статьи вне двора Пульхерия Ивановна мало имела возможности входить. Приказчик, соединившись с вой- том, обкрадывали немилосердным образом. Они завели обыкновение входить в господские леса, как в свои собственные, наделывали множество саней и продавали их на ближней ярмарке; кроме того, все толстые дубы они прода- вали на сруб для мельниц соседним козакам. Один только раз Пульхерия Ивановна пожелала обревизировать свои леса. Для этого были запряжены дрожки с огромными кожаными фартуками, от которых, как только кучер встряхивал вожжами и лошади, служившие еще в милиции, трогались с своего места, воздух наполнялся странными звуками, так что вдруг были слышны и флейта, и бубны, и барабан; каждый гвоздик и железная скобка звенели до того, что возле самых мельниц было слышно, как пани выезжала со двора, хотя это расстояние было не менее двух верст. Пульхерия Ивановна не мог- ла не заметить страшного опустошения в лесу и потери тех дубов, которые она еще в детстве знавала столетними. - Отчего это у тебя, Ничипор, - сказала она, обратясь к своему при- казчику, тут же находившемуся, - дубки сделались так редкими? Гляди, чтобы у тебя волосы на голове не стали редки. - Отчего редки? - говаривал обыкновенно приказчик, - пропали! Так-та- ки совсем пропали: и громом побило, и черви проточили, - пропали, пани, пропали. Пульхерия Ивановна совершенно удовлетворялась этим ответом и, прие- хавши домой, давала повеление удвоить только стражу в саду около шпанс- ких вишен и больших зимних дуль. Эти достойные правители, приказчик и войт, нашли вовсе излишним при- возить всю муку в барские амбары, а что с бар будет довольно и половины; наконец, и эту половину привозили они заплесневшую или подмоченную, ко- торая была обракована на ярмарке. Но сколько ни обкрадывали приказчик и войт, как ни ужасно жрали все в дворе, начиная от ключницы до свиней, которые истребляли страшное множество слив и яблок и часто собственными мордами толкали дерево, чтобы стряхнуть с него целый дождь фруктов, сколько ни клевали их воробьи и вороны, сколько вся дворня ни носила гостинцев своим кумовьям в другие деревни и даже таскала из амбаров ста- рые полотна и пряжу, что все обращалось ко всемирному источнику, то есть к шинку, сколько ни крали гости, флегматические кучера и лакеи, - но благословенная земля производила всего в таком множестве, Афанасию Ива- новичу и Пульхерии Ивановне так мало было нужно, что все эти страшные хищения казались вовсе незаметными в их хозяйстве. Оба старичка, по старинному обычаю старосветских помещиков, очень лю- били покушать. Как только занималась заря (они всегда вставали рано) и как только двери заводили свой разноголосый концерт, они уже сидели за столиком и пили кофе. Напившись кофею, Афанасий Иванович выходил в сени и, стряхнувши платком, говорил: "Киш, киш! пошли, гуси, с крыльца!" На дворе ему обыкновенно попадался приказчик. Он, по обыкновению, вступал с ним в разговор, расспрашивал о работах с величайшею подробностью и такие сообщал ему замечания и приказания, которые удивили бы всякого необыкно- венным познанием хозяйства, и какой-нибудь новичок не осмелился бы и по- думать, чтобы можно было украсть у такого зоркого хозяина. Но приказчик его был обстрелянная птица: он знал, как нужно отвечать, а еще более, как нужно хозяйничать. После этого Афанасий Иванович возвращался в покои и говорил, прибли- зившись к Пульхерии Ивановне: - А что, Пульхерия Ивановна, может быть, пора закусить чего-нибудь? - Чего же бы теперь, Афанасий Иванович, закусить? разве коржиков с салом, или пирожков с маком, или, может быть, рыжиков соленых? - Пожалуй, хоть и рыжиков или пирожков, - отвечал Афанасий Иванович, и на столе вдруг являлась скатерть с пирожками и рыжиками. За час до обеда Афанасий Иванович закушивал снова, выпивал старинную серебряную чарку водки, заедал грибками, разными сушеными рыбками и про- чим. Обедать садились в двенадцать часов. Кроме блюд и соусников, на столе стояло множество горшочков с замазанными крышками, чтобы не могло
в начало наверх
выдохнуться какое-нибудь аппетитное изделие старинной вкусной кухни. За обедом обыкновенно шел разговор о предметах, самых близких к обеду. - Мне кажется, как будто эта каша, - говаривал обыкновенно Афанасий Иванович, - немного пригорела; вам этого не кажется, Пульхерия Ивановна? - Нет, Афанасий Иванович; вы положите побольше масла, тогда она не будет казаться пригорелою, или вот возьмите этого соусу с грибками и подлейте к ней. - Пожалуй,- говорил Афанасий Иванович, подставляя свою тарелку, - попробуем, как оно будет. После обеда Афанасий Иванович шел отдохнуть один часик. после чего Пульхерия Ивановна приносила разрезанный арбуз и говорила: - Вот попробуйте, Афанасий Иванович, какой хороший арбуз. - Да вы не верьте, Пульхерия Ивановна, что он красный в средине, - говорил Афанасий Иванович, принимая порядочный ломоть, - бывает, что и красный, да нехороший . Но арбуз немедленно исчезал. После этого Афанасий Иванович съедал еще несколько груш и отправлялся погулять по саду вместе с Пульхерией Ива- новной. Пришедши домой, Пульхерия Ивановна отправлялась по своим делам, а он садился под навесом, обращенным к двору, и глядел, как кладовая беспрестанно показывала и закрывала свою внутренность и девки, толкая одна другую, то вносили, то выносили кучу всякого дрязгу в деревянных ящиках, решетах, ночевках и в прочих фруктохранилищах. Немного погодя он посылал за Пульхерией Ивановной или сам отправлялся к ней и говорил: - Чего бы такого поесть мне, Пульхерия Ивановна? - Чего же бы такого? - говорила Пульхерия Ивановна, - разве я пойду скажу, чтобы вам принесли вареников с ягодами, которых приказала я на- рочно для вас оставить? - И то добре,- отвечал Афанасий Иванович. - Или, может быть, вы съели бы киселику? - И то хорошо,- отвечал Афанасий Иванович. После чего все это немед- ленно было приносимо и, как водится, съедаемо. Перед ужином Афанасий Иванович еще кое-чего закушивал . В половине десятого садились ужинать. После ужина тотчас отправлялись опять спать, и всеобщая тишина водворялась в этом деятельном и вместе спокойном угол- ке. Комната, в которой спали Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна, бы- ла так жарка, что редкий был бы в состоянии остаться в ней несколько ча- сов. Но Афанасий Иванович еще сверх того, чтобы было теплее, спал на ле- жанке, хотя сильный жар часто заставлял его несколько раз вставать среди ночи и прохаживаться по комнате. Иногда Афанасий Иванович, ходя по ком- нате, стонал. Тогда Пульхерия Ивановна спрашивала: - Чего вы стонете, Афанасий Иванович? - Бог его знает, Пульхерия Ивановна, так, как будто немного живот бо- лит,- говорил Афанасий Иванович. - А не лучше ли вам чего-нибудь съесть, Афанасий Иванович? - Не знаю, будет ли оно хорошо, Пульхерия Ивановна! впрочем, чего ж бы такого съесть? - Кислого молочка или жиденького узвару с сушеными грушами. - Пожалуй, разве так только, попробовать, - говорил Афанасий Ивано- вич. Сонная девка отправлялась рыться по шкапам, и Афанасий Иванович съедал тарелочку; после чего он обыкновенно говорил: - Теперь так как будто сделалось легче. Иногда, если было ясное время и в комнатах довольно тепло натоплено, Афанасий Иванович, развеселившись, любил пошутить над Пульхериею Иванов- ною и поговорить о чем-нибудь постороннем. - А что, Пульхерия Ивановна, - говорил он, - если бы вдруг загорелся дом наш, куда бы мы делись? - Вот это боже сохрани! - говорила Пульхерия Ивановна, крестясь. - Ну, да положим, что дом наш сгорел, куда бы мы перешли тогда? - Бог знает что вы говорите, Афанасий Иванович! как можно, чтобы дом мог сгореть: бог этого не попустит. - Ну, а если бы сгорел? - Ну, тогда бы мы перешли в кухню. Вы бы заняли на время ту комнатку, которую занимает ключница. - А если бы и кухня сгорела? - Вот еще! бог сохранит от такого попущения, чтобы вдруг и дом и кух- ня сгорели! Ну, тогда в кладовую, покамест выстроился бы новый дом. - А если бы и кладовая сгорела? - Бог знает что вы говорите! я и слушать вас не хочу! Грех это гово- рить, и бог наказывает за такие речи. Но Афанасий Иванович, довольный тем, что подшутил над Пульхериею Ива- новною, улыбался, сидя на своем стуле. Но интереснее всего казались для меня старички в то время, когда бы- вали у них гости. Тогда все в их доме принимало другой вид. Эти добрые люди, можно сказать, жили для гостей. Все, что у них ни было лучшего, все это выносилось. Они наперерыв старались угостить вас всем, что только производило их хозяйство. Но более всего приятно мне было то, что во всей их услужливости не было никакой приторности. Это радушие и го- товность так кротко выражались на их лицах, так шли к ним, что поневоле соглашался на их просьбы. Они были следствие чистой, ясной простоты их добрых, бесхитростных душ. Это радушие вовсе не то, с каким угощает вас чиновник казенной палаты, вышедший в люди вашими стараниями, называющий вас благодетелем и ползающий у ног ваших. Гость никаким образом не был отпускаем того же дня: он должен был непременно переночевать. - Как можно такою позднею порою отправляться в такую дальнюю дорогу! - всегда говорила Пульхерия Ивановна (гость обыкновенно жил в трех или в четырех верстах от них). - Конечно, - говорил Афанасий Иванович, - неравно всякого случая: на- падут разбойники или другой недобрый человек. - Пусть бог милует от разбойников! - говорила Пульхерия Ивановна.- И к чему рассказывать эдакое на ночь. Разбойники не разбойники, а время темное, не годится совсем ехать. Да и ваш кучер, я знаю вашего кучера, он такои тендитный да маленький, его всякая кобыла побьет; да притом те- перь он уже, верно, наклюкался и спит где-нибудь . И гость должен был непременно остаться; но, впрочем, вечер в ни- зенькой теплой комнате, радушный, греющий и усыпляющий рассказ, несущий- ся пар от поданного на стол кушанья, всегда питательного и мастерски из- готовленного, бывает для него наградою. Я вижу как теперь, как Афанасий Иванович, согнувшись, сидит на стуле с всегдашнею своею улыбкой и слуша- ет со вниманием и даже наслаждением гостя! Часто речь заходила и об по- литике. Гость, тоже весьма редко выезжавший из своей деревни, часто с значительным видом и таинственным выражением лица выводил свои догадки и рассказывал, что француз тайно согласился с англичанином выпустить опять на Россию Бонапарта, или просто рассказывал о предстоящей войне, и тогда Афанасий Иванович часто говорил, как будто не глядя на Пульхерию Иванов- ну: - Я сам думаю пойти на войну; почему ж я не могу идти на войну? - Вот уже и пошел! - прерывала Пульхерия Ивановна. - Вы не верьте ему, - говорила она, обращаясь к гостю. - Где уже ему, старому, идти на войну! Его первый солдат застрелит! Ей-богу, застрелит! Вот так-таки прицелится и застрелит. - Что ж, - говорил Афанасий Иванович, - и я его застрелю. - Вот слушайте только, что он говорит! - подхватывала Пульхерия Ива- новна, - куда ему идти на войну! И пистоли его давно уже заржавели и ле- жат в коморе. Если б вы их видели: там такие, что, прежде еще нежели выстрелят, разорвет их порохом. И руки себе поотобьет, и лицо искалечит, и навеки несчастным останется ! - Что ж, - говорил Афанасий Иванович, - я куплю себе новое вооруже- ние. Я возьму саблю или козацкую пику. - Это все выдумки. Так вот вдруг придет в голову, и начнет рассказы- вать, - подхватывала Пульхерия Ивановна с досадою. - Я и знаю, что он шутит, а все-таки неприятно слушать. Вот эдакое он всегда говорит, иной раз слушаешь, слушаешь, да и страшно станет. Но Афанасий Иванович, довольный тем, что несколько напугал Пульхерию Ивановну, смеялся, сидя согнувшись на своем стуле. Пульхерия Ивановна для меня была занимательнее всего тогда, когда подводила гостя к закуске. - Вот это, - говорила она, снимая пробку с графина, - водка, настоян- ная на деревий и шалфей. Если у кого болят лопатки или поясница, то очень помогает. Вот это на золототысячник: если в ушах звенит и по лицу лишаи делаются, то очень помогает. А вот эта - перегнанная на персиковые косточки; вот возьмите рюмку, какой прекрасный запах. Если как-нибудь, вставая с кровати, ударится кто об угол шкапа или стола и набежит на лбу гугля, то стоит только одну рюмочку выпить перед обедом - и все как ру- кой снимет, в ту же минуту все пройдет, как будто вовсе не бывало. После этого такой перечет следовал и другим графинам, всегда почти имевшим какие-нибудь целебные свойства. Нагрузивши гостя всею этою апте- кою, она подводила его ко множеству стоявших тарелок. - Вот это грибки с чебрецом! это с гвоздиками и волошскими орехами! Солить их выучила меня туркеня, в то время, когда еще турки были у нас в плену. Такая была добрая туркеня, и незаметно совсем, чтобы турецкую ве- ру исповедовала. Так совсем и ходит, почти как у нас; только свинины не ела: говорит, что у них как-то там в законе запрещено. Вот это грибки с смородинным листом и мушкатным орехом! А вот это большие травянки: я их еще в первый раз отваривала в уксусе; не знаю, каковы-то они; я узнала секрет от отца Ивана. В маленькой кадушке прежде всего нужно разостлать дубовые листья и потом посыпать перцем и селитрою и положить еще что бы- вает на нечуй-витере цвет, так этот цвет взять и хвостиками разостлать вверх. А вот это пирожки! это пирожки с сыром! это с урдою! а вот это те, которые Афанасий Иванович очень любит, с капустою и гречневою кашею. - Да, - прибавлял Афанасий Иванович, - я их очень люблю; они мягкие и немножко кисленькие. Вообще Пульхерия Ивановна была чрезвычайно в духе, когда бывали у них гости. Добрая старушка! Она вся принадлежала гостям. Я любил бывать у них, и хотя объедался страшным образом, как и все гостившие у них, хотя мне это было очень вредно, однако ж я всегда бывал рад к ним ехать. Впрочем, я думаю, что не имеет ли самый воздух в Малороссии какого-то особенного свойства, помогающего пищеварению, потому что если бы здесь вздумал кто-нибудь таким образом накушаться, то, без сомнения, вместо постели очутился бы лежащим на столе. Добрые старички! Но повествование мое приближается к весьма печально- му событию, изменившему навсегда жизнь этого мирного уголка. Событие это покажется тем более разительным, что произошло от самого маловажного случая. Но, по странному устройству вещей, всегда ничтожные причины ро- дили великие события, и наоборот - великие предприятия оканчивались нич- тожными следствиями. Какой-нибудь завоеватель собирает все силы своего государства, воюет несколько лет, полководцы его прославляются, и нако- нец все это оканчивается приобретением клочка земли, на котором негде посеять картофеля; а иногда, напротив, два какие-нибудь колбасника двух городов подерутся между собою за вздор, и ссора объемлет наконец города, потом села и деревни, а там и целое государство. Но оставим эти рассуж- дения: они не идут сюда. Притом я не люблю рассуждений, когда они оста- ются только рассуждениями. У Пульхерии Ивановны была серенькая кошечка, которая всегда почти ле- жала, свернувшись клубком, у ее ног. Пульхерия Ивановна иногда ее глади- ла и щекотала пальцем по ее шейке, которую балованная кошечка вытягивала как можно выше. Нельзя сказать, чтобы Пульхерия Ивановна слишком любила ее, но просто привязалась к ней, привыкши ее всегда видеть. Афанасий Иванович, однако ж, часто подшучивал над такою привязанностию: - Я не знаю, Пульхерия Ивановна, что вы такого находите в кошке. На что она? Если бы вы имели собаку, тогда бы другое дело: собаку можно взять на охоту, а кошка на что? - Уж молчите, Афанасий Иванович, - говорила Пульхерия Ивановна, - вы любите только говорить, и больше ничего. Собака нечистоплотна, собака нагадит, собака перебьет все, а кошка тихое творение, она никому не сде- лает зла. Впрочем, Афанасию Ивановичу было все равно, что кошки, что собаки; он для того только говорил так, чтобы немножко подшутить над Пульхерией Ивановной . За садом находился у них большой лес, который был совершенно пощажен предприимчивым приказчиком, - может быть, оттого, что стук топора дохо- дил бы до самых ушей Пульхерии Ивановны. Он был глух, запущен, старые древесные стволы были закрыты разросшимся орешником и походили на мохна- тые лапы голубей. В этом лесу обитали дикие коты. Лесных диких котов не должно смешивать с теми удальцами, которые бегают по крышам домов. Нахо- дясь в городах, они, несмотря на крутой нрав свой, гораздо более цивили- зированы, нежели обитатели лесов. Это, напротив того, большею частию на- род мрачный и дикий; они всегда ходят тощие, худые, мяукают грубым, не- обработанным голосом. Они подрываются иногда подземным ходом под самые амбары и крадут сало, являются даже в самой кухне, прыгнувши внезапно в растворенное окно, когда заметят, что повар пошел в бурьян. Вообще ника-
в начало наверх
кие благородные чувства им не известны; они живут хищничеством и душат маленьких воробьев в самых их гнездах. Эти коты долго обнюхивались сквозь дыру под амбаром с кроткою кошечкою Пульхерии Ивановны и наконец подманили ее, как отряд солдат подманивает глупую крестьянку. Пульхерия Ивановна заметила пропажу кошки, послала искать ее, но кошка не находи- лась. Прошло три дня; Пульхерия Ивановна пожалела, наконец вовсе о ней позабыла. В один день, когда она ревизировала свой огород и возвращалась с нарванными своею рукою зелеными свежими огурцами для Афанасия Иванови- ча, слух ее был поражен самым жалким мяуканьем. Она, как будто по инс- тинкту, произнесла: "Кис, кис!" - и вдруг из бурьяна вышла ее серенькая кошка, худая, тощая; заметно было, что она несколько уже дней не брала в рот никакой пищи. Пульхерия Ивановна продолжала звать ее, но кошка стоя- ла пред нею, мяукала и не смела близко подойти; видно было, что она очень одичала с того времени. Пульхерия Ивановна пошла вперед, продолжая звать кошку, которая боязливо шла за нею до самого забора. Наконец, уви- девши прежние, знакомые места, вошла и в комнату. Пульхерия Ивановна тотчас приказала подать ей молока и мяса и, сидя перед нею, наслаждалась жадностию бедной своей фаворитки, с какою она глотала кусок за куском и хлебала молоко. Серенькая беглянка почти в глазах ее растолстела и ела уже не так жадно. Пульхерия Ивановна протянула руку, чтобы погладить ее, но неблагодарная, видно, уже слишком свыклась с хищными котами или наб- ралась романических правил, что бедность при любви лучше палат, а коты были голы как соколы; как бы то ни было, она выпрыгнула в окошко, и ник- то из дворовых не мог поймать ее. Задумалась старушка. "Это смерть моя приходила за мною!" - сказала она сама в себе, и ничто не могло ее рассеять. Весь день она была скуч- на. Напрасно Афанасий Иванович шутил и хотел узнать, отчего она так вдруг загрустила: Пульхерия Ивановна была безответна или отвечала совер- шенно не так, чтобы можно было удовлетворить Афанасия Ивановича. На дру- гой день она заметно похудела. - Что это с вами, Пульхерия Ивановна? Уж не больны ли вы? - Нет, я не больна, Афанасий Иванович! Я хочу вам объявить одно осо- бенное происшествие: я знаю, что я этим летом умру; смерть моя уже при- ходила за мною! Уста Афанасия Ивановича как-то болезненно искривились. Он хотел, од- нако ж, победить в душе своей грустное чувство и, улыбнувшись, сказал: - Бог знает что вы говорите, Пульхерия Ивановна! Вы, верно, вместо декохта, что часто пьете, выпили персиковой. - Нет, Афанасий Иванович, я не пила персиковой, - сказала Пульхерия Ивановна. И Афанасию Ивановичу сделалось жалко, что он так пошутил над Пульхе- рией Ивановной, и он смотрел на нее, и слеза повисла на его реснице. - Я прошу вас, Афанасий Иванович, чтобы вы исполнили мою волю, - ска- зала Пульхерия Ивановна. - Когда я умру, то похороните меня возле цер- ковной ограды. Платье наденьте на меня серенькое - то, что с небольшими цветочками по коричневому полю. Атласного платья, что с малиновыми по- лосками, не надевайте на меня: мертвой уже не нужно платье. На что оно ей? А вам оно пригодится: из него сошьете себе парадный халат на случай, когда приедут гости, то чтобы можно было вам прилично показаться и при- нять их. - Бог знает что вы говорите, Пульхерия Ивановна! - говорил Афанасий Иванович, - когда-то еще будет смерть, а вы уже стращаете такими слова- ми. - Нет, Афанасий Иванович, я уже знаю, когда моя смерть. Вы, однако ж, не горюйте за мною: я уже старуха и довольно пожила, да и вы уже стары, мы скоро увидимся на том свете. Но Афанасий Иванович рыдал, как ребенок. - Грех плакать, Афанасий Иванович! Не грешите и бога не гневите своею печалью. Я не жалею о том, что умираю. Об одном только жалею я (тяжелый вздох прервал на минуту речь ее): я жалею о том, что не знаю, на кого оставить вас, кто присмотрит за вами, когда я умру. Вы как дитя ма- ленькое: нужно, чтобы любил вас тот, кто будет ухаживать за вами. При этом на лице ее выразилась такая глубокая, такая сокрушительная сердечная жалость, что я не знаю, мог ли бы кто-нибудь в то время гля- деть на нее равнодушно. - Смотри мне, Явдоха, - говорила она, обращаясь к ключнице, которую нарочно велела позвать, - когда я умру, чтобы ты глядела за паном, чтобы берегла его, как гла'за своего, как свое родное дитя. Гляди, чтобы на кухне готовилось то, что он любит. Чтобы белье и платье ты ему подавала всегда чистое; чтобы, когда гости случатся, ты принарядила его прилично, а то, пожалуй, он иногда выйдет в старом халате, потому что и теперь часто позабывает он, когда праздничный день, а когда будничный. Не своди с него глаз, Явдоха, я буду молиться за тебя на том свете, и бог награ- дит тебя. Не забывай же, Явдоха; ты уже стара, тебе не долго жить, не набирай греха на душу. Когда же не будешь за ним присматривать, то не будет тебе счастия на свете. Я сама буду просить бога, чтобы не давал тебе благополучной кончины. И сама ты будешь несчастна, и дети твои бу- дут несчастны, и весь род ваш не будет иметь ни в чем благословения бо- жия. Бедная старушка! она в то время не думала ни о той великой минуте, которая ее ожидает, ни о душе своей, ни о будущей своей жизни; она дума- ла только о бедном своем спутнике, с которым провела жизнь и которого оставляла сирым и бесприютным. Она с необыкновенною расторопностию рас- порядила все таким образом, чтобы после нее Афанасий Иванович не заметил ее отсутствия. Уверенность ее в близкой своей кончине так была сильна и состояние души ее так было к этому настроено, что действительно чрез несколько дней она слегла в постелю и не могла уже принимать никакой пи- щи. Афанасий Иванович весь превратился во внимательность и не отходил от ее постели. "Может быть, вы чего-нибудь бы покушали, Пульхерия Ивановна? " - говорил он, с беспокойством смотря в глаза ей. Но Пульхерия Ивановна ничего не говорила. Наконец, после долгого молчания, как будто хотела она что-то сказать, пошевелила губами - и дыхание ее улетело. Афанасий Иванович был совершенно поражен. Это так казалось ему дико, что он даже не заплакал. Мутными глазами глядел он на нее, как бы не по- нимая значения трупа. Покойницу положили на стол, одели в то самое платье, которое она сама назначила, сложили ей руки крестом, дали в руки восковую свечу, - он на все это глядел бесчувственно. Множество народа всякого звания наполнило двор, множество гостей приехало на похороны, длинные столы расставлены были по двору; кутья, наливки, пироги покрывали их кучами; гости говори- ли, плакали, глядели на покойницу, рассуждали о ее качествах, смотрели на него, - но он сам на все это глядел странно. Покойницу понесли нако- нец, народ повалил следом, и он пошел за нею; священники были в полном облачении, солнце светило, грудные ребенки плакали на руках матерей, жа- воронки пели, дети в рубашонках бегали и резвились по дороге. Наконец гроб поставили над ямой, ему велели подойти и поцеловать в последний раз покойницу; он подошел, поцеловал, на глазах его показались слезы, - но какие-то бесчувственные слезы. Гроб опустили, священник взял заступ и первый бросил горсть земли, густой протяжный хор дьячка и двух пономарей пропел вечную память под чистым, безоблачным небом, работники принялись за заступы, и земля уже покрыла и сровняла яму, - в это время он проб- рался вперед; все расступились, дали ему место, желая знать его намере- ние. Он поднял глаза свои, посмотрел смутно и сказал: "Так вот это вы уже и погребли ее! зачем?!" Он остановился и не докончил своей речи. Но когда возвратился он домой, когда увидел, что пусто в его комнате, что даже стул, на котором сидела Пульхерия Ивановна, был вынесен, - он рыдал, рыдал сильно, рыдал неутешно, и слезы, как река, лились из его тусклых очей. Пять лет прошло с того времени. Какого горя не уносит время? Какая страсть уцелеет в неровной битве с ним? Я знал одного человека в цвете юных еще сил, исполненного истинного благородства и достоинств, я знал его влюбленным нежно, страстно, бешено, дерзко, скромно, и при мне, при моих глазах почти, предмет его страсти - нежная, прекрасная, как ангел, - была поражена ненасытною смертью. Я никогда не видал таких ужасных по- рывов душевного страдания, такой бешеной, палящей тоски, такого пожираю- щего отчаяния, какие волновали несчастного любовника. Я никогда не ду- мал, чтобы мог человек создать для себя такой ад, в котором ни тени, ни образа и ничего, что бы сколько-нибудь походило на надежду... Его стара- лись не выпускать с глаз; от него спрятали все орудия, которыми бы он мог умертвить себя. Две недели спустя он вдруг победил себя: начал сме- яться, шутить; ему дали свободу, и первое, на что он употребил ее, это было - купить пистолет. В один день внезапно раздавшийся выстрел перепу- гал ужасно его родных. Они вбежали в комнату и увидели его распростерто- го, с раздробленным черепом. Врач, случившийся тогда, об искусстве кото- рого гремела всеобщая молва, увидел в нем признаки существования, нашел рану не совсем смертельною, и он, к изумлению всех, был вылечен. Прис- мотр за ним увеличили еще более. Даже за столом не клали возле него ножа и старались удалить все, чем бы мог он себя ударить; но он в скором вре- мени нашел новый случай и бросился под колеса проезжавшего экипажа. Ему растрощило руку и ногу; но он опять был вылечен. Год после этого я видел его в одном многолюдном зале: он сидел за столом, весело говорил: "пе- тит-уверт", закрывши одну карту, и за ним стояла, облокотившись на спин- ку его стула, молоденькая жена его, перебирая его марки. По истечении сказанных пяти лет после смерти Пульхерии Ивановны я, будучи в тех местах, заехал в хуторок Афанасия Ивановича навестить моего старинного соседа, у которого когда-то приятно проводил день и всегда объедался лучшими изделиями радушной хозяйки. Когда я подъехал ко двору, дом мне показался вдвое старее, крестьянские избы совсем легли набок - без сомнения, так же, как и владельцы их; частокол и плетень в дворе бы- ли совсем разрушены, и я видел сам, как кухарка выдергивала из него пал- ки для затопки печи, тогда как ей нужно было сделать только два шага лишних, чтобы достать тут же наваленного хвороста. Я с грустью подъехал к крыльцу; те же самые барбосы и бровки, уже слепые или с перебитыми но- гами, залаяли, поднявши вверх свои волнистые, обвешанные репейниками хвосты. Навстречу вышел старик. Так это он! я тотчас же узнал его; но он согнулся уже вдвое против прежнего. Он узнал меня и приветствовал с тою же знакомою мне улыбкою. Я вошел за ним в комнаты; казалось, все было в них по-прежнему; но я заметил во всем какой-то странный беспорядок, ка- кое-то ощутительное отсутствие чего-то; словом, я ощутил в себе те странные чувства, которые овладевают нами, когда мы вступаем в первый раз в жилище вдовца, которого прежде знали нераздельным с подругою, соп- ровождавшею его всю жизнь. Чувства эти бывают похожи на то, когда видим перед собою без ноги человека, которого всегда знали здоровым. Во всем видно было отсутствие заботливой Пульхерии Ивановны: за столом подали один нож без черенка; блюда уже не были приготовлены с таким искусством. О хозяйстве я не хотел и спросить, боялся даже и взглянуть на хо- зяйственные заведения. Когда мы сели за стол, девка завязала Афанасия Ивановича салфеткою, - и очень хорошо сделала, потому что без того он бы весь халат свой запач- кал соусом. Я старался его чем-нибудь занять и рассказывал ему разные новости; он слушал с тою же улыбкою, но по временам взгляд его был со- вершенно бесчувствен, и мысли в нем не бродили, но исчезали. Часто под- нимал он ложку с кашею и, вместо того чтобы подносить ко рту, подносил к носу; вилку свою, вместо того чтобы воткнуть в кусок цыпленка, он тыкал в графин, и тогда девка, взявши его за руку, наводила на цыпленка. Мы иногда ожидали по несколько минут следующего блюда. Афанасий Иванович уже сам замечал это и говорил: "Что это так долго не несут кушанья?" Но я видел сквозь щель в дверях, что мальчик, разносивший нам блюда, вовсе не думал о том и спал, свесивши голову на скамью. "Вот это то кушанье, - сказал Афанасий Иванович, когда подали нам мнишки со сметаною, - это то кушанье, - продолжал он, и я заметил, что голос его начал дрожать и слеза готовилась выглянуть из его свинцовых глаз, но он собирал все усилия, желая удержать ее. - Это то кушанье, ко- торое по... по... покой... покойни..." - и вдруг брызнул слезами. Рука его упала на тарелку, тарелка опрокинулась, полетела и разбилась, соус залил его всего; он сидел бесчувственно, бесчувственно держал ложку, и слезы, как ручей, как немолчно текущий фонтан, лились, лились ливмя на застилавшую его салфетку. "Боже! - думал я, глядя на него,- пять лет всеистребляющего времени - старик уже бесчувственный, старик, которого жизнь, казалось, ни разу не возмущало ни одно сильное ощущение души, которого вся жизнь, казалось, состояла только из сидения на высоком стуле, из ядения сушеных рыбок и груш, из добродушных рассказов, - и такая долгая, такая жаркая печаль! Что же сильнее над нами: страсть или привычка? Или все сильные порывы, весь вихорь наших желаний и кипящих страстей - есть только следствие на- шего яркого возраста и только по тому одному кажутся глубоки и сокруши- тельны?" Что бы ни было, но в это время мне казались детскими все наши страсти против этой долгой, медленной, почти бесчувственной привычки. Несколько раз силился он выговорить имя покойницы, но на половине слова спокойное и обыкновенное лицо его судорожно исковеркивалось, и плач ди- тяти поражал меня в самое сердце. Нет, это не те слезы, на которые обык-
в начало наверх
новенно так щедры старички, представляющие вам жалкое свое положение и несчастия; это были также не те слезы, которые они роняют за стаканом пуншу; нет! это были слезы, которые текли не спрашиваясь, сами собою, накопляясь от едкости боли уже овладевшего сердца. Он не долго после того жил. Я недавно услышал об его смерти. Странно, однако же, то, что обстоятельства кончины его имели какое-то сходство с кончиною Пульхерии Ивановны. В один день Афанасий Иванович решился нем- ного пройтись по саду. Когда он медленно шел по дорожке с обыкновенною своею беспечностию, вовсе не имея никакой мысли, с ним случилось стран- ное происшествие. Он вдруг услышал, что позади его произнес кто-то до- вольно явственным голосом: "Афанасий Иванович!" Он оборотился, но никого совершенно не было, посмотрел во все стороны, заглянул в кусты - нигде никого. День был тих, и солнце сияло. Он на минуту задумался: лицо его как-то оживилось, и он наконец произнес: "Это Пульхерия Ивановна зовет меня!" Вам, без сомнения, когда-нибудь случалось слышать голос, называющий вас по имени, который простолюдины объясняют тем, что душа стосковалась за человеком и призывает его, и после которого следует неминуемо смерть. Признаюсь, мне всегда был страшен этот таинственный зов. Я помню, что в детстве часто его слышал: иногда вдруг позади меня кто-то явственно про- износил мое имя. День обыкновенно в это время был самый ясный и солнеч- ный; ни один лист в саду на дереве не шевелился, тишина была мертвая, даже кузнечик в это время переставал кричать; ни души в саду; но, приз- наюсь, если бы ночь самая бешеная и бурная, со всем адом стихий, настиг- ла меня одного среди непроходимого леса, я бы не так испугался ее, как этой ужасной тишины среди безоблачного дня. Я обыкновенно тогда бежал с величайшим страхом и занимавшимся дыханием из сада, и тогда только успо- коивался, когда попадался мне навстречу какой-нибудь человек, вид кото- рого изгонял эту страшную сердечную пустыню. Он весь покорился своему душевному убеждению, что Пульхерия Ивановна зовет его; он покорился с волею послушного ребенка, сохнул, кашлял, таял как свечка и наконец угас так, как она, когда уже ничего не осталось, что бы могло поддержать бедное ее пламя. "Положите меня возле Пульхерии Ивановны", - вот все, что произнес он перед своею кончиною. Желание его исполнили и похоронили возле церкви, близ могилы Пульхе- рии Ивановны. Гостей было меньше на похоронах, но простого народа и ни- щих было такое же множество. Домик барский уже сделался вовсе пуст. Предприимчивый приказчик вместе с войтом перетащили в свои избы все ос- тавшиеся старинные вещи и рухлядь, которую не могла утащить ключница. Скоро приехал, неизвестно откуда, какой-то дальний родственник, наслед- ник имения, служивший прежде поручиком, не помню в каком полку, страшный реформатор. Он увидел тотчас величайшее расстройство и упущение в хо- зяйственных делах; все это решился он непременно искоренить, исправить и ввести во всем порядок. Накупил шесть прекрасных английских серпов, при- колотил к каждой избе особенный номер и, наконец, так хорошо распорядил- ся, что имение через шесть месяцев взято было в опеку. Мудрая опека (из одного бывшего заседателя и какого-то штабс-капитана в полинялом мунди- ре) перевела в непродолжительное время всех кур и все яйца. Избы, почти совсем лежавшие на земле, развалились вовсе; мужики распьянствовались и стали большею частию числиться в бегах. Сам же настоящий владетель, ко- торый, впрочем, жил довольно мирно с своею опекою и пил вместе с нею пунш, приезжал очень редко в свою деревню и проживал недолго. Он до сих пор ездит по всем ярмаркам в Малороссии; тщательно осведомляется о ценах на разные большие произведения, продающиеся оптом, как-то: муку, пеньку, мед и прочее, но покупает только небольшие безделушки, как-то: кремешки, гвоздь прочищать трубку и вообще все то, что не превышает всем оптом своим цены одного рубля. Впервые напечатано в сборнике "Миргород", 1835. Примечания: камлот - шерстяная ткань. компанейцы - солдаты и офицеры кавалерийских полков, формировавшихся из добровольцев. лембик - резервуар для перегонки и прочистки водки. войт - сельский староста. ночевки - маленькое корыто. узвар - компот. нечуй - трава. урда - выжимки из маковых зерен. декохт - лечебный отвар. Николай Васильевич Гоголь ВИЙ Как только ударял в Киеве поутру довольно звонкий семинарский коло- кол, висевший у ворот Братского монастыря, то уже со всего города спеши- ли толпами школьники и бурсаки. Грамматики, риторы, философы и богосло- вы, с тетрадями под мышкой, брели в класс. Грамматики были еще очень ма- лы; идя, толкали друг друга и бранились между собою самым тоненьким дис- кантом; они были все почти в изодранных или запачканных платьях, и кар- маны их вечно были наполнены всякою дрянью; как-то: бабками, свистелка- ми, сделанными из перышек, недоеденным пирогом, а иногда даже и ма- ленькими воробьенками, из которых один, вдруг чиликнув среди необыкно- венной тишины в классе, доставлял своему патрону порядочные пали в обе руки, а иногда и вишневые розги. Риторы шли солиднее: платья у них были часто совершенно целы, но зато на лице всегда почти бывало какое-нибудь украшение в виде риторического тропа: или один глаз уходил под самый лоб, или вместо губы целый пузырь, или какая-нибудь другая примета; эти говорили и божились между собою тенором. Философы целою октавою брали ниже: в карманах их, кроме крепких табачных корешков, ничего не было. Запасов они не делали никаких и все, что попадалось, съедали тогда же; от них слышалась трубка и горелка иногда так далеко, что проходивший ми- мо ремесленник долго еще, остановившись, нюхал, как гончая собака, воз- дух. Рынок в это время обыкновенно только что начинал шевелиться, и тор- говки с бубликами, булками, арбузными семечками и маковниками дергали наподхват за полы тех, у которых полы были из тонкого сукна или ка- кой-нибудь бумажной материи. - Паничи! паничи! сюды! сюды! - говорили они со всех сторон. - Ось бублики, маковники, вертычки, буханци хороши! ей-богу, хороши! на меду! сама пекла! Другая, подняв что-то длинное, скрученное из теста, кричала: - Ось сусулька! паничи, купите сусульку! - Не покупайте у этой ничего: смотрите, какая она скверная - и нос нехороший, и руки нечистые... Но философов и богословов они боялись задевать, потому что философы и богословы всегда любили брать только на пробу и притом целою горстью По приходе в семинарию вся толпа размещалась по классам, находившимся в низеньких, довольно, однако же, просторных комнатах с небольшими окна- ми, с широкими дверьми и запачканными скамьями. Класс наполнялся вдруг разноголосными жужжаниями: авдиторы выслушивали своих учеников; звонкий дискант грамматика попадал как раз в звон стекла, вставленного в ма- ленькие окна, и стекло отвечало почти тем же звуком; в углу гудел ритор, которого рот и толстые губы должны бы принадлежать, по крайней мере, фи- лософии. Он гудел басом, и только слышно было издали: бу, бу, бу, бу... Авдиторы, слушая урок, смотрели одним глазом под скамью, где из кармана подчиненного бурсака выглядывала булка, или вареник, или семена из тыкв. Когда вся эта ученая толпа успевала приходить несколько ранее или когда знали, что профессора будут позже обыкновенного, тогда, со всеоб- щего согласия, замышляли бой, и в этом бою должны были участвовать все, даже и цензора, обязанные смотреть за порядком и нравственностию всего учащегося сословия. Два богослова обыкновенно решали, как происходить битве: каждый ли класс должен стоять за себя особенно или все должны разделиться на две половины: на бурсу и семинарию. Во всяком случае, грамматики начинали прежде всех, и как только вмешивались риторы, они уже бежали прочь и становились на возвышениях наблюдать битву. Потом вступала философия с черными длинными усами, а наконец и богословия, в ужасных шароварах и с претолстыми шеями. Обыкновенно оканчивалось тем, что богословия побивала всех, и философия, почесывая бока, была теснима в класс и помещалась отдыхать на скамьях. Профессор, входивший в класс и участвовавший когда-то сам в подобных боях, в одну минуту, по разгорев- шимся лицам своих слушателей, узнавал, что бой был недурен, и в то вре- мя, когда он сек розгами по пальцам риторику, в другом классе другой профессор отделывал деревянными лопатками по рукам философию. С богосло- вами же было поступаемо совершенно другим образом: им, по выражению про- фессора богословия, отсыпалось по мерке крупного гороху, что состояло в коротеньких кожаных канчуках. В торжественные-дни и праздники семинаристы и бурсаки отправлялись по домам с вертепами. Иногда разыгрывали комедию, и в таком случае всегда отличался какой-нибудь богослов, ростом мало чем пониже киевской коло- кольни, представлявший Иродиаду или Пентефрию, супругу египетского ца- редворца. В награду получали они кусок полотна, или мешок проса, или по- ловину вареного гуся и тому подобное. Весь этот ученый народ, как семинария, так и бурса, которые питали какую-то наследственную неприязнь между собою, был чрезвычайно беден на средства к прокормлению и притом необыкновенно прожорлив; так что сосчи- тать, сколько каждый из них уписывал за вечерею галушек, было бы совер- шенно невозможное дело; и потому доброхотные пожертвования зажиточных владельцев не могли быть достаточны. Тогда сенат, состоявший из филосо- фов и богословов, отправлял грамматиков и риторов под предводительством одного философа, - а иногда присоединялся и сам, - с мешками на плечах опустошать чужие огороды. И в бурсе появлялась каша из тыкв. Сенаторы столько объедались арбузов и дынь, что на другой день авдиторы слышали от них вместо одного два урока: один происходил из уст, другой ворчал в сенаторском желудке. Бурса и семинария носили какие-то длинные подобия сюртуков, простиравшихся по сие время: слово техническое, означавшее - далее пяток. Самое торжественное для семинарии событие было вакансии - время с ию- ня месяца, когда обыкновенно бурса распускалась по домам. Тогда всю большую дорогу усеивали грамматики, философы и богословы. Кто не имел своего приюта, тот отправлялся к кому-нибудь из товарищей. Философы и богословы отправлялись на кондиции, то есть брались учить или приготов- лять детей людей зажиточных, и получали за то в год новые сапоги, а иногда и на сюртук. Вся ватага эта тянулась вместе целым табором; варила себе кашу и ночевала в поле. Каждый тащил за собою мешок, в котором на- ходилась одна рубашка и пара онуч. Богословы особенно были бережливы и аккуратны: для того чтобы не износить сапогов, они скидали их, вешали на палки и несли на плечах, особенно когда была грязь. Тогда они, засучив шаровары по колени, бесстрашно разбрызгивали своими ногами лужи. Как только завидывали в стороне хутор, тотчас сворочали с большой дороги и, приблизившись к хате, выстроенной поопрятнее других, становились перед окнами в ряд и во весь рот начинали петь кант. Хозяин хаты, какой-нибудь старый козак-поселянин, долго их слушал, подпершись обеими руками, потом рыдал прегорько и говорил, обращаясь к своей жене: "Жинко! то, что поют школяры, должно быть очень разумное; вынеси им сала и что-нибудь такого, что у нас есть!" И целая миска вареников валилась в мешок. Порядочный кус сала, несколько паляниц, а иногда и связанная курица помещались вместе. Подкрепившись таким запасом грамматики, риторы, философы и бо- гословы опять продолжали путь. Чем далее, однако же, шли они, тем более уменьшалась толпа их. Все почти разбродились по домам, и оставались те, которые имели родительские гнезда далее других. Один раз во время подобного странствования три бурсака своротили с большой дороги в сторону, с тем чтобы в первом попавшемся хуторе запас- тись провиантом, потому что мешок у них давно уже был пуст. Это были: богослов Халява, философ Хома Брут и ритор Тиберий Горобець. Богослов был рослый, плечистый мужчина и имел чрезвычайно странный нрав: все, что ни лежало, бывало, возле него, он непременно украдет. В другом случае характер его был чрезвычайно мрачен, и когда напивался он пьян, то прятался в бурьяне, и семинарии стоило большого труда его сыс- кать там. Философ Хома Брут был нрава веселого. Любил очень лежать и курить люльку. Если же пил, то непременно нанимал музыкантов и отплясывал тро- пака. Он часто пробовал крупного гороху, но совершенно с философическим равнодушием, - говоря, что чему быть, того не миновать. Ритор Тиберий Горобець еще не имел права носить усов, пить горелки и курить люльки. Он носил только оселедец, и потому характер его в то вре- мя еще мало развился; но, судя по большим шишкам на лбу, с которыми он часто являлся в класс, можно было предположить, что из него будет хоро-
в начало наверх
ший воин. Богослов Халява и философ Хома часто дирали его за чуб в знак своего покровительства и употребляли в качестве депутата. Был уже вечер, когда они своротили с большой дороги. Солнце только что село, и дневная теплота оставалась еще в воздухе. Богослов и философ шли молча, куря люльки; ритор Тиберий Горобець сбивал палкою головки с будяков, росших по краям дороги. Дорога шла между разбросанными группами дубов и орешника, покрывавшими луг. Отлогости и небольшие горы, зеленые и круглые, как куполы, иногда перемежевывали равнину. Показавшаяся в двух местах нива с вызревавшим житом давала знать, что скоро должна поя- виться какая-нибудь деревня. Но уже более часу, как они минули хлебные полосы, а между тем им не попадалось никакого жилья. Сумерки уже совсем омрачили небо, и только на западе бледнел остаток алого сияния. - Что за черт! - сказал философ Хома Брут, - сдавалось совершенно, как будто сейчас будет хутор. Богослов помолчал, поглядел по окрестностям, потом опять взял в рот свою люльку, и все продолжали путь. - Ей-богу! - сказал, опять остановившись, философ. - Ни чертова кула- ка не видно. - А может быть, далее и попадется какой-нибудь хутор, - сказал богос- лов, не выпуская люльки. Но между тем уже была ночь, и ночь довольно темная. Небольшие тучи усилили мрачность, и, судя по всем приметам, нельзя было ожидать ни звезд, ни месяца. Бурсаки заметили, что они сбились с пути и давно шли не по дороге. Философ, пошаривши ногами во все стороны, сказал наконец отрывисто: - А где же дорога? Богослов помолчал и, надумавшись, примолвил: - Да, ночь темная. Ритор отошел в сторону и старался ползком нащупать дорогу, но руки его попадали только в лисьи норы. Везде была одна степь, по которой, ка- залось, никто не ездил. Путешественники еще сделали усилие пройти нес- колько вперед, но везде была та же дичь. Философ попробовал переклик- нуться, но голос его совершенно заглох по сторонам и не встретил никако- го ответа. Несколько спустя только послышалось слабое стенание, похожее на волчий вой. - Вишь, что тут делать? - сказал философ. - А что? оставаться и заночевать в поле! - сказал богослов и полез в карман достать огниво и закурить снова свою люльку. Но философ не мог согласиться на это. Он всегда имел обыкновение упрятать на ночь полпудо- вую краюху хлеба и фунта четыре сала и чувствовал на этот раз в желудке своем какое-то несносное одиночество. Притом, несмотря на веселый нрав свой, философ боялся несколько волков. - Нет, Халява, не можно, - сказал он. - Как же, не подкрепив себя ни- чем, растянуться и лечь так, как собаке ? Попробуем еще; может быть, набредем на какое-нибудь жилье и хоть чарку горелки удастся выпить из ночь. При слове "горелка" богослов сплюнул в сторону и примолвил: - Оно конечно, в поле оставаться нечего. Бурсаки пошли вперед, и, к величайшей радости их, в отдалении почу- дился лай. Прислушавшись, с которой стороны, они отправились бодрее и, немного пройдя, увидели огонек. - Хутор! ей-богу, хутор! - сказал философ. Предположения его не обманули: через несколько времени они свидели, точно, небольшой хуторок, состоявший из двух только хат, находившихся в одном и том же дворе. В окнах светился огонь. Десяток сливных дерев тор- чало под тыном. Взглянувши в сквозные дощатые ворота, бурсаки увидели двор, установленный чумацкими возами. Звезды кое-где глянули в это время на небе. - Смотрите же, братцы, не отставать! во что бы то ни было, а добыть ночлега! Три ученые мужа яростно ударили в ворота и закричали: - Отвори! Дверь в одной хате заскрыпела, и минуту спустя бурсаки увидели перед собою старуху в нагольном тулупе. - Кто там? - закричала она, глухо кашляя. - Пусти, бабуся, переночевать. Сбились с дороги. Так в поле скверно, как в голодном брюхе. - А что вы за народ? - Да народ необидчивый: богослов Халява, философ Брут и ритор Горо- бець. - Не можно, - проворчала старуха, - у меня народу полон двор, и все углы в хате заняты. Куды я вас дену? Да еще всё какой рослый и здоровый народ! Да у меня и хата развалится, когда помещу таких. Я знаю этих фи- лософов и богословов. Если таких пьяниц начнешь принимать, то и двора скоро не будет. Пошли! пошли! Тут вам нет места. - Умилосердись, бабуся! Как же можно, чтобы христианские души пропали ни за что ни про что? Где хочешь помести нас. И если мы что-нибудь, как-нибудь того или какое другое что сделаем, - то пусть нам и руки от- сохнут, и такое будет, что бог один знает. Вот что! Старуха, казалось, немного смягчилась. - Хорошо, - сказала она, как бы размышляя, - я впущу вас; только по- ложу всех в разных местах: а то у меня не будет спокойно на сердце, ког- да будете лежать вместе. - На то твоя воля; не будем прекословить, - отвечали бурсаки. Ворота заскрыпели, и они вошли во двор. - А что, бабуся, - сказал философ, идя за старухой, - если бы так, как говорят... ей-богу, в животе как будто кто колесами стал ездить. С самого утра вот хоть бы щепка была во рту. - Вишь, чего захотел! - сказала старуха. - Нет у меня, нет ничего та- кого, и печь не топилась сегодня. - А мы бы уже за все это, - продолжал философ, - расплатились бы завтра как следует - чистоганом. Да, - продолжал он тихо, - черта с два получишь ты что-нибудь! - Ступайте, ступайте! и будьте довольны тем, что дают вам. Вот черт принес какие нежных паничей! Философ Хома пришел в совершенное уныние от таких слов. Но вдруг нос его почувствовал запах сушеной рыбы. Он глянул на шаровары богослова, шедшего с ним рядом, и увидел, что из кармана его торчал преогромный ры- бий хвост: богослов уже успел подтибрить с воза целого карася. И так как он это производил не из какой-нибудь корысти, но единственно по привыч- ке, и, позабывши совершенно о своем карасе, уже разглядывал, что бы та- кое стянуть другое, не имея намерения пропустить даже изломанного коле- са, - то философ Хома запустил руку в его карман, как в свой собствен- ный, и вытащил карася. Старуха разместила бурсаков: ритора положила в хате, богослова запер- ла в пустую комору, философу отвела тоже пустой овечий хлев. Философ, оставшись один, в одну минуту съел карася, осмотрел плетеные стены хлева, толкнул ногою в морду просунувшуюся из другого хлева любо- пытную свинью и поворотился на другой бок, чтобы заснуть мертвецки. Вдруг низенькая дверь отворилась, и старуха, нагнувшись, вошла в хлев. - А что, бабуся, чего тебе нужно? - сказал философ. Но старуха шла прямо к нему с распростертыми руками. "Эге-гм! - подумал философ. - Только нет, голубушка! устарела". Он отодвинулся немного подальше, но старуха, без церемонии, опять подошла к нему. - Слушай, бабуся! - сказал философ, - теперь пост; а я такой человек, что и за тысячу золотых не захочу оскоромиться. Но старуха раздвигала руки и ловила его, не говоря ни слова. Философу сделалось страшно, особливо когда он заметил, что глаза ее сверкнули каким-то необыкновенным блеском. - Бабуся! что ты? Ступай, ступай себе с богом! - закричал он. Но старуха не говорила ни слова и хватала его руками. Он вскочил на ноги, с намерением бежать, но старуха стала в дверях и вперила на него сверкающие глаза и снова начала подходить к нему. Философ хотел оттолкнуть ее руками, но, к удивлению, заметил, что ру- ки его не могут приподняться, ноги не двигались; и он с ужасом увидел, что даже голос не звучал из уст его: слова без звука шевелились на гу- бах. Он слышал только, как билось его сердце; он видел, как старуха по- дошла к нему, сложила ему руки, нагнула ему голову, вскочила с быстротою кошки к нему на спину, ударила его метлой по боку, и он, подпрыгивая, как верховой конь, понес ее на плечах своих. Все это случилось так быст- ро, что философ едва мог опомниться и схватил обеими руками себя за ко- лени, желая удержать ноги; но они, к величайшему изумлению его, подыма- лись против воли и производили скачки быстрее черкесского бегуна. Когда уже минули они хутор и перед ними открылась ровная лощина, а в стороне потянулся черный, как уголь, лес, тогда только сказал он сам в себе: "Эге,да это ведьма". Обращенный месячный серп светлел на небе. Робкое полночное сияние, как сквозное покрывало, ложилось легко и дымилось на земле. Леса, луга, небо, долины - все, казалось, как будто спало с открытыми глазами. Ветер хоть бы раз вспорхнул где-нибудь. В ночной свежести было что-то влаж- но-теплое. Тени от дерев и кустов, как кометы, острыми клинами падали на отлогую равнину. Такая была ночь, когда философ Хома Брут скакал с непо- нятным всадником на спине. Он чувствовал какое-то томительное, неприят- ное и вместе сладкое чувство, подступавшее к его сердцу. Он опустил го- лову вниз и видел, что трава, бывшая почти под ногами его, казалось, росла глубоко и далеко и что сверх ее находилась прозрачная, как горный ключ, вода, и трава казалась дном какого-то светлого, прозрачного до са- мой глубины моря; по крайней мере, он видел ясно, как он отражался в нем вместе с сидевшею на спине старухою. Он видел, как вместо месяца светило там какое-то солнце; он слышал, как голубые колокольчики, наклоняя свои головки, звенели. Он видел, как из-за осоки выплывала русалка, мелькала спина и нога, выпуклая, упругая, вся созданная из блеска и трепета. Она оборотилась к нему - и вот ее лицо, с глазами светлыми, сверкающими, острыми, с пеньем вторгавшимися в душу, уже приближалось к нему, уже бы- ло на поверхности и, задрожав сверкающим смехом, удалялось, - и вот она опрокинулась на спину, и облачные перси ее, матовые, как фарфор, не пок- рытый глазурью, просвечивали пред солнцем по краям своей белой, эласти- чески-нежной окружности. Вода в виде маленьких пузырьков, как бисер, об- сыпала их. Она вся дрожит и смеется в воде... Видит ли он это или не видит? Наяву ли это или снится? Но там что? Ветер или музыка: звенит, звенит, и вьется, и подступает, и вонзается в душу какою-то нестерпимою трелью... "Что это?" - думал философ Хома Брут, глядя вниз, несясь во всю прыть. Пот катился с него градом. Он чувствовал бесовски сладкое чувство, он чувствовал какое-то пронзающее, какое-то томительно-страшное наслаждение. Ему часто казалось, как будто сердца уже вовсе не было у него, и он со страхом хватался за него рукою. Изнеможденный, растерян- ный, он начал припоминать все, какие только знал, молитвы. Он перебирал все заклятья против духов - и вдруг почувствовал какое-то освежение; чувствовал, что шаг его начинал становиться ленивее, ведьма как-то сла- бее держалась на спине его. Густая трава касалась его, и уже он не видел в ней ничего необыкновенного. Светлый серп светил на небе. "Хорошо же!" - подумал про себя философ Хома и начал почти вслух про- износить заклятия. Наконец с быстротою молнии выпрыгнул из-под старухи и вскочил, в свою очередь, к ней на спину. Старуха мелким, дробным шагом побежала так быстро, что всадник едва мог переводить дух свой. Земля чуть мелькала под ним. Все было ясно при месячном, хотя и неполном све- те. Долины были гладки, но все от быстроты мелькало неясно и сбивчиво в его глазах. Он схватил лежавшее на дороге полено и начал им со всех сил колотить старуху. Дикие вопли издала она; сначала были они сердиты и уг- рожающи, потом становились слабее, приятнее, чаще, и потом уже тихо, ед- ва звенели, как тонкие серебряные колокольчики, и заронялись ему в душу; и невольно мелькнула в голове мысль: точно ли это старуха? "Ох, не могу больше!" - произнесла она в изнеможении и упала на землю. Он стал на ноги и посмотрел ей в очи: рассвет загорался, и блестели золотые главы вдали киевских церквей. Перед ним лежала красавица, с растрепанною роскошною косою, с длинными, как стрелы, ресницами. Бес- чувственно отбросила она на обе стороны белые нагие руки и стонала, воз- ведя кверху очи, полные слез. Затрепетал, как древесный лист, Хома: жалость и какое-то странное волнение и робость, неведомые ему самому, овладели им; он пустился бе- жать во весь дух. Дорогой билось беспокойно его сердце, и никак не мог он истолковать себе, что за странное, новое чувство им овладело. Он уже не хотел более идти на хутора и спешил в Киев, раздумывая всю дорогу о таком непонятном происшествии. Бурсаков почти никого не было в городе: все разбрелись по хуторам, или на кондиции, или просто без всяких кондиций, потому что по хуторам малороссийским можно есть галушки, сыр, сметану и вареники величиною в шляпу, не заплатив гроша денег. Большая разъехавшаяся хата, в которой помещалась бурса, была решительно пуста, и сколько философ ни шарил во
в начало наверх
всех углах и даже ощупал все дыры и западни в крыше, но нигде не отыскал ни куска сала или, по крайней мере, старого книша, что, по обыкновению, запрятываемо было бурсаками. Однако же философ скоро сыскался, как поправить своему горю: он про- шел, посвистывая, раза три по рынку, перемигнулся на самом конце с ка- кою-то молодою вдовою в желтом очипке, продававшею ленты, ружейную дробь и колеса, - и был того же дня накормлен пшеничными варениками, курице ю... и, словом, перечесть нельзя, что у него было за столом, накрытым в маленьком глиняном домике среди вишневого садика. Того же самого вечера видели философа в корчме: он лежал на лавке, покуривая, по обыкновению своему, люльку, и при всех бросил жиду-корчмарю ползолотой. Перед ним стояла кружка. Он глядел на приходивших и уходивших хладнокровно-до- вольными глазами и вовсе уже не думал о своем необыкновенном происшест- вии. Между тем распространились везде слухи, что дочь одного из богатейших сотников, которого хутор находился в пятидесяти верстах от Киева, возв- ратилась в один день с прогулки вся избитая, едва имевшая силы добресть до отцовского дома, находится при смерти и перед смертным часом изъявила желание, чтобы отходную по ней и молитвы в продолжение трех дней после смерти читал один из киевских семинаристов: Хома Брут. Об этом философ узнал от самого ректора, который нарочно призывал его в свою комнату и объявил, чтобы он без всякого отлагательства спешил в дорогу, что имени- тый сотник прислал за ним нарочно людей и возок. Философ вздрогнул по какому-то безотчетному чувству, которого он сам не мог растолковать себе. Темное предчувствие говорило ему, что ждет его что-то недоброе. Сам не зная почему, объявил он напрямик, что не поедет. - Послушай, domine Хома! - сказал ректор (он в некоторых случаях объяснялся очень вежливо с своими подчиненными), - тебя никакой черт и не спрашивает о том, хочешь ли ты ехать или не хочешь. Я тебе скажу только то, что если ты еще будешь показывать свою рысь да мудрствовать, то прикажу тебя по спине и по прочему так отстегать молодым березняком, что и в баню не нужно будет ходить. Философ, почесывая слегка за умом, вышел, не говоря ни слова, распо- лагая при первом удобном случае возложить надежду на свои ноги. В раз- думье сходил он с крутой лестницы, приводившей на двор, обсаженный топо- лями, и на минуту остановился, услышавши довольно явственно голос ректо- ра, дававшего приказания своему ключнику и еще кому-то, вероятно, одному из посланных за ним от сотника. - Благодари пана за крупу и яйца, - говорил ректор, - и скажи, что как только будут готовы те книги о которых он пишет, то я тотчас пришлю. Я отдал их уже переписывать писцу. Да не забудь, мой голубе, прибавить пану, что на хуторе у них, я знаю, водится хорошая рыба, и особенно осетрина, то при случае прислал бы: здесь на базарах и нехороша и доро- га. А ты, Явтух, дай молодцам по чарке горелки. Да философа привязать, а не то как раз удерет. "Вишь, чертов сын! - подумал про себя философ, - пронюхал, длинноно- гий вьюн!" Он сошел вниз и увидел кибитку, которую принял было сначала за хлеб- ный овин на колесах. В самом деле, она была так же глубока, как печь, в которой обжигают кирпичи. Это был обыкновенный краковский экипаж, в ка- ком жиды полсотнею отправляются вместе с товарами во все города, где только слышит их нос ярмарку. Его ожидало человек шесть здоровых и креп- ких козаков, уже несколько пожилых. Свитки из тонкого сукна с кистями показывали, что они принадлежали довольно значительному и богатому вла- дельцу. Небольшие рубцы говорили, что они бывали когда-то на войне не без славы. "Что ж делать? Чему быть, тому не миновать!" - подумал про себя фило- соф и, обратившись к козакам, произнес громко: - Здравствуйте, братья-товарищи! - Будь здоров, пан философ! - отвечали некоторые из козаков. - Так вот это мне приходится сидеть вместе с вами? А брика знатная! - продолжал он, влезая. - Тут бы только нанять музыкантов, то и танцевать можно. - Да, соразмерный экипаж! - сказал один из козаков, садясь на облучок сам-друг с кучером, завязавшим голову тряпицею вместо шапки, которую он успел оставить в шинке. Другие пять вместе с философом полезли в углуб- ление и расположились на мешках, наполненных разною закупкою, сделанною в городе. - Любопытно бы знать, - сказал философ, - если бы, примером, эту бри- ку нагрузить каким-нибудь товаром - положим, солью или железными клина- ми: сколько потребовалось бы тогда коней? - Да, - сказал, помолчав, сидевший на облучке козак, - достаточное бы число потребовалось коней. После такого удовлетворительного ответа козак почитал себя вправе молчать во всю дорогу. Философу чрезвычайно хотелось узнать обстоятельнее: кто таков был этот сотник, каков его нрав, что слышно о его дочке, которая таким нео- быкновенным образом возвратилась домой и находилась при смерти и которой история связалась теперь с его собственною, как у них и что делается в доме? Он обращался к ним с вопросами; но козаки, верно, были тоже фило- софы, потому что в ответ на это молчали и курили люльки, лежа на мешках. Один только из них обратился к сидевшему на козлах вознице с коротеньким приказанием: "Смотри, Оверко, ты старый разиня; как будешь подъезжать к шинку, что на Чухрайловской дороге, то не позабудь остановиться и разбу- дить меня и других молодцов, если кому случится заснуть". После этого он заснул довольно громко. Впрочем, эти наставления были совершенно напрас- ны, потому что едва только приблизилась исполинская брика к шинку на Чухрайловской дороге, как все в один голос закричали: "Стой!" Притом ло- шади Оверка были так уже приучены, что останавливались сами перед каждым шинком. Несмотря на жаркий июльский день, все вышли из брики, отправи- лись в низенькую запачканную комнату, где жид-корчмарь с знаками радости бросился принимать своих старых знакомых. Жид принес под полою несколько колбас из свинины и, положивши на стол, тотчас отворотился от этого зап- рещенного талмудом плода. Все уселись вокруг стола. Глиняные кружки по- казались пред каждым из гостей. Философ Хома должен был участвовать в общей пирушке. И так как малороссияне, когда подгуляют, непременно нач- нут целоваться или плакать, то скоро вся изба наполнилась лобызаниями: "А ну, Спирид, почеломкаемся !" - "Иди сюда, Дорош, я обниму тебя!" Один козак, бывший постарее всех других, с седыми усами, подставивши руку под щеку, начал рыдать от души о том, что у него нет ни отца, ни матери и что он остался одним-один на свете. Другой был большой резонер и беспрестанно утешал его, говоря: "Не плачь, ей-богу не плачь! что ж тут... уж бог знает как и что такое". Один, по имени Дорош, сделался чрезвычайно любопытен и, оборотившись к философу Хоме, беспрестанно спрашивал его: - Я хотел бы знать, чему у вас в бурсе учат: тому ли самому, что и дьяк читает в церкви, или чему другому? - Не спрашивай! - говорил протяжно резонер, - пусть его там будет, как было. Бог уж знает, как нужно; бог все знает. - Нет, я хочу знать, - говорил Дорош, - что там написано в тех книж- ках. Может быть, совсем другое, чем у дьяка. - О, боже мой, боже мой! - говорил этот почтенный наставник. - И на что такое говорить? Так уж воля божия положила. Уже что бог дал, того не можно переменить. - Я хочу знать все, что ни написано. Я пойду в бурсу, ей-богу, пойду! Что ты думаешь, я не выучусь? Всему выучусь, всему! - О, боже ж мой, боже мой!.. - говорил утешитель и спустил свою голо- ву на стол, потому что совершенно был не в силах держать ее долее на плечах. Прочие козаки толковали о панах и о том, отчего на небе светит месяц. Философ Хома, увидя такое расположение голов, решился воспользоваться и улизнуть. Он сначала обратился к седовласому козаку, грустившему об отце и матери: - Что ж ты, дядько, расплакался, - сказал он, - я сам сирота! Отпус- тите меня, ребята.. на волю! На что я вам! - Пустим его на волю! - отозвались некоторые. - Ведь он сирота. Пусть себе идет, куда хочет. - О, боже ж мой, боже мой! - произнес утешитель, подняв свою голову. - Отпустите его! Пусть идет себе! И козаки уже хотели сами вывесть его в чистое поле, но тот, который показал свое любопытство, остановил их, сказавши: - Не трогайте: я хочу с ним поговорить о бурсе. Я сам пойду в бурс у... Впрочем, вряд ли бы этот побег мог совершиться, потому что когда фи- лософ вздумал подняться из-за стола, то ноги его сделались как будто де- ревянными и дверей в комнате начало представляться ему такое множество, что вряд ли бы он отыскал настоящую. Только ввечеру вся эта компания вспомнила, что нужно отправляться да- лее в дорогу. Взмостившись в брику, они потянулись, погоняя лошадей и напевая песню, которой слова и смысл вряд ли бы кто разобрал. Проколе- сивши большую половину ночи, беспрестанно сбиваясь с дороги, выученной наизусть, они наконец спустились с крутой горы в долину, и философ заме- тил по сторонам тянувшийся частокол, или плетень, с низенькими деревьями и выказывавшимися из-за них крышами. Это было большое селение, принадле- жавшее сотнику. Уже было далеко за полночь; небеса были темны, и ма- ленькие звездочки мелькали кое-где. Ни в одной хате не видно было огня. Они взъехали, в сопровождении собачьего лая, на двор. С обеих сторон бы- ли заметны крытые соломою сараи и домики. Один из них, находившийся как раз посередине против ворот, был более других и служил, как казалось, пребыванием сотника. Брика остановилась перед небольшим подобием сарая, и путешественники наши отправились спать. Философ хотел, однако же, нес- колько обсмотреть снаружи панские хоромы; но как он ни пялил свои глаза, ничто не могло означиться в ясном виде: вместо дома представлялся ему медведь; из трубы делался ректор. Философ махнул рукою и пошел спать. Когда проснулся философ, то весь дом был в движении: в ночь умерла панночка. Слуги бегали впопыхах взад и вперед. Старухи некоторые плака- ли. Толпа любопытных глядела сквозь забор на панский двор, как будто бы могла что-нибудь увидеть. Философ начал на досуге осматривать те места, которые он не мог разг- лядеть ночью. Панский дом был низенькое небольшое строение, какие обык- новенно строились в старину в Малороссии. Он был покрыт соломою. Ма- ленький, острый и высокий фронтон с окошком, похожим на поднятый кверху глаз, был весь измалеван голубыми и желтыми цветами и красными полумеся- цами. Он был утвержден на дубовых столбиках, до половины круглых и снизу шестигранных, с вычурною обточкою вверху. Под этим фронтоном находилось небольшое крылечко со скамейками по обеим сторонам. С боков дома были навесы на таких же столбиках, инде витых. Высокая груша с пирамидальною верхушкою и трепещущими листьями зеленела перед домом. Несколько амбаров в два ряда стояли среди двора, образуя род широкой улицы, ведшей к дому. За амбарами, к самым воротам, стояли треугольниками два погреба, один напротив другого, крытые также соломою. Треугольная стена каждого из них была снабжена низенькою дверью и размалевана разными изображениями. На одной из них нарисован был сидящий на бочке козак, державший над головою кружку с надписью: "Все выпью". На другой фляжка, сулеи и по сторонам, для красоты, лошадь, стоявшая вверх ногами, трубка, бубны и надпись: "Вино - козацкая потеха". Из чердака одного из сараев выглядывал сквозь огромное слуховое окно барабан и медные трубы. У ворот стояли две пушки. Все показывало, что хозяин дома любил повеселиться и двор часто оглашали пиршественные клики. За воротами находились две ветряные мельницы. Поза- ди дома шли сады; и сквозь верхушки дерев видны были одни только темные шляпки труб скрывавшихся в зеленой гуще хат. Все селение помещалось на широком и ровном уступе горы. С северной стороны все заслоняла крутая гора и подошвою своею оканчивалась у самого двора. При взгляде на нее снизу она казалась еще круче, и на высокой верхушке ее торчали кое-где неправильные стебли тощего бурьяна и чернели на светлом небе. Обнаженный глинистый вид ее навевал какое-то уныние. Она была вся изрыта дождевыми промоинами и проточинами. На крутом косогоре ее в двух местах торчали две хаты; над одною из них раскидывала ветви широкая яблоня, подпертая у корня небольшими кольями с насыпною землей. Яблоки, сбиваемые ветром, скатывались в самый панский двор. С вершины вилась по всей горе дорога и, опустившись, шла мимо двора в селенье. Когда философ измерил страшную круть ее и вспомнил вчерашнее путешествие, то решил, что или у пана были слишком умные лошади, или у козаков слишком крепкие головы, когда и в хмельном чаду умели не полететь вверх ногами вместе с неизмеримой брикою и багажом. Философ стоял на высшем в дворе месте, и когда оборотился и глянул в противоположную сторону, ему представился совершенно другой вид. Селение вместе с отлогостью скатывалось на равнину. Необозримые лу- га открывались на далекое пространство; яркая зелень их темнела по мере отдаления, и целые ряды селений синели вдали, хотя расстояние их было более нежели на двадцать верст. С правой стороны этих лугов тянулись го- ры, и чуть заметною вдали полосою горел и темнел Днепр.
в начало наверх
- Эх, славное место! - сказал философ. - Вот тут бы жить, ловить рыбу в Днепре и в прудах, охотиться с тенетами или с ружьем за стрепетами и крольшнепами! Впрочем, я думаю, и дроф немало в этих лугах. Фруктов же можно насушить и продать в город множество или, еще лучше, выкурить из них водку; потому что водка из фруктов ни с каким пенником не сравнится. Да не мешает подумать и о том, как бы улизнуть отсюда. Он приметил за плетнем маленькую дорожку, совершенно закрытую разрос- шимся бурьяном. Он поставил машинально на нее ногу, думая наперед только прогуляться, а потом тихомолком, промеж хат, да и махнуть в поле, как внезапно почувствовал на своем плече довольно крепкую руку. Позади его стоял тот самый старый козак, который вчера так горько со- болезновал о смерти отца и матери и о своем одиночестве. - Напрасно ты думаешь, пан философ, улепетнуть из хутора! - говорил он. - Тут не такое заведение, чтобы можно было убежать; да и дороги для пешехода плохи. А ступай лучше к пану: он ожидает тебя давно в светлице. - Пойдем! Что ж... Я с удовольствием, - сказал философ и отправился вслед за козаком. Сотник, уже престарелый, с седыми усами и с выражением мрачной грус- ти, сидел перед столом в светлице, подперши обеими руками голову. Ему было около пятидесяти лет; но глубокое уныние на лице и какой-то блед- но-тощий цвет показывали, что душа его была убита и разрушена вдруг, в одну минуту, и вся прежняя веселость и шумная жизнь исчезла навеки. Ког- да взошел Хома вместе с старым козаком, он отнял одну руку и слегка кив- нул головою на низкий их поклон. Хома и козак почтительно остановились у дверей. - Кто ты, и откудова, и какого звания, добрый человек? - сказал сот- ник ни ласково, ни сурово. - Из бурсаков, философ Хома Брут. - А кто был твой отец? - Не знаю, вельможный пан. - А мать твоя? - И матери не знаю. По здравому рассуждению, конечно, была мать; но кто она, и откуда, и когда жила - ей-богу, добродию, не знаю. Сотник помолчал и, казалось, минуту оставался в задумчивости. - Как же ты познакомился с моею дочкою? - Не знакомился, вельможный пан, ей-богу, не знакомился. Еще никакого дела с панночками не имел, сколько ни живу на свете. Цур им, чтобы не сказать непристойного. - Отчего же она не другому кому, а тебе именно назначила читать? Философ пожал плечами: - Бог его знает, как это растолковать. Известное уже дело, что панам подчас захочется такого,чего и самый наиграмотнейший человек не разбе- рет; и пословица говорит: "Скачи, враже, як пан каже!" - Да не врешь ли ты, пан философ? - Вот на этом самом месте пусть громом так и хлопнет, если лгу. - Если бы только минуточкой долее прожила ты, - грустно сказал сот- ник, - то, верно бы, я узнал все. "Никому не давай читать по мне, но пошли, тату, сей же час в Киевскую семинарию и привези бурсака Хому Бру- та. Пусть три ночи молится по грешной душе моей. Он знает..." А что та- кое знает, я уже не услышал. Она, голубонька, только и могла сказать, и умерла. Ты, добрый человек, верно, известен святою жизнию своею и богоу- годными делами, и она, может быть, наслышалась о тебе. - Кто? я? - сказал бурсак, отступивши от изумления. - Я святой жизни? - произнес он, посмотрев прямо в глаза сотнику. - Бог с вами, пан! Что вы это говорите! да я, хоть оно непристойно сказать, ходил к булочнице против самого страстного четверга. - Ну... верно, уже недаром так назначено. Ты должен с сего же дня на- чать свое дело. - Я бы сказал на это вашей милости... оно, конечно, всякий человек, вразумленный Святому писанию, может по соразмерности... только сюда при- личнее бы требовалось дьякона или, по крайней мене, дьяка. Они народ толковый и знают, как все это уже делается, а я... Да у меня и голос не такой, и сам я - черт знает что. Никакого виду с меня нет. - Уж как ты себе хочешь, только я все, что завещала мне моя голубка, исполню, ничего не пожалея. И когда ты с сего дня три ночи совершишь, как следует, над нею молитвы, то я награжу тебя; а не то - и самому чер- ту не советую рассердить меня. Последние слова произнесены были сотником так крепко, что философ по- нял вполне их значение. - Ступай за мною! - сказал сотник. Они вышли в сени. Сотник отворил дверь в другую светлицу, бывшую на- супротив первой. Философ остановился на минуту в сенях высморкаться и с каким-то безотчетным страхом переступил через порог. Весь пол был устлан красной китайкой. В углу, под образами, на высоком столе лежало тело умершей, на одеяле из синего бархата, убранном золотою бахромою и кистя- ми. Высокие восковые свечи, увитые калиною, стояли в ногах и в головах, изливая свой мутный, терявшийся в дневном сиянии свет. Лицо умершей было заслонено от него неутешным отцом, который сидел перед нею, обращенный спиною к дверям. Философа поразили слова, которые он услышал: - Я не о том жалею, моя наймилейшая мне дочь, что ты во цвете лет своих, не дожив положенного века, на печаль и горесть мне, оставила зем- лю. Я о том жалею, моя голубонька, что не знаю того, кто был, лютый враг мой, причиною твоей смерти. И если бы я знал, кто мог подумать только оскорбить тебя или хоть бы сказал что-нибудь неприятное о тебе, то, кля- нусь богом, не увидел бы он больше своих детей, если только он так же стар, как и я; ни своего отца и матери, если только он еще на поре лет, и тело его было бы выброшено на съедение птицам и зверям степным. Но го- ре мне, моя полевая нагидочка, моя перепеличка, моя ясочка, что проживу я остальной век свой без потехи, утирая полою дробные слезы, текущие из старых очей моих, тогда как враг мой будет веселиться и втайне посмеи- ваться над хилым старцем... Он остановился, и причиною этого была разрывающая горесть, разрешив- шаяся целым потопом слез. Философ был тронут такою безутешной печалью. Он закашлял и издал глу- хое крехтание, желая очистить им немного свой голос. Сотник оборотился и указал ему место в головах умершей, перед не- большим налоем, на котором лежали книги. "Три ночи как-нибудь отработаю, - подумал философ, - зато пан набьет мне оба кармана чистыми червонцами". Он приблизился и, еще раз откашлявшись, принялся читать, не обращая никакого внимания на сторону и не решаясь взглянуть в лицо умершей. Глу- бокая тишина воцарилась. Он заметил, что сотник вышел. Медленно поворо- тил он голову, чтобы взглянуть на умершую и... Трепет пробежал по его жилам: пред ним лежала красавица, какая ког- да-либо бывала на земле. Казалось, никогда еще черты лица не были обра- зованы в такой резкой и вместе гармонической красоте. Она лежала как жи- вая. Чело, прекрасное, нежное, как снег, как серебро, казалось, мыслило; брови - ночь среди солнечного дня, тонкие, ровные, горделиво приподня- лись над закрытыми глазами, а ресницы, упавшие стрелами на щеки, пылав- шие жаром тайных желаний; уста - рубины, готовые усмехнуться... Но в них же, в тех же самых чертах, он видел что-то страшно пронзительное. Он чувствовал, что душа его начинала как-то болезненно ныть, как будто бы вдруг среди вихря веселья и закружившейся толпы запел кто-нибудь песню об угнетенном народе. Рубины уст ее, казалось, прикипали кровию к самому сердцу. Вдруг что-то страшно знакомое показалось в лице ее. - Ведьма! - вскрикнул он не своим голосом, отвел глаза в сторону, побледнел весь и стал читать свои молитвы. Это была та самая ведьма, которую убил он. Когда солнце стало садиться, мертвую понесли в церковь. Философ одним плечом своим поддерживал черный траурный гроб и чувствовал на плече сво- ем что-то холодное, как лед. Сотник сам шел впереди, неся рукою правую сторону тесного дома умершей. Церковь деревянная, почерневшая, убранная зеленым мохом, с тремя конусообразными куполами, уныло стояла почти на краю села. Заметно было, что в ней давно уже не отправлялось никакого служения. Свечи были зажжены почти перед каждым образом. Гроб поставили посередине, против самого алтаря. Старый сотник поцеловал еще раз умер- шую, повергнулся ниц и вышел вместе с носильщиками вон, дав повеление хорошенько накормить философа и после ужина проводить его в церковь. Пришедши в кухню, все несшие гроб начали прикладывать руки к печке, что обыкновенно делают малороссияне, увидевши мертвеца. Голод, который в это время начал чувствовать философ, заставил его на несколько минут позабыть вовсе об умершей. Скоро вся дворня мало-помалу начала сходиться в кухню. Кухня в сотниковом доме была что-то похожее на клуб, куда стекалось все, что ни обитало во дворе, считая в это число и собак, приходивших с машущими хвостами к самым дверям за костями и помо- ями. Куда бы кто ни был посылаем и по какой бы то ни было надобности, он всегда прежде заходил на кухню, чтобы отдохнуть хоть минуту на лавке и выкурить люльку. Все холостяки, жившие в доме, щеголявшие в козацких свитках, лежали здесь почти целый день на лавке, под лавкою, на печке - одним словом, где только можно было сыскать удобное место для лежанья. Притом всякий вечно позабывал в кухне или шапку, или кнут для чужих со- бак, или что-нибудь подобное. Но самое многочисленное собрание бывало во время ужина, когда приходил и табунщик, успевший загнать своих лошадей в загон, и погонщик, приводивший коров для дойки, и все те, которых в те- чение дня нельзя было увидеть. За ужином болтовня овладевала самыми не- говорливыми языками. Тут обыкновенно говорилось обо всем: и о том, кто пошил себе новые шаровары, и что находится внутри земли, и кто видел волка. Тут было множество бонмотистов, в которых между малороссиянами нет недостатка. Философ уселся вместе с другими в обширный кружок на вольном воздухе перед порогом кухни. Скоро баба в красном очипке высунулась из дверей, держа в обеих руках горячий горшок с галушками, и поставила его посреди готовившихся ужинать. Каждый вынул из кармана своего деревянную ложку, иные, за неимением, деревянную спичку. Как только уста стали двигаться немного медленнее и волчий голод всего этого собрания немного утишился, многие начали разговаривать. Разговор, натурально, должен был обратиться к умершей. - Правда ли, - сказал один молодой овчар, который насадил на свою ко- жаную перевязь для люльки столько пуговиц и медных блях, что был похож на лавку мелкой торговки, - правда ли, что панночка, не тем будь помяну- та, зналась с нечистым? - Кто? панночка? - сказал Дорош, уже знакомый прежде нашему философу. - Да она была целая ведьма! Я присягну, что ведьма! - Полно, полно, Дорош! - сказал другой, который во время дороги изъявлял большую готовность утешать. - Это не наше дело; бог с ним. Не- чего об этом толковать. Но Дорош вовсе не был расположен молчать. Он только что перед тем сходил в погреб вместе с ключником по какому-то нужному делу и, накло- нившись раза два к двум или трем бочкам, вышел оттуда чрезвычайно весе- лый и говорил без умолку. - Что ты хочешь? Чтобы я молчал? - сказал он. - Да она на мне самом ездила! Ей-богу, ездила! - А что, дядько, - сказал молодой овчар с пуговицами, - можно ли уз- нать по каким-нибудь приметам ведьму? - Нельзя, - отвечал Дорош. - Никак не узнаешь; хоть все псалтыри пе- речитай, то не узнаешь. - Можно, можно, Дорош. Не говори этого, - произнес прежний утешитель. - Уже бог недаром дал всякому особый обычай. Люди, знающие науку, гово- рят, что у ведьмы есть маленький хвостик. - Когда стара баба, то и ведьма, - сказал хладнокровно седой козак. - О, уж хороши и вы! - подхватила баба, которая подливала в то время свежих галушек в очистившийся горшок, - настоящие толстые кабаны. Старый козак, которого имя было Явтух, а прозвание Ковтун, выразил на губах своих улыбку удовольствия, заметив, что слова его задели за живое старуху; а погонщик скотины пустил такой густой смех, как будто бы два быка, ставши один против другого, замычали разом. Начавшийся разговор возбудил непреодолимое желание и любопытство фи- лософа узнать обстоятельнее про умершую сотникову дочь. И потому, желая опять навести его на прежнюю материю, обратился к соседу своему с такими словами: - Я хотел спросить, почему все это сословие, что сидит за ужином, считает панночку ведьмою? Что ж, разве она кому-нибудь причинила зло или извела кого-нибудь? - Было всякого, - отвечал один из сидевших, с лицом гладким, чрезвы- чайно похожим на лопату. - А кто не припомнит псаря Микиту, или того... - А что ж такое псарь Микита? - сказал философ. - Стой! я расскажу про псаря Микиту, - сказал Дорош. - Я расскажу про Микиту, - отвечал табунщик, - потому что он был мой кум. - Я расскажу про Микиту, - сказал Спирид.
в начало наверх
- Пускай, пускай Спирид расскажет! - закричала толпа. Спирид начал: - Ты, пан философ Хома, не знал Микиты. Эх, какой редкий был человек! Собаку каждую он, бывало, так знает, как родного отца. Теперешний псарь Микола, что сидит третьим за мною, и в подметки ему не годится. Хотя он тоже разумеет свое дело, но он против него - дрянь, помои. - Ты хорошо рассказываешь, хорошо! - сказал Дорош, одобрительно кив- нув головою. Спирид продолжал: - Зайца увидит скорее. чем табак утрешь из носу. Бывало, свистнет: "А ну, Разбой! а ну, Быстрая!" - а сам на коне во всю прыть, - и уже расс- казать нельзя, кто кого скорее обгонит: он ли собаку или собака его. Си- вухи кварту свиснет вдруг, как бы не бывало. Славный был псарь! Только с недавнего времени начал он заглядываться беспрестанно на панночку. Вкле- пался ли он точно в нее или уже она так его околдовала, только пропал человек, обабился совсем; сделался черт знает что; пфу! непристойно и сказать. - Хорошо, - сказал Дорош. - Как только панночка, бывало, взглянет на него, то и повода из рук пускает, Разбоя зовет Бровком, спотыкается и невесть что делает. Один раз панночка пришла на конюшню, где он чистил коня. Дай говорит, Микит- ка, я положу на тебя свою ножку. А он, дурень, и рад тому: говорит, что не только ножку, но и сама садись на меня. Панночка подняла свою ножку, и как увидел он ее нагую, полную и белую ножку, то, говорит, чара так и ошеломила его. Он, дурень, нагнул спину и, схвативши обеими руками за нагие ее ножки, пошел скакать, как конь, по всему полю, и куда они езди- ли, он ничего не мог сказать; только воротился едва живой, и с той поры иссохнул весь, как щепка; и когда раз пришли на конюшню, то вместо его лежала только куча золы да пустое ведро: сгорел совсем; сгорел сам со- бою. А такой был псарь, какого на всем свете не можно найти. Когда Спирид окончил рассказ свой, со всех сторон пошли толки о дос- тоинствах бывшего псаря. - А про Шепчиху ты не слышал? - сказал Дорош, обращаясь к Хоме. - Нет. - Эге-ге-ге! Так у вас, в бурсе, видно, не слишком большому разуму учат. Ну, слушай! У нас есть на селе козак Шептун. Хороший козак! Он лю- бит иногда украсть и соврать без всякой нужды, но... хороший козак. Его хата не так далеко отсюда. В такую самую пору, как мы теперь сели вече- рять, Шептун с жинкою, окончивши вечерю, легли спать, а так как время было хорошее, то Шепчиха легла на дворе, а Шептун в хате на лавке; или нет: Шепчиха в хате на лавке, а Шептун на дворе... - И не на лавке, а на полу легла Шепчиха, - подхватила баба, стоя у порога и подперши рукою щеку. Дорош поглядел на нее, потом поглядел вниз, потом опять на нее и, немного помолчав, сказал: - Когда скину с тебя при всех исподницу, то нехорошо будет. Это предостережение имело свое действие. Старуха замолчала и уже ни разу не перебила речи. Дорош продолжал: - А в люльке, висевшей среди хаты, лежало годовое дитя - не знаю, му- жеского или женского пола. Шепчиха лежала, а потом слышит, что за дверью скребется собака и воет так, хоть из хаты беги. Она испугалась; ибо бабы такой глупый народ, что высунь ей под вечер из-за дверей язык, то и душа войдет в пятки. Однако ж думает, дай-ка я ударю по морде проклятую соба- ку, авось-либо перестанет выть, - и, взявши кочергу, вышла отворить дверь. Не успела она немного отворить, как собака кинулась промеж ног ее и прямо к детской люльке. Шепчиха видит, что это уже не собака, а пан- ночка. Да притом пускай бы уже панночка в таком виде, как она ее знала, - это бы еще ничего; но вот вещь и обстоятельство: что она была вся си- няя, а глаза горели, как уголь. Она схватила дитя, прокусила ему горло и начала пить из него кровь. Шепчиха только закричала: "Ох, лишечко!" - да из хаты. Только видит, что в сенях двери заперты. Она на чердак; сидит и дрожит, глупая баба, а потом видит, что панночка к ней идет и на чердак; кинулась на нее и начала глупую бабу кусать. Уже Шептун поутру вытащил оттуда свою жинку, всю искусанную и посиневшую. А на другой день и умер- ла глупая баба. Так вот какие устройства и обольщения бывают! Оно хоть и панского помету, да все когда ведьма, то ведьма. После такого рассказа Дорош самодовольно оглянулся и засунул палец в свою трубку, приготовляя ее к набивке табаком. Материя о ведьме сдела- лась неисчерпаемою. Каждый, в свою очередь, спешил что-нибудь расска- зать. К тому ведьма в виде скирды сена приехала к самым дверям хаты; у другого украла шапку или трубку; у многих девок на селе отрезала косу; у других выпила по нескольку ведер крови. Наконец вся компания опомнилась и увидела, что заболталась уже черес- чур, потому что уже на дворе была совершенная ночь. Все начали разбро- диться по ночлегам, находившимся или на кухне, или в сараях, или среди двора. - А ну, пан Хома! теперь и нам пора идти к покойнице, - сказал седой козак, обратившись к философу, и все четверо, в том числе Спирид и До- рош, отправились в церковь, стегая кнутами собак, которых на улице было великое множество и которые со злости грызли их палки. Философ, несмотря на то что успел подкрепить себя доброю кружкою го- релки, чувствовал втайне подступавшую робость по мере того, как они приближались к освещенной церкви. Рассказы и странные истории, слышанные им, помогали еще более действовать его воображению. Мрак под тыном и де- ревьями начинал редеть; место становилось обнаженнее. Они вступили нако- нец за ветхую церковную ограду в небольшой дворик, за которым не было ни деревца и открывалось одно пустое поле да поглощенные ночным мраком лу- га. Три козака взошли вместе с Хомою по крутой лестнице на крыльцо и вступили в церковь. Здесь они оставили философа, пожелав ему благополуч- но отправить свою обязанность, и заперли за ним дверь, по приказанию па- на. Философ остался один. Сначала он зевнул, потом потянулся, потом фук- нул в обе руки и наконец уже обсмотрелся. Посредине стоял черный гроб. Свечи теплились пред темными образами. Свет от них освещал только ико- ностас и слегка середину церкви. Отдаленные углы притвора были закутаны мраком. Высокий старинный иконостас уже показывал глубокую ветхость; сквозная резьба его, покрытая золотом, еще блестела одними только искра- ми. Позолота в одном месте опала, в другом вовсе почернела; лики святых, совершенно потемневшие, глядели как-то мрачно. Философ еще раз обсмот- релся. - Что ж, - сказал он, - чего тут бояться? Человек прийти сюда не мо- жет, а от мертвецов и выходцев из того света есть у меня молитвы такие, что как прочитаю, то они меня и пальцем не тронут. Ничего!- повторил он, махнув рукою, - будем читать! Подходя к крылосу, увидел он несколько связок свечей. "Это хорошо, - подумал философ, - нужно осветить всю церковь так, чтобы видно было, как днем. Эх, жаль, что во храме божием не можно люльки выкурить!" И он принялся прилепливать восковые свечи ко всем карнизам, налоям и образам, не жалея их нимало, и скоро вся церковь наполнилась светом. Вверху только мрак сделался как будто сильнее, и мрачные образа глядели угрюмей из старинных резных рам, кое-где сверкавших позолотой. Он подо- шел ко гробу, с робостию посмотрел в лицо умершей и не мог не зажмурить, несколько вздрогнувши, своих глаз. Такая страшная, сверкающая красота! Он отворотился и хотел отойти; но по странному любопытству, по стран- ному поперечивающему себе чувству, не оставляющему человека особенно во время страха, он не утерпел, уходя, не взглянуть на нее и потом, ощутив- ши тот же трепет, взглянул еще раз. В самом деле, резкая красота усопшей казалась страшною. Может быть, даже она не поразила бы таким паническим ужасом, если бы была несколько безобразнее. Но в ее чертах ничего не бы- ло тусклого, мутного, умершего. Оно было живо, и философу казалось, как будто бы она глядит на него закрытыми глазами. Ему даже показалось, как будто из-под ресницы правого глаза ее покатилась слеза, и когда она ос- тановилась на щеке, то он различил ясно, что это была капля крови. Он поспешно отошел к крылосу, развернул книгу и, чтобы более ободрить себя, начал читать самым громким голосом. Голос его поразил церковные деревянные стены, давно молчаливые и оглохлые. Одиноко, без эха, сыпался он густым басом в совершенно мертвой тишине и казался несколько диким даже самому чтецу. "Чего бояться? - думал он между тем сам про себя. - Ведь она не вста- нет из своего гроба, потому что побоится божьего слова. Пусть лежит! Да и что я за козак, когда бы устрашился? Ну, выпил лишнее - оттого и пока- зывается страшно. А понюхать табаку: эх, добрый табак! Славный табак! Хороший табак!" Однако же, перелистывая каждую страницу, он посматривал искоса на гроб, и невольное чувство, казалось, шептало ему: "Вот, вот встанет! вот поднимется, вот выглянет из гроба!" Но тишина была мертвая. Гроб стоял неподвижно. Свечи лили целый потоп света. Страшна освещенная церковь ночью, с мертвым телом и без души лю- дей! Возвыся голос, он начал петь на разные голоса, желая заглушить остат- ки боязни. Но через каждую минуту обращал глаза свои на гроб, как будто бы задавая невольный вопрос: "Что, если подымется, если встанет она?" Но гроб не шелохнулся. Хоть бы какой-нибудь звук, какое-нибудь живое существо, даже сверчок отозвался в углу! Чуть только слышался легкий треск какой-нибудь отдаленной свечки или слабый, слегка хлопнувший звук восковой капли, падавшей на пол. "Ну, если подымется?.." Она приподняла голову... Он дико взглянул и протер глаза. Но она точно уже не лежит, а сидит в своем гробе. Он отвел глаза свои и опять с ужасом обратил на гроб. Она встала... идет по церкви с закрытыми глазами, беспрестанно расправляя руки, как бы желая поймать кого-нибудь. Она идет прямо к нему. В страхе очертил он около себя круг. С усилием начал читать молитвы и произносить заклинания, которым научил его один монах, видевший всю жизнь свою ведьм и нечистых духов. Она стала почти на самой черте; но видно было, что не имела сил пе- реступить ее, и вся посинела, как человек, уже несколько дней умерший. Хома не имел духа взглянуть на нее. Она была страшна. Она ударила зубами в зубы и открыла мертвые глаза свои. Но, не видя ничего, с бешенством - что выразило ее задрожавшее лицо - обратилась в другую сторону и, расп- ростерши руки, обхватывала ими каждый столп и угол, стараясь поймать Хо- му. Наконец остановилась, погрозив пальцем, и легла в свой гроб. Философ все еще не мог прийти в себя и со страхом поглядывал на это тесное жилище ведьмы. Наконец гроб вдруг сорвался с своего места и со свистом начал летать по всей церкви, крестя во всех направлениях воздух. Философ видел его почти над головою, но вместе с тем видел, что он не мог зацепить круга, им очерченного, и усилил свои заклинания. Гроб гря- нулся на средине церкви и остался неподвижным. Труп опять поднялся из него, синий, позеленевший. Но в то время послышался отдаленный крик пе- туха. Труп опустился в гроб и захлопнулся гробовою крышкою. Сердце у философа билось, и пот катился градом; но, ободренный пе- тушьим крюком, он дочитывал быстрее листы, которые должен был прочесть прежде. При первой заре пришли сменить его дьячок и седой Явтух, который на тот раз отправлял должность церковного старосты. Пришедши на отдаленный ночлег, философ долго не мог заснуть, но уста- лость одолела, и он проспал до обеда. Когда он проснулся, все ночное со- бытие казалось ему происходившим во сне. Ему дали для подкрепления сил кварту горелки. За обедом он скоро развязался, присовокупил кое к чему замечания и съел почти один довольно старого поросенка; но, однако же, о своем событии в церкви он не решался говорить по какому-то безотчетному для него самого чувству и на вопросы любопытных отвечал: "Да, были вся- кие чудеса". Философ был одним из числа тех людей, которых если накор- мят, то у них пробуждается необыкновенная филантропия. Он, лежа с своей трубкой в зубах, глядел на всех необыкновенно сладкими глазами и беспре- рывно поплевывал в сторону. После обеда философ был совершенно в духе. Он успел обходить все се- ление, перезнакомиться почти со всеми; из двух хат его даже выгнали; од- на смазливая молодка хватила его порядочно лопатой по спине, когда он вздумал было пощупать и полюбопытствовать, из какой материи у нее была сорочка и плахта. Но чем более время близилось к вечеру, тем задумчивее становился философ. За час до ужина вся почти дворня собиралась играть в кашу или в крагли - род кеглей, где вместо шаров употребляются длинные палки, и выигравший имел право проезжаться на другом верхом. Эта игра становилась очень интересною для зрителей: часто погонщик, широкий, как блин, влезал верхом на свиного пастуха, тщедушного, низенького, всего состоявшего из морщин. В другой раз погонщик подставлял свою спину, и Дорош, вскочивши на нее, всегда говорил: "Экой здоровый бык!" У порога кухни сидели те, которые были посолиднее. Они глядели чрезвычайно
в начало наверх
сурьезно, куря люльки, даже и тогда, когда молодежь от души смеялась ка- кому-нибудь острому слову погонщика или Спирида. Хома напрасно старался вмешаться в эту игру: какая-то темная мысль, как гвоздь, сидела в его голове. За вечерей сколько ни старался он развеселить себя, но страх за- горался в нем вместе с тьмою, распростиравшеюся по небу. - А ну, пора нам, пан бурсак! - сказал ему знакомый седой козак, по- дымаясь с места вместе с Дорошем. - Пойдем на работу. Хому опять таким же самым образом отвели в церковь; опять оставили его одного и заперли за ним дверь. Как только он остался один, робость начала внедряться снова в его грудь. Он опять увидел темные образа, блестящие рамы и знакомый черный гроб, стоявший в угрожающей тишине и неподвижности среди церкви. - Что же, - произнес он, - теперь ведь мне не в диковинку это диво. Оно с первого разу только страшно. Да! оно только с первого разу немного страшно, а там оно уже не страшно; оно уже совсем не страшно. Он поспешно стал на крылос, очертил около себя круг, произнес нес- колько заклинаний и начал читать громко, решаясь не подымать с книги своих глаз и не обращать внимания ни на что. Уже около часу читал он и начинал несколько уставать и покашливать. Он вынул из кармена рожок и, прежде нежели поднес табак к носу, робко повел глазами на гроб. Сердце его захолонуло. Труп уже стоял перед ним на самой черте и вперил на него мертвые, по- зеленевшие глаза. Бурсак содрогнулся, и холод чувствительно пробежал по всем его жилам. Потупив очи в книгу, стал он читать громче свои молитвы и заклятья и слышал, как труп опять ударил зубами и замахал руками, же- лая схватить его. Но, покосивши слегка одним глазом, увидел он, что труп не там ловил его, где стоял он, и, как видно, не мог видеть его. Глухо стала ворчать она и начала выговаривать мертвыми устами страшные слова; хрипло всхлипывали они, как клокотанье кипящей смолы. Что значили они, того не мог бы сказать он, но что-то страшное в них заключалось. Философ в страхе понял, что она творила заклинания. Ветер пошел по церкви от слов, и послышался шум, как бы от множества летящих крыл. Он слышал, как бились крыльями в стекла церковных окон и в железные рамы, как царапали с визгом когтями по железу и как несметная сила громила в двери и хотела вломиться. Сильно у него билось во все время сердце; зажмурив глаза, всё читал он заклятья и молитвы. Наконец вдруг что-то засвистало вдали: это был отдаленный крик петуха. Изнурен- ный философ остановился и отдохнул духом. Вошедшие сменить философа нашли его едва жива. Он оперся спиною в стену и, выпучив глаза, глядел неподвижно на толкавших его козаков. Его почти вывели и должны были поддерживать во всю дорогу. Пришедши на панс- кий двор, он встряхнулся и велел себе подать кварту горелки. Выпивши ее, он пригладил на голове своей волосы и сказал: - Много на свете всякой дряни водится! А страхи такие случаются - н у... - При этом философ махнул рукою. Собравшийся возле него кружок потупил голову, услышав такие слова. Даже небольшой мальчишка, которого вся дворня почитала вправе уполномо- чивать вместо себя, когда дело шло к тому, чтобы чистить конюшню или таскать воду, даже этот бедный мальчишка тоже разинул рот. В это время проходила мимо еще не совсем пожилая бабенка в плотно об- тянутой запаске, выказывавшей ее круглый и крепкий стан, помощница ста- рой кухарки, кокетка страшная, которая всегда находила что-нибудь приш- пилить к своему очипку: или кусок ленточки, или гвоздику, или даже бу- мажку, если не было чего-нибудь другого. - Здравствуй, Хома! - сказала она, увидев философа. - Ай-ай-ай! что это с тобою? - вскричала она, всплеснув руками. - Как что, глупая баба? - Ах, боже мой! Да ты весь поседел! - Эге-ге! Да она правду говорит! - произнес Спирид, всматриваясь в него пристально. - Ты точно поседел, как наш старый Явтух. Философ, услышавши это, побежал опрометью в кухню, где он заметил прилепленный к стене, обпачканный мухами треугольный кусок зеркала, пе- ред которым были натыканы незабудки, барвинки и даже гирлянда из наги- док, показывавшие назначение его для туалета щеголеватой кокетки. Он с ужасом увидел истину их слов: половина волос его, точно, побелела. Повесил голову Хома Брут и предался размышлению. - Пойду к пану, - сказал он наконец, - расскажу ему все и объясню. что больше не хочу читать. Пусть отправляет меня сей же час в Киев. В таких мыслях направил он путь свой к крыльцу панского дома. Сотник сидел почти неподвижен в своей светлице; та же самая безнадеж- ная печаль, какую он встретил прежде на его лице, сохранялась в нем и доныне. Щеки его опали только гораздо более прежнего. Заметно было, что он очень мало употреблял пищи или, может быть, даже вовсе не касался ее. Необыкновенная бледность придавала ему какую-то каменную неподвижность. - Здравствуй, небоже, - произнес он, увидев Хому, остановившегося с шапкою в руках у дверей. - Что, как идет у тебя? Все благополучно? - Благополучно-то благополучно. Такая чертовщина водится, что прямо бери шапку, да и улепетывай, куда ноги несут. - Как так? - Да ваша, пан, дочка... По здравому рассуждению, она, конечно, есть панского роду; в том никто не станет прекословить, только не во гнев будь сказано, успокой бог ее душу... - Что же дочка? - Припустила к себе сатану. Такие страхи задает, что никакое Писание не учитывается. - Читай, читай! Она недаром призвала тебя. Она заботилась, голубонька моя, о душе своей и хотела молитвами изгнать всякое дурное помышление. - Власть ваша, пан: ей-богу, невмоготу! - Читай, читай! - продолжал тем же увещательным голосом сотник. - Те- бе одна ночь теперь осталась. Ты сделаешь христианское дело, и я награжу тебя. - Да какие бы ни были награды... Как ты себе хочь, пан, а я не буду читать! - произнес Хома решительно. - Слушай, философ! - сказал сотник, и голос его сделался крепок и грозен, - я не люблю этих выдумок. Ты можешь это делать в вашей бурсе. А у меня не так: я уже как отдеру, так не то что ректор. Знаешь ли ты, что такое хорошие кожаные канчуки? - Как не знать! - сказал философ, понизив голос. - Всякому известно, что такое кожаные канчуки: при большом количестве вещь нестерпимая. - Да. Только ты не знаешь еще, как хлопцы мои умеют парить! - сказал сотник грозно, подымаясь на ноги, и лицо его приняло повелительное и свирепое выражение, обнаружившее весь необузданный его характер, усып- ленный только на время горестью. - У меня прежде выпарят, потом вспрыс- нут горелкою, а после опять. Ступай, ступай! исправляй свое дело! Не исправишь - не встанешь; а исправишь - тысяча червонных! "Ого-го! да это хват! - подумал философ, выходя. - С этим нечего шу- тить. Стой, стой, приятель: я так навострю лыжи, что ты с своими собака- ми не угонишься за мною". И Хома положил непременно бежать. Он выжидал только послеобеденного часу, когда вся дворня имела обыкновение забираться в сено под сараями и, открывши рот, испускать такой храп и свист, что панское подворье де- лалось похожим на фабрику. Это время наконец настало. Даже и Явтух заж- мурил глаза, растянувшись перед солнцем. Философ со страхом и дрожью отправился потихоньку в панский сад, откуда, ему казалось, удобнее и не- заметнее было бежать в поле. Этот сад, по обыкновению, был страшно запу- щен и, стало быть, чрезвычайно способствовал всякому тайному предприя- тию. Выключая только одной дорожки, протоптанной по хозяйственной надоб- ности, все прочее было скрыто густо разросшимися вишнями, бузиною, лопу- хом, просунувшим на самый верх свои высокие стебли с цепкими розовыми шишками. Хмель покрывал, как будто сетью, вершину всего этого пестрого собрания дерев и кустарников и составлял над ними крышу, напялившуюся на плетень и спадавшую с него вьющимися змеями вместе с дикими полевыми ко- локольчиками. За плетнем, служившим границею сада, шел целый лес бурьяна, в который, казалось, никто не любопытствовал заглядывать, и ко- са разлетелась бы вдребезги, если бы захотела коснуться лезвеем своим одеревеневших толстых стеблей его. Когда философ хотел перешагнуть плетень, зубы его стучали и сердце так сильно билось, что он сам испугался. Пола его длинной хламиды, каза- лось, прилипала к земле, как будто ее кто приколотил гвоздем. Когда он переступал плетень, ему казалось, с оглушительным свистом трещал в уши какой-то голос: "Куда, куда?" Философ юркнул в бурьян и пустился бежать, беспрестанно оступаясь о старые корни и давя ногами своими кротов. Он видел, что ему, выбравшись из бурьяна, стоило перебежать поле, за кото- рым чернел густой терновник, где он считал себя безопасным и пройдя ко- торый он, по предположению своему, думал встретить дорогу прямо в Киев. Поле он перебежал вдруг и очутился в густом терновнике. Сквозь терновник он пролез, оставив, вместо пошлины, куски своего сюртука на каждом ост- ром шипе, и очутился на небольшой лощине. Верба разделившимися ветвями преклонялась инде почти до самой земли. Небольшой источник сверкал, чис- тый, как серебро. Первое дело философа было прилечь и напиться, потому что он чувствовал жажду нестерпимую. - Добрая вода! - сказал он, утирая губы. - Тут бы можно отдохнуть. - Нет, лучше побежим вперед: неравно будет погоня ! Эти слова раздались у него над ушами. Он оглянулся: перед ним стоял Явтух. "Чертов Явтух! - подумал в сердцах про себя философ. - Я бы взял те- бя, да за ноги... И мерзкую рожу твою, и все, что ни есть на тебе, побил бы дубовым бревном". - Напрасно дал ты такой крюк, - продолжал Явтух, - гораздо лучше выб- рать ту дорогу, по какой шел я: прямо мимо конюшни. Да притом и сюртука жаль. А сукно хорошее. Почем платил за аршин? Однако ж погуляли до- вольно, пора домой. Философ, почесываясь, побрел за Явтухом. "Теперь проклятая ведьма за- даст мне пфейферу, - подумал он. - Да, впрочем, что я, в самом деле? Че- го боюсь? Разве я не козак? Ведь читал же две ночи, поможет бог и третью. Видно, проклятая ведьма порядочно грехов наделала, что нечистая сила так за нее стоит". Такие размышления занимали его, когда он вступал. на панский двор. Ободривши себя такими замечаниями, он упросил Дороша, который пос- редством протекции ключника имел иногда вход в панские погреба, вытащить сулею сивухи, и оба приятеля, севши под сараем, вытянули немного не пол- ведра, так что философ, вдруг поднявшись на ноги, закричал: "Музыкантов! непременно музыкантов!" - и, не дождавшись музыкантов, пустился среди двора на расчищенном месте отплясывать тропака. Он танцевал до тех пор, пока не наступило время полдника, и дворня, обступившая его, как водится в таких случаях, в кружок, наконец плюнула и пошла прочь, сказавши: "Вот это как долго танцует человек!" Наконец философ тут же лег спать, и доб- рый ушат холодной воды мог только пробудить его к ужину. За ужином он говорил о том, что такое козак и что он не должен бояться ничего на све- те. - Пора, - сказал Явтух, - пойдем. "Спичка тебе в язык, проклятый кнур!" - подумал философ и, встав на ноги, сказал: - Пойдем. Идя дорогою, философ беспрестанно поглядывал по сторонам и слегка за- говаривал с своими провожатыми. Но Явтух молчал; сам Дорош был неразго- ворчив. Ночь была адская. Волки выли вдали целою стаей. И самый лай со- бачий был как-то страшен. - Кажется, как будто что-то другое воет: это не волк, - сказал Дорош. Явтух молчал. Философ не нашелся сказать ничего. Они приблизились к церкви и вступили под ее ветхие деревянные своды, показавшие, как мало заботился владетель поместья о боге и о душе своей. Явтух и Дорош по-прежнему удалились, и философ остался один. Все было так же. Все было в том же самом грозно-знакомом виде. Он на минуту оста- новился. Посредине все так же неподвижно стоял гроб ужасной ведьмы. "Не побоюсь, ей-богу, не побоюсь!" - сказал он и, очертивши по-прежнему око- ло себя круг, начал припоминать все свои заклинания. Тишина была страш- ная; свечи трепетали и обливали светом всю церковь. Философ перевернул один лист, потом перевернул другой и заметил, что он читает совсем не то, что писано в книге. Со страхом перекрестился он и начал петь. Это несколько ободрило его: чтение пошло вперед, и листы мелькали один за другим. Вдруг... среди тишины... с треском лопнула железная крышка гроба и поднялся мертвец. Еще страшнее был он, чем в первый раз. Зубы его страшно ударялись ряд о ряд, в судорогах задергались его губы, и, дико взвизгивая, понеслись заклинания. Вихорь поднялся по церкви, попадали на землю иконы, полетели сверху вниз разбитые стекла окошек. Двери сорва- лись с петлей, и несметная сила чудовищ влетела в божью церковь. Страш- ный шум от крыл и от царапанья когтей наполнил всю церковь. Все летало и носилось, ища повсюду философа. У Хомы вышел из головы последний остаток хмеля. Он только крестился да читал как попало молитвы. И в то же время слышал, как нечистая сила
в начало наверх
металась вокруг его, чуть не зацепляя его концами крыл и отвратительных хвостов. Не имел духу разглядеть он их; видел только, как во всю стену стояло какое-то огромное чудовище в своих перепутанных волосах, как в лесу; сквозь сеть волос глядели страшно два глаза, подняв немного вверх брови. Над ним держалось в воздухе что-то в виде огромного пузыря, с ты- сячью протянутых из середины клещей и скорпионьих жал. Черная земля ви- села на них клоками. Все глядели на него, искали и не могли увидеть его, окруженного таинственным кругом. - Приведите Вия! ступайте за Вием!- раздались слова мертвеца. И вдруг настала тишина в церкви; послышалось вдали волчье завыванье, и скоро раздались тяжелые шаги, звучавшие по церкви; взглянув искоса, увидел он, что ведут какого-то приземистого, дюжего, косолапого челове- ка. Весь был он в черной земле. Как жилистые, крепкие корни, выдавались его засыпанные землею ноги и руки. Тяжело ступал он, поминутно оступа- ясь. Длинные веки опущены были до самой земли. С ужасом заметил Хома, что лицо было на нем железное. Его привели под руки и прямо поставили к тому месту, где стоял Хома. - Подымите мне веки: не вижу! - сказал подземным голосом Вий - и все сонмище кинулось подымать ему веки. "Не гляди!" - шепнул какой-то внутренний голос философу. Не вытерпел он и глянул. - Вот он! - закричал Вий и уставил на него железный палец. И все, сколько ни было, кинулись на философа. Бездыханный грянулся он на землю, и тут же вылетел дух из него от страха. Раздался петуший крик. Это был уже второй крик; первый прослышали гномы. Испуганные духи бросились, кто как попало, в окна и двери, чтобы поскорее вылететь, но не тут-то было: так и остались они там, завязнувши в дверях и окнах. Вошедший священник остановился при виде такого посрам- ления божьей святыни и не посмел служить панихиду в таком месте. Так на- веки и осталась церковь с завязнувшими в дверях и окнах чудовищами, об- росла лесом, корнями, бурьяном, диким терновником; и никто не найдет те- перь к ней дороги. --------- Когда слухи об этом дошли до Киева и богослов Халява услышал наконец о такой участи философа Хомы, то предался целый час раздумью. С ним в продолжение того времени произошли большие перемены. Счастие ему улыбну- лось: по окончании курса наук его сделали звонарем самой высокой коло- кольни, и он всегда почти являлся с разбитым носом, потому что деревян- ная лестница на колокольню была чрезвычайно безалаберно сделана. - Ты слышал, что случилось с Хомою? - сказал, подошедши к нему, Тибе- рий Горобець, который в то время был уже философ и носил свежие усы. - Так ему бог дал, - сказал звонарь Халява. - Пойдем в шинок да помя- нем его душу! Молодой философ, который с жаром энтузиаста начал пользоваться своими правами, так что на нем и шаровары, и сюртук, и даже шапка отзывались спиртом и табачными корешками, в ту же минуту изъявил готовность. - Славный был человек Хома! - сказал звонарь, когда хромой шинкарь поставил перед ним третью кружку. - Знатный был человек! А пропал ни за что. - А я знаю, почему пропал он: оттого, что побоялся. А если бы не бо- ялся, то бы ведьма ничего не могла с ним сделать. Нужно только, перек- рестившись, плюнуть на самый хвост ей, то и ничего не будет. Я знаю уже все это. Ведь у нас в Киеве все бабы, которые сидят на базаре, - все ведьмы. На это звонарь кивнул головою в знак согласия. Но, заметивши, что язык его не мог произнести ни одного слова, он осторожно встал из-за стола и, пошатываясь на обе стороны, пошел спрятаться в самое отдаленное место в бурьяне. Причем не позабыл, по прежней привычке своей, утащить старую подошву от сапога, валявшуюся на лавке. -------- Вий - есть колоссальное создание простонародного воображения. Таким именем называется у малороссиян начальник гномов, у которого веки на глазах идут до самой земли. Вся эта повесть есть народное предание. Я не хотел ни в чем изменить его и рассказываю почти в такой же простоте, как слышал. (Прим. Н.В.Гоголя.) Впервые напечатано в сборнике "Миргород", 1835. Переработано автором для собрания сочинений (1842 г.). Примечания (использованы примечания С.И.Машинского): грамматики и риторы - - ученики младших классов в духовных семинари- ях; философы и богословы - ученики старших классов. пали - семинарское выражение: удар линейкой по рукам. авдиторы - ученики старших классов, которым доверялась проверка зна- ний учеников младших классов. канчук - плеть. вертеп - старинный кукольный театр. канты - духовные песни. паляница - пшеничсный хлеб. оселедец - длинный клок волос на голове, заматывавшийся за ухо; в собственном смысле - сельдь. чумаки - украинские торговцы, возившие в Крым, а оттуда привозившие рыбу и соль. книш - печеный хлеб из пшеничной муки. очипок - род чепца. Dominus (лат.) - господи. инде - кое-где. нагидочка - ноготок (цветок). бонмотист - остряк; (франц. bon mot - острота). небоже - бедняга. пфейфер (нем.) - перец. ЗАПИСКИ СУМАСШЕДШЕГО Октября 3. Сегодняшнего дня случилось необыкновенное приключение. Я встал поутру довольно поздно, и когда Мавра принесла мне вычищенные сапоги, я спросил, который час. Услышавши, что уже давно било десять, я поспешил поскорее одеться. Признаюсь, я бы совсем не пошел в департамент, зная заранее, какую кислую мину сделает наш начальник отделения. Он уже давно мне говорит: "Что это у тебя, братец, в голове всегда ералаш такой? Ты иной раз метаешься как угорелый, дело подчас так спутаешь, что сам сатана не разберет, в титуле поставишь маленькую букву, не выставишь ни числа, ни номера". Проклятая цапля! он, верно, завидует, что я сижу в директорском кабинете и очиниваю перья для его превосходительства*. Словом, я не пошел бы в департамент, если бы не надежда видеться с казначеем и авось-либо выпросить у этого жида хоть сколько-нибудь из жалованья вперед. Вот еще создание! Чтобы он выдал когда-нибудь вперед за месяц деньги - господи боже мой, да скорее Страшный суд придет. Проси, хоть тресни, хоть будь в разнужде, - не выдаст, седой черт. А на квартире собственная кухарка бьет его по щекам. Это всему свету известно. Я не понимаю выгод сложить в департаменте. Никаких совершенно ресурсов. Вот в губернском правлении, гражданских и казенных палатах совсем другое дело: там, смотришь, иной прижался в самом уголку и пописывает. Фрачишка на нем гадкий, рожа такая, что плюнуть хочется, а посмотри ты, какую он дачу нанимает! Фарфоровой вызолоченной чашки и не неси к нему: "Это, говорит, докторский подарок"; а ему давай пару рысаков, или дрожки, или бобер рублей в триста. С виду такой тихенький, говорит так деликатно: "Одолжите ножичка починить перышко", - а там обчистит так, что только одну рубашку оставит на просителе. Правда, у нас зато служба благородная, чистота во всем такая, какой вовеки не видеть губернскому правлению: столы на красного дерева, и все начальники на вы. Да, признаюсь, если бы не благородство службы, я бы давно оставил департамент. Я надел старую шинель и взял зонтик, потому что шел проливной дождик. На улицах не было никого; одни только бабы, накрывшись полами платья, да русские купцы под зонтиками, да курьеры попадались мне на глаза. Из благородных только наш брат чиновник попался мне. Я увидел его на перекрестке. Я, как увидел его, тотчас сказал себе: "Эге! нет, голубчик, ты не в департамент идешь, ты спешишь вон за тою, что бежит впереди, и глядишь на ее ножки". Что это за бестия наш брат чиновник? Ей-богу, не уступит никакому офицеру: пройди какая-нибудь в шляпке, непременно зацепит. Когда я думал это, увидел подъехавшую карету к магазину, мимо которого я проходил. Я сейчас узнал ее: это была карета нашего директора. "Но ему незачем в магазин, - я подумал, - верно, это его дочка". Я прижался к стенке. Лакей отворил дверцы, и она выпорхнула из кареты, как птичка. Как взглянула она направо и налево, как мелькнула своими бровями и глазами... Господи, боже мой! пропал я, пропал совсем. И зачем ей выезжать в такую дождевую пору. Утверждай теперь, что у женщин не велика страсть до всех этих тряпок. Она не узнала меня, да и я сам нарочно старался закутаться как можно более, потому что на мне была шинель очень запачканная и притом старого фасона. Теперь плащи носят с длинными воротниками, а на мне были коротенькие, один на другом; да и сукно совсем не дегатированное*. Собачонка ее, не успевши вскочить в дверь магазина, осталась на улице. Я знаю эту собачонку. Ее зовут Меджи. Не успел я пробыть минуту, как вдруг слышу тоненький голосок: "Здравствуй, Меджи!" Вот тебе на! кто это говорит? Я обсмотрелся и увидел под зонтиком шедших двух дам: одну старушку, другую молоденькую; но они уже прошли, а возле меня опять раздалось: "Грех тебе, Меджи!" Что за черт! я увидел, что Меджи обнюхивалась с собачонкою, шедшею за дамами. "Эге! - сказал я сам себе, - да полно, не пьян ли я? Только это, кажется, со мною редко случается". - "Нет, Фидель, ты напрасно думаешь, - я видел сам, что произнесла Меджи, - я была, ав! ав! я была, ав, ав, ав! очень больна". Ах ты ж, собачонка! Признаюсь, я очень удивился, услышав ее говорящею по-человечески. Но после, когда я сообразил все это хорошенько, то тогда же перестал удивляться. Действительно, на свете уже случилось множество подобных примеров. Говорят, в Англии выплыла рыба, которая сказала два слова на таком странном языке, что ученые уже три года стараются определить и еще до сих пор ничего не открыли. Я читал тоже в газетах о двух коровах, которые пришли в лавку и спросили себе фунт чаю. Но, признаюсь, я гораздо более удивился, когда Меджи сказала: "Я писала к тебе, Фидель; верно, Полкан не принес письма моего!" Да чтоб я не получил жалованья! Я еще в жизни не слыхивал, чтобы собака могла писать. Правильно писать может только дворянин. Оно, конечно, некоторые и купчики-конторщики и даже крепостной народ пописывает иногда; но их писание большею частью механическое: ни запятых, ни точек, ни слога. Это меня удивило. Признаюсь, с недавнего времени я начинаю иногда слышать и видеть такие вещи, которых никто еще не видывал и не слыхивал. "Пойду-ка я, - сказал я сам себе, - за этой собачонкою и узнаю, что она и что такое думает". Я развернул свой зонтик и отправился за двумя дамами. Перешли в Гороховую, поворотили в Мещанскую, оттуда в Столярную, наконец к Кокушкину мосту и остановились перед большим домом. "Этот дом я знаю, - сказал я сам себе. - Это дом Зверкова". Эка машина!* Какого в нем народа не живет: сколько кухарок, сколько приезжих! а нашей братьи чиновников - как собак, один на другом сидит. Там есть и у меня один приятель, который хорошо играет на трубе. Дамы взошли на пятый этаж. "Хорошо, - подумал я, - теперь не пойду, а замечу место и при первом случае не премину воспользоваться". Октября 4. Сегодня середа, и потому я был у нашего начальника в кабинете. Я нарочно пришел пораньше и, засевши, перечинил все перья. Наш директор должен быть очень умный человек. Весь кабинет его уставлен шкафами с книгами. Я читал название некоторых: все ученость, такая ученость, что нашему брату и приступа нет: все или на французском, или на немецком. А посмотреть в лицо ему: фу, какая важность сияет в глазах! Я еще никогда не слышал, чтобы он сказал лишнее слово. Только разве, когда подашь бумаги, спросит: "Каково на дворе?" - "Сыро, ваше превосходительство!" Да, не нашему брату чета! Государственный человек. Я замечаю, однако же, что он меня особенно любит. Если бы и дочка... эх, канальство!.. Ничего, ничего, молчание! Читал "Пчелку"*. Эка глупый народ французы! Ну, чего хотят они?* Взял бы, ей-богу, их всех да и перепорол розгами! Там же читал очень приятное изображение бала, описанное курским помещиком. Курские помещики хорошо пишут. После этого заметил я, что уже било половину первого, а наш не выходил из своей спальни. Но около половины второго случилось происшествие, которого никакое перо не опишет. Отворилась дверь, я думал, что директор, и вскочил со стула с бумагами; но это была она, она сама! Святители, как она
в начало наверх
была одета! платье на ней было белое, как лебедь: фу, какое пышное! а как глянула: солнце, ей-богу солнце! Она поклонилась и сказала: "Папа здесь не было?" Ай, ай, ай! какой голос! Канарейка, право, канарейка! "Ваше превосходительство, - хотел я было сказать, - не прикажите казнить, а если уже хотите казнить, то казните вашею генеральскою ручкою". Да, черт возьми, как-то язык не поворотился, и я сказал только: "Никак нет-с". Она поглядела на меня, на книги и уронила платок. Я кинулся со всех ног, подскользнулся на проклятом паркете и чуть-чуть не расклеил носа, однако ж удержался и достал платок. Святые, какой платок! тончайший, батистовый - амбра, совершенная амбра! так и дышит от него генеральством. Она поблагодарила и чуть-чуть усмехнулась, так что сахарные губки ее почти не тронулись, и после этого ушла. Я еще час сидел, как вдруг пришел лакей и сказал: "Ступайте, Аксентий Иванович, домой, барин уже уехал из дому". Я терпеть не могу лакейского круга: всегда развалится в передней, и хоть бы головою потрудился кивнуть. Этого мало: один раз одна из этих бестий вздумала меня, не вставая с места, потчевать табачком. Да знаешь ли ты, глупый холоп, что я чиновник, я благородного происхождения. Однако ж я взял шляпу и надел сам на себя шинель, потому что эти господа никогда не подадут, и вышел. Дома большею частию лежал на кровати. Потом переписал очень хорошие стишки: "Душеньки часок не видя, Думал, год уж не видал; Жизнь мою возненавидя, Льзя ли жить мне, я сказал"*. Должно быть, Пушкина сочинение. Ввечеру, закутавшись в шинель, ходил к подъезду ее превосходительства и поджидал долго, не выйдет ли сесть в карету, чтобы посмотреть еще разик, - но нет, не выходила. Ноября 6. Разбесил начальник отделения. Когда я пришел в департамент, он подозвал меня к себе и начал мне говорить так: "Ну, скажи, пожалуйста, что ты делаешь?" - "Как что? Я ничего не делаю", - отвечал я. "Ну, размысли хорошенько! ведь тебе уже за сорок лет - пора бы ума набраться. Что ты воображаешь себе? Ты думаешь, я не знаю всех твоих проказ? Ведь ты волочишься за директорскою дочерью! Ну, посмотри на себя, подумай только, что ты? ведь ты нуль, более ничего. Ведь у тебя нет ни гроша за душою. Взгляни хоть в зеркало на свое лицо, куды тебе думать о том!" Черт возьми, что у него лицо похоже несколько на аптекарский пузырек, да на голове клочок волос, завитый хохолком, да держит ее кверху, да примазывает ее какою-то розеткою, так уже думает, что ему только одному все можно. Понимаю, понимаю, отчего он злится на меня. Ему завидно; он увидел, может быть, предпочтительно мне оказываемые знаки благорасположенности. Да я плюю на него! Велика важность надворный советник! вывесил золотую цепочку к часам, заказывает сапоги по тридцати рублей - да черт его побери! я разве из каких-нибудь разночинцев, из портных или из унтер-офицерских детей*? Я дворянин. Что ж, и я могу дослужиться. Мне еще сорок два года - время такое, в которое, по-настоящему, только что начинается служба. Погоди, приятель! будем и мы полковником, а может быть, если бог даст, то чем-нибудь и побольше. Заведем и мы себе репутацию еще и получше твоей. Что ж ты себе забрал в голову, что, кроме тебя, уже нет вовсе порядочного человека? Дай-ка мне ручевский фрак*, сшитый по моде, да повяжи я себе такой же, как ты, галстук, - тебе тогда не стать мне и в подметки. Достатков нет - вот беда. Ноября 8. Был в театре. Играли русского дурака Филатку*. Очень смеялся. Был еще какой-то водевиль с забавными стишками на стряпчих, особенно - на одного коллежского регистратора, весьма вольно написанные, так что я дивился, как пропустила цензура, а о купцах прямо говорят, что они обманывают народ и что сынки их дебошничают и лезут в дворяне. Про журналистов тоже очень забавный куплет: что они любят все бранить и что автор просит от публики защиты. Очень забавные пьесы пишут нынче сочинители. Я люблю бывать в театре. Как только грош заведется в кармане - никак не утерпишь не пойти. А вот из нашей братьи чиновников есть такие свиньи: решительно не пойдет, мужик, в театр; разве уже дашь ему билет даром. Пела одна актриса очень хорошо. Я вспомнил о той... эх, канальство!.. ничего, ничего... молчание. Ноября 9. В восемь часов отправился в департамент. Начальник отделения показал такой вид, как будто бы он не заметил моего прихода. Я тоже с своей стороны, как будто бы между нами ничего не было. Пересматривал и сверял бумаги. Вышел в четыре часа. Проходил мимо директорской квартиры, но никого не было видно. После обеда большею частию лежал на кровати. Ноября 11. Сегодня сидел в кабинете нашего директора, починил для него двадцать три пера и для ее, ай! ай!.. для ее превосходительства четыре пера. Он очень любит, чтобы стояло побольше перьев. У! должен быть голова! Все молчит, а в голове, я думаю, все обсуживает. Желалось бы мне узнать, о чем он больше всего думает; что такое затевается в этой голове. Хотелось бы мне рассмотреть поближе жизнь этих господ, все эти экивоки и придворные штуки - как они, что они делают в своем кругу, - вот что бы мне хотелось узнать! Я думал несколько раз завести разговор с его превосходительством, только, черт возьми, никак не слушается язык: скажешь только, холодно или тепло на дворе, а больше решительно ничего не выговоришь. Хотелось бы мне заглянуть в гостиную, куда видишь только иногда отворенную дверь, за гостиною еще в одну комнату. Эх, какое богатое убранство! Какие зеркала и фарфоры! Хотелось бы заглянуть туда, на ту половину, где ее превосходительство, - вот куда хотелось бы мне! В будуар: как там стоят все эти баночки, скляночки, цветы такие, что и дохнуть на них страшно; как лежит там разбросанное ее платье, больше похожее на воздух, чем на платье. Хотелось бы заглянуть в спальню... там-то, я думаю, чудеса, там-то, я думаю, рай, какого и на небесах нет. Посмотреть бы ту скамеечку, на которую он становит, вставая с постели, свою ножку, как надевается на эту ножку белый, как снег, чулочек... ай! ай! ай! ничего, ничего... молчание. Сегодня, однако ж, меня как бы светом озарило: я вспомнил тот разговор двух собачонок, который слышал я на Невском проспекте. "Хорошо, - подумал я сам в себе, я теперь узнаю все. Нужно захватить переписку, которую вели между собою эти дрянные собачонки. Там я, верно, кое-что узнаю". Признаюсь, я даже подозвал было к себе один раз Меджи и сказал: "Послушай, Меджи, вот мы теперь одни; я, когда хочешь, и дверь запру, так что никто не будет видеть, - расскажи мне все, что знаешь про барышню, что она и как? Я тебе побожусь, что никому не открою". Но хитрая собачонка поджала хвост, съежилась вдвое и вышла тихо в дверь так, как будто бы ничего не слышала. Я давно подозревал, что собака гораздо умнее человека; я даже был уверен, что она может говорить, но что в ней есть только какое-то упрямство. Она чрезвычайный политик: все замечает, все шаги человека. Нет, во что бы то ни стало, я завтра же отправляюсь в дом Зверкова, допрошу Фидель и, если удастся, перехвачу все письма, которые писала к ней Меджи. Ноября 12. В два часа пополудни отправился с тем, чтобы непременно увидеть Фидель и допросить ее. Я терпеть не люблю капусты, запах которой валит из всех мелочных лавок в Мещанской; к тому же из-под ворот каждого дома несет такой ад, что я, заткнув нос, бежал во всю прыть. Да и подлые ремесленники напускают копоти и дыму из своих мастерских такое множество, что человеку благородному решительно невозможно здесь прогуливаться. Когда я пробрался в шестой этаж и зазвонил в колокольчик, вышла девчонка, не совсем дурная собою, с маленькими веснушками. Я узнал ее. Это была та самая, которая шла вместе со старушкою. Она немножко закраснелась, и я тотчас смекнул: ты, голубушка, жениха хочешь. "Что вам угодно?" - сказала она. "Мне нужно поговорить с вашей собачонкой". Девчонка была глупа! я сейчас узнал, что глупа! Собачонка в это время прибежала с лаем; я хотел ее схватить, но, мерзкая, чуть не схватила меня зубами за нос. Я увидал, однако же, в углу ее лукошко. Э, вот этого мне и нужно! Я подошел к нему, перерыл солому в деревянной коробке и, к необыкновенному удовольствию своему, вытащил небольшую связку маленьких бумажек. Скверная собачонка, увидевши это, сначала укусила меня за икру, а потом, когда пронюхала, что я взял бумаги, начала визжать и ластиться, но я сказал: "Нет, голубушка, прощай!" - и бросился бежать. Я думаю, что девчонка приняла меня за сумасшедшего, потому что испугалась чрезвычайно. Пришедши домой, я хотел было тот же час приняться за работу и разобрать эти письма, потому что при свечах несколько дурно вижу. Но Мавра вздумала мыть пол. Эти глупые чухонки всегда некстати чистоплотны. И потому я пошел прохаживаться и обдумывать это происшествие. Теперь-то наконец я узнаю все дела, помышления, все эти пружины и доберусь наконец до всего. Эти письма мне все откроют. Собаки народ умный, они знают все политические отношения, и потому, верно, там будет все: портрет и все дела этого мужа. Там будет что-нибудь и о той, которая... ничего, молчание! К вечеру я пришел домой. Большею частию лежал на кровати. Ноября 13. А ну, посмотрим: письмо довольно четкое. Однако же в почерке все есть как будто что-то собачье. Прочитаем: Милая Фидель! я все не могу привыкнуть к твоему мещанскому имени. Как будто бы уже не могли дать тебе лучшего? Фидель, Роза - какой пошлый тон! однако ж все это в сторону. Я очень рада, что мы вздумали писать друг к другу. Письмо писано очень правильно. Пунктуация и даже буква Р везде на своем месте. Да эдак просто не напишет и наш начальник отделения, хотя он и толкует, что где-то учился в университете. Посмотрим далее: Мне кажется, что разделять мысли, чувства и впечатления с другим есть одно из первых благ на свете. Гм! мысль почерпнута из одного сочинения, переведенного с немецкого. Названия не припомню.* Я говорю это по опыту, хотя и не бегала по свету далее ворот нашего дома. Моя ли жизнь не протекает в удовольствии? Моя барышня, которую папа называет Софи, любит меня без памяти. Ай, ай!.. ничего, ничего. Молчание! Папа тоже очень часто ласкает. Я пью чай и кофий со сливками. Ах, ma chere*, я должна тебе сказать, что я вовсе не вижу удовольствия в больших обглоданных костях, которые жрет на кухне наш Полкан. Кости хороши только из дичи, и притом тогда, когда еще никто не высосал из них мозга. Очень хорошо мешать несколько соусов вместе, но только без каперсов и без зелени; но я не знаю ничего хуже обыкновения давать собакам скатанные из хлеба шарики. Какой-нибудь сидящий за столом господин, который в руках своих держал всякую дрянь, начнет мять этими руками хлеб, подзовет тебя и сунет тебе в зубы шарик. Отказаться как-то неучтиво, ну и ешь; с отвращением, а ешь... Черт знает что такое! Экой вздор! Как будто бы не было предмета получше, о чем писать. Посмотрим на другой странице. Не будет ли чего подельнее. Я с большою охотою готова тебя уведомлять о всех бывающих у нас происшествиях. Я уже тебе кое-что говорила о главном господине, которого Софи называет папа. Это очень странный человек. А! вот наконец! Да, я знал: у них политический взгляд на все предметы. Посмотрим, что папа: ...очень странный человек. Он больше молчит. Говорит очень редко; но неделю назад беспрестанно говорил сам с собою: "Получу или не получу?" Возьмет в одну руку бумажку, другую сложит пустую и говорит: "Получу или не получу?" Один раз он обратился и ко мне с вопросом: "Как ты думаешь, Меджи? получу или не получу?" Я ровно ничего не могла понять, понюхала его сапог и ушла прочь. Потом, ma chere, через неделю папа пришел в большой радости. Все утро ходили к нему господа в мундирах и с чем-то поздравляли. За столом он был так весел, как я еще никогда не видала, отпускал анекдоты, а после обеда поднял меня к своей шее и сказал: "А
в начало наверх
посмотри, Меджи, что это такое". Я увидела какую-то ленточку. Я нюхала ее, но решительно не нашла никакого аромата; наконец потихоньку лизнула: соленое немного. Гм! Эта собачонка, мне кажется, уже слишком... чтобы ее не высекли! А! так он честолюбец! Это нужно взять к сведению. Прощай, ma chere, я бегу и прочее... и прочее... Завтра окончу письмо. Ну, здравствуй! Я теперь снова с тобою. Сегодня барышня моя Софи... А? ну, посмотрим, что Софи. Эх, канальство!.. Ничего, ничего... будем продолжать. ...барышня моя Софи была в чрезвычайной суматохе. Она собиралась на бал, и я обрадовалась, что в отсутствие ее могу писать к тебе. Моя Софи всегда чрезвычайно рада ехать на бал, хотя при одевании всегда почти сердится. Я никак не понимаю, ma chere, удовольствия ехать на бал. Софи приезжает с балу домой в шесть часов утра, и я всегда почти угадываю по ее бледному и тощему виду, что ей, бедняжке, не давали там есть. Я, признаюсь, никогда бы не могла так жить. Если бы мне не дали соуса с рябчиком или жаркого куриных крылышек, то... я не знаю, что бы со мною было. Хорош также соус с кашкою. А морковь, или репа, или артишоки никогда не будут хороши... Чрезвычайно неровный слог. Тотчас видно, что не человек писал. Начнет так, как следует, а кончит собачиною. Посмотрим-ка еще в одно письмецо. Что-то длинновато. Гм! и числа не выставлено. Ах, милая! как ощутительно приближение весны. Сердце мое бьется, как будто все чего-то ожидает. В ушах у меня вечный шум, так что я часто, поднявши ножку, стою несколько минут, прислушиваясь к дверям. Я тебе открою, что у меня много куртизанов*. Я часто, сидя на окне, рассматриваю их. Ах, если б ты знала, какие между ними есть уроды. Иной преаляповатый, дворняга, глуп страшно, на лице написана глупость, преважно идет по улице и воображает, что он презнатная особа, думает, что так на него и заглядятся все. Ничуть. Я даже и внимания не обратила, так, как бы и не видала его. А какой страшный дога останавливается перед моим окном! Если бы он стал на задние лапы, чего, грубиян, он, верно, не умеет, - то он бы был целою головою выше папа моей Софи, который тоже довольно высокого роста и толст собою. Этот болван, должно быть, наглец преужасный. Я поворчала намного, но ему и нуждочки мало. Хотя бы поморщился! высунул свой язык, повесил огромные уши и глядит в окно - такой мужик! Но неужели ты думаешь, ma chere, что сердце мое равнодушно ко всем исканиям, - ах, нет... Если бы ты видела одного кавалера, перелезающего через забор соседнего дома, именем Трезора. Ах, ma chere, какая у него мордочка! Тьфу, к черту!.. Экая дрянь!.. И как можно наполнять письма эдакими глупостями. Мне подавайте человека! Я хочу видеть человека; я требую пищи - той, которая бы питала и услаждала мою душу; а вместо того эдакие пустяки... Перевернем через страницу, не будет ли лучше: ...Софи сидела за столиком и что-то шила. Я глядела в окно, потому что я люблю рассматривать прохожих. Как вдруг вошел лакей и сказал: "Теплов!" - "Проси, - закричала Софи и бросилась обнимать меня. - Ах, Меджи, Меджи! Если б ты знала, кто это: брюнет, камер-юнкер, а глаза какие! черные и светлые, как огонь". - И Софи убежала к себе. Минуту спустя вошел молодой камер-юнкер с черными бакенбардами; подошел к зеркалу, поправил волоса и осмотрел комнату. Я поворчала и села на свое место. Софи скоро вышла и весело поклонилась на его шарканье; а я себе, так, как будто не замечая ничего, продолжала глядеть в окошко; однако ж голову наклонила несколько набок и старалась услышать, о чем они говорят. Ах, ma chere! о каком вздоре они говорили! Они говорили о том, как одна дама в танцах вместо одной какой-то фигуры сделала другую; также, что какой-то Бобов был очень похож в своем жабо на аиста и чуть было не упал; что какая-то Лидина воображает, что у ней голубые глаза, между тем как они зеленые, - и тому подобное. "Куда ж, - подумала я сама в себе, - если сравнить камер-юнкера с Трезором!" Небо! какая разница! Во-первых, у камер-юнкера совершенно гладкое широкое лицо и вокруг бакенбарды, как будто бы он обвязал его черным платком; а у Трезора мордочка тоненькая, и на самом лбу белая лысинка. Талию Трезора и сравнить нельзя с камер-юнкерскою. А глаза, приемы, ухватки совершенно не те. О, какая разница! Я не знаю, ma chere, что она нашла в своем Теплове. Отчего она так им восхищается?.. Мне самому кажется, здесь что-нибудь да не так. Не может быть, чтобы ее мог так обворожить камер-юнкер. Посмотрим далее: Мне кажется, если этот камер-юнкер нравится, то скоро будет нравиться и тот чиновник, который сидит у папа в кабинете. Ах, ma chere, если бы ты знала, какой это урод. Совершенная черепаха в мешке... Какой же бы это чиновник?.. Фамилия его престранная. Он всегда сидит и чинит перья. Волоса на голове его очень похожи на сено. Папа всегда посылает его вместо слуги... Мне кажется, что эта мерзкая собачонка метит на меня. Где ж у меня волоса как сено? Софи никак не может удержаться от смеха, когда глядит на него. Врешь ты, проклятая собачонка! Экой мерзкий язык! Как будто я не знаю, что это дело зависти. Как будто я не знаю, чьи здесь штуки. Это штуки начальника отделения. Ведь поклялся же человек непримиримою ненавистью - и вот вредит да и вредит, на каждом шагу вредит. Посмотрим, однако же, еще одно письмо. Там, может быть, дело раскроется само собою. Ma chere Фидель, ты извини меня, что так давно не писала. Я была в совершенном упоении. Подлинно справедливо сказал какой-то писатель, что любовь есть вторая жизнь. Притом же у нас в доме теперь большие перемены. Камер-юнкер теперь у нас каждый день. Софи влюблена в него до безумия. Папа очень весел. Я даже слышала от нашего Григория, который метет пол и всегда почти разговаривает сам с собою, что скоро будет свадьба; потому чти папа хочет непременно видеть. Софи или за генералом, или за камер-юнкером, или за военным полковником... Черт возьми! я не могу более читать... Все или камер-юнкер, или генерал. Все, что есть лучшего на свете, все достается или камер-юнкерам, или генералам. Найдешь себе бедное богатство, думаешь достать его рукою, - срывает у тебя камер-юнкер или генерал. Черт побери! Желал бы я сам сделаться генералом: не для того, чтобы получить руку и прочее, нет, хотел бы быть генералом для того только, чтобы увидеть, как они будут увиваться и делать все эти разные придворные штуки и экивоки, и потом сказать им, что я плюю на вас обоих. Черт побери. Досадно! Я изорвал в клочки письма глупой собачонки. Декабря 3. Не может быть. Враки! Свадьбе не бывать! Что же из того, что он камер-юнкер. Ведь это больше ничего, кроме достоинство; не какая-нибудь вещь видимая, которую бы можно взять в руки. Ведь через то, что камер-юнкер, не прибавится третий глаз на лбу. Ведь у него же нос не из золота сделан, а так же, как и у меня, как и у всякого; ведь он им нюхает, а не ест, чихает, а не кашляет. Я несколько раз уже хотел добраться, отчего происходят все эти разности. Отчего я титулярный советник и с какой стати я титулярный советник? Может быть, я какой-нибудь граф или генерал, а только так кажусь титулярным советником? Может быть, я сам не знаю, кто я таков. Ведь сколько примеров по истории: какой-нибудь простой, не то уже чтобы дворянин, а просто какой-нибудь мещанин или даже крестьянин, - и вдруг открывается, что он какой-нибудь вельможа, а иногда даже и государь. Когда из мужика да иногда выходит эдакое, что же из дворянина может выйти? Вдруг, например, я вхожу в генеральском мундире: у меня и на правом плече эполета, и на левом плече эполета, через плечо голубая лента - что? как тогда запоет красавица моя? что скажет и сам папа, директор наш? О, это большой честолюбец! это масон, непременно масон, хотя он и прикидывается таким и эдаким, но я тотчас заметил, что он масон: он если даст кому руку, то высовывает только два пальца. Да разве я не могу быть сию же минуту пожалован генерал-губернатором*, или интендантом, или там другим каким-нибудь? Мне бы хотелось знать, отчего я титулярный советник? Почему именно титулярный советник? Декабря 5. Я сегодня все утро читал газеты. Странные дела делаются в Испании. Я даже не мог хорошенько разобрать их. Пишут, что престол упразднен и что чины находятся в затруднительном положении о избрании наследника и оттого происходят возмущения. Мне кажется это чрезвычайно странным. Как же может быть престол упразднен? Говорят, какая-то донна должна взойти на престол. Не может взойти донна на престол. Никак не может. На престоле должен быть король. Да, говорят, нет короля. - Не может статься, чтобы не было короля. Государство не может быть без короля. Король есть, да только он где-нибудь находится в неизвестности. Он, статься может, находится там же, но какие-нибудь или фамильные причины, или опасения со стороны соседственных держав, как-то: Франции и других земель, заставляют его скрываться, или есть какие-нибудь другие причины. Декабря 8. Я было уже совсем хотел идти в департамент, но разные причины и размышления меня удержали. У меня все не могли выйти из головы испанские дела. Как же может это быть, чтобы донна сделалась королевою? Не позволят этого. И, во-первых, Англия не позволит. Да притом и дела политические всей Европы: австрийский император, наш государь... Признаюсь, эти происшествия так меня убили и потрясли, что я решительно ничем не мог заняться во весь день. Мавра замечала мне, что я за столом был чрезвычайно развлечен. И точно, я две тарелки, кажется, в рассеянности бросил на пол, которые тут же расшиблись. После обеда ходил под горы*. Ничего поучительного не мог извлечь. Большею частию лежал на кровати и рассуждал о делах Испании. Год 2000 апреля 43 числа. Сегодняшний день - есть день величайшего торжества! В Испании есть король. Он отыскался. Этот король я. Именно только сегодня об этом узнал я. Признаюсь, меня вдруг как будто молнией осветило. Я не понимаю, как я мог думать и воображать себе, что я титулярный советник. Как могла взойти мне в голову эта сумасбродная мысль? Хорошо, что еще не догадался никто посадить меня тогда в сумасшедший дом. Теперь передо мною все открыто. Теперь я вижу все как на ладони. А прежде, я не понимаю, прежде все было передо мною в каком-то тумане. И это все происходит, думаю, оттого, что люди воображают, будто человеческий мозг находится в голове; совсем нет: он приносится ветром со стороны Каспийского моря. Сначала я объявил Мавре, кто я. Когда она услышала, что перед нею испанский король, то всплеснула руками и чуть не умерла от страха. Она, глупая, еще никогда не видала испанского короля. Я, однако же, старался ее успокоить и в милостивых словах старался ее уверить в благосклонности, и что я вовсе не сержусь за то, что она мне иногда дурно чистила сапоги. Ведь это черный народ. Им нельзя говорить о высоких материях. Она испугалась оттого, что находится в уверенности, будто все короли в Испании похожи на Филиппа II*. Но я растолковал ей, что между мною и Филиппом нет никакого сходства и что у меня нет ни одного капуцина... В департамент не ходил... Черт с ним! Нет, приятели, теперь не заманите меня; я не стану переписывать гадких бумаг ваших!
в начало наверх
Мартобря 86 числа. Между днем и ночью. Сегодня приходил наш экзекутор с тем, чтобы я шел в департамент, что уже более трех недель как я не хожу на должность. Я для шутки пошел в департамент. Начальник отделения думал, что я ему поклонюсь и стану извиняться, но я посмотрел на него равнодушно, не слишком гневно и не слишком благосклонно, и сел на свое место, как будто никого не замечая. Я глядел на всю канцелярскую сволочь и думал: "Что, если бы вы знали, кто между вами сидит... Господи боже! какую бы вы ералашь подняли, да и сам начальник отделения начал бы мне так же кланяться в пояс, как он теперь кланяется перед директором". Передо мною положили какие-то бумаги, чтобы я сделал из них экстракт*. Но я и пальцем не притронулся. Через несколько минут все засуетилось. Сказали, что директор идет. Многие чиновники побежали наперерыв, чтобы показать себя перед ним. Но я ни с места. Когда он проходил чрез наше отделение, все застегнули на пуговицы свои фраки; но я совершенно ничего! Что за директор! чтобы я встал перед ним - никогда! Какой он директор? Он пробка, а не директор. Пробка обыкновенная, простая пробка, больше ничего. Вот которою закупоривают бутылки. Мне больше всего было забавно, когда подсунули мне бумагу, чтобы я подписал. Они думали, что я напишу на самом кончике листа: столоначальник такой-то. Как бы не так! а я на самом главном месте, где подписывается директор департамента, черкнул: "Фердинанд VIII". Нужно было видеть, какое благоговейное молчание воцарилось; но я кивнул только рукою, сказав: "Не нужно никаких знаков подданничества!" - и вышел. Оттуда я пошел прямо в директорскую квартиру. Его не было дома. Лакей хотел меня не впустить, но я ему такое сказал, что он и руки опустил. Я прямо пробрался в уборную. Она сидела перед зеркалом, вскочила и отступила от меня. Я, однако же, не сказал ей, что я испанский король. Я сказал только, что счастие ее ожидает такое, какого она и вообразить себе не может, и что, несмотря на козни неприятелей, мы будем вместе. Я больше ничего не хотел говорить и вышел. О, это коварное существо - женщина! Я теперь только постигнул, что такое женщина. До сих пор никто еще не узнал, в кого она влюблена: я первый открыл это. Женщина влюблена в черта. Да, не шутя. Физики пишут глупости, что она то и то, - она любит только одного черта. Вон видите, из ложи первого яруса она наводит лорнет. Вы думаете, что она глядит на этого толстяка со звездою? Совсем нет, она глядит на черта, что у него стоит за спиною. Вон он спрятался к нему во фрак. Вон он кивает оттуда к ней пальцем! И она выйдет за него. Выйдет. А вот эти все, чиновные отцы их, вот эти все, что юлят во все стороны и лезут ко двору и говорят, что они патриоты и то и се: аренды, аренды хотят эти патриоты!* Мать, отца, бога продадут за деньги, честолюбцы, христопродавцы! Все это честолюбие, и честолюбие оттого, что под язычком находится маленький пузырек и в нем небольшой червячок величиною с булавочную головку, и это все делает какой-то цирюльник, который живет в Гороховой. Я не помню, как его зовут; но достоверно известно, что он, вместе с одною повивальною бабкою, хочет по всему свету распространить магометанство и оттого уже, говорят, во Франции большая часть народа признает веру Магомета. Никоторого числа. День был без числа. Ходил инкогнито по Невскому проспекту. Проезжал государь император. Весь город снял шапки, и я также; однако же не подал никакого вида, что я испанский король. Я почел неприличным открыться тут же при всех; потому, что прежде всего нужно представиться ко двору. Меня останавливало только то, что я до сих пор не имею королевского костюма. Хотя бы какую-нибудь достать мантию. Я хотел было заказать портному, но это совершенные ослы, притом же они совсем небрегут своею работою, ударились в аферу и большею частию мостят камни на улице. Я решился сделать мантию из нового вицмундира, который надевал всего только Два раза. Но, чтобы эти мерзавцы не могли испортить, то я сам решился шить, заперши дверь, чтобы никто не видал. Я изрезал ножницами его весь, потому что покрой должен быть совершенно другой. Числа не помню. Месяца тоже не было. Было черт знает что такое. Мантия совершенно готова и сшита. Мавра вскрикнула, когда я надел ее. Однако же я еще не решаюсь представляться ко двору. До сих пор нет депутации из Испании. Без депутатов неприлично. Никакого не будет веса моему достоинству. Я ожидаю их с часа на час. Числа 1-го. Удивляет меня чрезвычайно медленность депутатов. Какие бы причины могли их остановить? Неужели Франция? Да, это самая неблагоприятствующая держава. Ходил справляться на почту, не прибыли ли испанские депутаты. Но почтмейстер чрезвычайно глуп, ничего не знает: нет, говорит, здесь нет никаких испанских депутатов, а письма если угодно написать, то мы примем по установленному курсу. Черт возьми! что письмо? Письмо вздор. Письма пишут аптекари... Мадрид. Февруарий тридцатый. Итак, я в Испании, и это случилось так скоро, что я едва мог очнуться. Сегодня поутру явились ко мне депутаты испанские, и я вместе с ними сел в карету. Мне показалось странною необыкновенная скорость. Мы ехали так шибко, что через полчаса достигли испанских границ. Впрочем, ведь теперь по всей Европе чугунные дороги* и пароходы ездят чрезвычайно скоро. Странная земля Испания: когда мы вошли в первую комнату, то я увидел множество людей с выбритыми головами, и, однако же, догадался, что это должны быть или гранды, или солдаты, потому что они бреют головы. Мне показалось чрезвычайно странным обхождение государственного канцлера, который вел меня за руку; он толкнул меня в небольшую комнату и сказал: "Сиди тут, и если ты будешь называть себя королем Фердинандом, то я из тебя выбью эту охоту". Но я, зная, что это было больше ничего кроме искушение, отвечал отрицательно, - за что канцлер ударил меня два раза палкою по спине так больно, что я чуть было не вскрикнул, но сдержался, вспомнивши, что это рыцарский обычай при вступлении в высокое звание*, потому что в Испании еще и доныне ведутся рыцарские обычаи. Оставшись один, я решился заняться делами государствЁнными. Я открыл, что Китай и Испания совершенно одна и та же земля и только по невежеству считают их за разные государства. Я советую всем нарочно написать на бумаге Испания, то и выйдет Китай. Но меня, однако же, чрезвычайно огорчало событие, имеющее быть завтра. Завтра в семь часов совершится странное явление: земля сядет на луну*. Об этом и знаменитый английский химик Веллингтон* пишет. Признаюсь, я ощутил сердечное беспокойство, когда вообразил себе необыкновенную нежность и непрочность луны. Лунь ведь обыкновенно делается в Гамбурге; и прескверно делается. Я удивляюсь, как не обратит на это внимание Англия. Делает ее хромой бочар, и видно, что, дурак, никакого понятия не имеет о луне. Он положил смоляной канат и часть деревянного масла; и оттого по всей земле вонь страшная, так что нужно затыкать нос. И оттого самая луна - такой нежный шар, что люди никак не могут жить, и там теперь живут только одни носы. И по тому-то самому мы не можем видеть носов своих, ибо они все находятся в луне. И когда я вообразил, что земля вещество тяжелое и может, насевши, размолоть в муку носы наши, то мною овладело такое беспокойство, что я, надевши чулки и башмаки, поспешил в залу государственного совета, с тем чтоб дать приказ полиции не допустить земле сесть на луну. Бритые гранды, которых я застал в зале государственного совета великое множество, были народ очень умный, и когда я сказал: "Господа, спасем луну, потому что земля хочет сесть на нее", - то все в ту же минуту бросились исполнять мое монаршее желание, и многие полезли на стену, с тем чтобы достать луну; но в это время вошел великий канцлер. Увидевши его, все разбежались. Я, как король, остался один. Но канцлер, к удивлению моему, ударил меня палкою и прогнал в мою комнату. Такую имеют власть в Испании народные обычаи! Январь того же года, случившийся после февраля. До сих пор не могу понять, что это за земля Испания. Народные обычаи и этикеты двора совершенно необыкновенны. Не понимаю, не понимаю, решительно не понимаю ничего. Сегодня выбрили мне голову, несмотря на то что я кричал изо всей силы о нежелании быть монахом. Но я уже не могу и вспомнить, что было со мною тогда, когда начали мне на голову капать холодною водою*. Такого ада я еще никогда не чувствовал. Я готов был впасть в бешенство, так что едва могли меня удержать. Я не понимаю вовсе значения этого странного обычая. Обычай глупый, бессмысленный! Для меня непостижима безрассудность королей, которые до сих пор не уничтожают его. Судя по всем вероятиям, догадываюсь: не попался ли я в руки инквизиции, и тот, которого я принял за канцлера, не есть ли сам великий инквизитор. Только я все не могу понять, как же мог король подвергнуться инквизиции. Оно, правда, могло со стороны Франции, и особенно Полинияк*. О, это бестия Полинияк! Поклялся вредить мне по смерть. И вот гонит да и гонит; но я знаю, приятель, что тебя водит англичанин. Англичанин большой политик. Он везде юлит. Это уже известно всему свету, что когда Англия нюхает табак, то Франция чихает. Число 25. Сегодня великий инквизитор пришел в мою комнату, но я, услышавши еще издали шаги его, спрятался под стул. Он, увидевши, что нет меня, начал звать. Сначала закричал: "Поприщин!" - я ни слова. Потом: "Аксентий Иванов! титулярный советник! дворянин!" Я все молчу. "Фердинанд VIII, король испанский!" Я хотел было высунуть голову, но после подумал: "Нет, брат, не надуешь! знаем мы тебя: опять будешь лить холодную воду мне на голову". Однако же он увидел меня и выгнал палкою из-под стула. Чрезвычайно больно бьется проклятая палка. Впрочем, за все это вознаградило меня нынешнее открытие: я узнал, что у всякого петуха есть Испания, что она у него находится под перьями. Великий инквизитор, однако же, ушел от меня разгневанным и грозя мне каким-то наказанием. Но я совершенно пренебрег его бессильною злобою, зная, что он действует, как машина, как орудие англичанина. [Image] Нет, я больше не имею сил терпеть. Боже! что они делают со мною! Они льют мне на голову холодную воду! Они не внемлют, не видят, не слушают меня. Что я сделал им? За что они мучат меня? Чего хотят они от меня, бедного? Что могу дать я им? Я ничего не имею. Я не в силах, я не могу вынести всех мук их, голова горит моя, и все кружится предо мною. Спасите меня! возьмите меня! дайте мне тройку быстрых, как вихорь, коней! Садись, мой ямщик, звени, мой колокольчик, взвейтеся, кони, и несите меня с этого света! Далее, далее, чтобы не видно было ничего, ничего. Вон небо клубится передо мною; звездочка сверкает вдали; лес несется с темными деревьями и месяцем; сизый туман стелется под ногами; струна звенит в тумане; с одной стороны море, с другой Италия; вон и русские избы виднеют. Дом ли то мой синеет вдали? Мать ли моя сидит перед окном? Матушка, спаси твоего бедного сына! урони слезинку на его больную головушку! посмотри, как мучат они его! прижми ко груди своей бедного сиротку! ему нет места на свете! его гонят! Матушка! пожалей о своем больном дитятке!.. А знаете ли, что у алжирского дея* под самым носом шишка?

ВВерх