UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru
Святослав ЛОГИНОВ 
 
 
ПРИД‚Т ВЕСНА
 
Сегодня моя очередь топить печку.  Буржуйка  стоит  в  дальнем  углу,
труба через комнату тянется, прямо над  койками.  Нас  в  одной  аудитории
двадцать человек - с тех пор, как командование разрешило сотрудникам  жить
при институте, никто домой не ходит. Все-таки, вместе теплее.
Дров почти нет, бережем каждую щепку, всякий уголек, но все-таки  пол
вокруг печурки в оспинах ожгов. Положили внизу лист железа, но даже он  не
помогает. И когда только угли успевают вываливаться?
Сижу я, смотрю на  огонь,  в  голове  теснятся  разные  мысли.:  вот,
например, девочки рассказывали, будто в Узбекистане лепешки  пекут  не  на
сковороде, а прямо на печке. Наша буржуйка маленькая, за раз больше  одной
лепешки не выйдет, хотя, если тесто на бока налеплять, да на трубу... Нет,
об этом нельзя думать, а то с ума сойти  недолго.  Лучше  о  другом...  На
Невском вчера снаряд упал, неподалеку от Дома Книги. На черном камне  раны
от осколков. А ведь если подумать, то прожженый пол -  тоже  рана.  Побьем
фашистов, жизнь вернется лучше довоенной, но в каждом доме на  полу  будет
видно место, где стояла блокадная печь.
Ну вот, опять я о мрачном. Хватит, спать пора, завтра рано  вставать,
да и норма дров на сегодня вышла.
 
* * *
 
С утра спешим в лабораторию. За окном темень и тишина, только слышно,
как во дворе газогенератор урчит. Ответственные проверяют  светомаскировку
и зажигают электричество. Вдоль столов идет начальник лаборатории  Роскин,
смотрит, все  ли  в  порядке.  Мы  считается  мобилизованными,  но  только
начальнику выдали форму - три шпалы в петлицах. До войны он  химию  читал,
такой интересный мужчина, совсем молодой, а уже доцент. А теперь взглянуть
не на что - один нос торчит. Роскин всегда с  утра  появляется,  потом  он
уходит в исследовательскую лабораторию, в подвал.
Мы тоже считаемся лабораторией, а на самом  деле  -  цех.  Производим
запалы для бутылок с зажигательной смесью. Их придумали в нашем институте.
Тогда-то всех нас - студенток  Текстильного,  мобилизовали  для  работы  в
спецлаборатории.
Работа простая - берешь ампулу, наливаешь на донышко керосина,  потом
пипеткой отмеряешь кубик калий-натриевого сплава. У меня по  химии  всегда
отлично было, но что калий-нитриевый сплав жидкий как ртуть, я  не  знала.
Тут главное, чтобы руки не дрожали, а то капнешь сплав на стол,  а  он  на
воздухе загорается. В банке-то он под слоем  керосина  хранится.  Потом  в
ампулу пять грамм дроби надо добавить, для  веса,  чтобы  запал  разбился,
когда бутылку кидают. До войны у папы была двустволка, и он такую дробь  в
магазине покупал. Так и называлась:  дробь  охотничья  N5.  Теперь  ампулу
осталось запаять и положить в коробку.
Справа от меня Люда трудится, с нашего потока девчонка.  Лицо  у  нее
такое, будто она в эту самую минуту тот  запал  готовит,  которым  Гитлера
поджигать будут. Старается, подружка, но все равно от  меня  отстает.  Это
потому, что я маленькая и пальцы тонкие. Я до института ткачихой работала,
вот и наловчилась нить связывать.
За стеной забухало, задрожали стекла, завыла сирена. Налет. Ну и черт
с ним, никуда я не пойду. Но тут открывается дверь, на  пороге  появляется
профессор Дмитрий Николаевич Грибоедов. Смотрит на нас и кричит  сорванным
голосом:
- Почему на рабочих местах?! Марш в убежище!
Тоже мне, "Горе от ума"! Бросаем работу, спускаемся в бомбоубежище.
Первые два этажа в институте занимает госпиталь. При госпитале  пункт
питания, там нас кормят обедом. Выстригают  из  карточки  талон  и  выдают
ломтик хлеба  и  полмиски  дрожжевого  супа.  Девочки  едят  потихоньку  и
рассказывают, кто какие вкусности до войны готовил.  Уже  всеми  рецептами
поделились. Ох и знатные из нас выйдут  поварихи!  Завидую  нашим  будущим
мужьям.
После обеда всех зовут во двор. Привезли дрот, надо разгружать.  Дрот
- это стеклянные трубки в  палец  толщиной,  из  них  выдувают  ампулы.  В
лабораторию дрот со всего города  свозят,  у  кого  сколько  есть.  Сейчас
привезли из Университета, у них там хранился запас чуть не с менделеевских
времен. Целый час  разгружали,  таскали  связки  в  стеклорезную.  Значит,
сегодня на час задержимся, потому что запалы нужны и армии, и партизанам.
Вечером во дворе испытывают  ампулы.  На  испытание  берется  десяток
ампул из каждой тысячи. Глухая стена телефонной станции, что выходит в наш
двор, вся в ожогах.  Девочки  считают  вспышки.  Получается,  что  сегодня
сделали пятнадцать тысяч. Это немного, а  все  из-за  того,  что  бомбежка
помешала. Завтра надо будет лучше стараться.
 
* * *
 
Нынче утром, не успела  я  горелку  зажечь,  подходит  ко  мне  Слава
Томилов, пятикурсник.
- Собирайся, -  говорит,  -  пойдешь  вниз,  тебя  к  нам  лаборантом
переводят.
Направили меня к Васильеву Борису Борисычу. Тоже  наш  преподаватель.
Он на меня через очки посмотрел и говорит:
- Я вас помню, вы лабораторные хорошо выполняли.  Теперь  будете  мне
помогать, освоите ректификационную колонну. В Ленинграде кончается бензин,
фронту нужны заменители, прийдется изобретать.
Так я из стеклодувов попала в лаборанты. Начали с сивушных масел - их
много  на   ликеро-водочном   заводе.   Борис   Борисыч   пробует   разные
восстановители, а я разгоняю получившиеся смеси. Воняют они нестерпимо,  а
горючего не выходит. Прямо хоть плачь. Борис  Борисыч  говорит,  что  наши
танки скоро остановятся, потому что горючего нет. Вся надежда на нас, а  у
нас никакого сдвига.
Зато по другой  теме  успех.  Лаборатории  поручили  новый  антитфриз
сделать, потому  что  спирта,  из  которого  антифризы  готовят,  тоже  не
хватает. Пока было тепло, солдаты в систему охлаждения  воду  заливали,  а
сейчас на дворе мороз, застынет вода, и мотор разорвет.
Принялись искать  антифриз,  не  содержащий  спирта.  Что  только  не
перепробовали: глицерин, метанол, солярку, сивуху мою проклятую...
День теперь начинается с того, что Слава входит в  комнату  с  мешком
углекислоты.  Он  в  ней   смеси   замораживает,   проверяет   температуру
затвердевания.
- Привет работникам горячего цеха! - это он мне.
- Здравствуй, дедушка Мороз! - отвечаю.  -  Когда  же  ты  нам  весну
принесешь?
И вот у холодильщиков удача. Кажется, они подобрали смесь, которая не
замерзает на холоду и не вскипает от работы двигателя.
Днем во дворе раздался рев мотора. Это с фронта для испытаний  пришел
танк. Настоящая бобевая тридцатьчетверка. Из люка вылез  усатый  старшина.
Первым делом, конечно, подмигнул:
- Ну что, девахи, начнем вместе воевать? Э, да  что-то  вы  глядитесь
неважнецки, бледненькие немного. Ну ничего, за мной не пропадете,  Красная
Армия поможет...
Почти  все  сотрудники,  и  Борис  Борисыч  тоже,  заняты  испытанием
антифриза. Меня на это время снова отправили на запалы. Я  даже  довольна,
запалы у меня хорошо получаются,  а  вот  с  заменителем  горючего  что-то
неладно. Может из сивушных масел бензин просто нельзя  получить,  а  может
быть у меня руки не тем концом воткнуты.
 
* * *
 
Сегодня упала на лестнице. Как-то странно, из столовой шла, значит не
голодная, и вдруг смотрю: перед носом ступеньки. Как падала - не помню,  а
встать не могу. И главное, не страшно ни капельки. Умираю, ну и  умираю  -
подумаешь, какая важность... Хорошо, что в институте народу много, не дали
замерзнуть. Гляжу - надо мною Зоя склоняется.  Она  на  курс  меня  старше
была, а сейчас работает в госпитале.
- Ну-ка. поднимайся, пошли.
- Ой, Зоенька, мне что-то никак. Я уж лучше тут...
- Я тебе покажу - тут! Сейчас вниз спустишься, бульончику выпьешь...
Ну, думаю, никак я уже точно умерла. Откуда взяться бульону?  Сегодня
в столовой даже казеиновой баланды не выдавали. А Зоя словно мысли  читает
и кричит прямо в ухо:
- Танк с фронта вернулся! Старшина лошадь привез убитую!  В  столовой
суп варят!
Видно не судьба мне умирать.
 
* * *
 
Меня возвращают в исследовательскую группу.
Спустилась в подвал, Борис Борисыч молча кивнул на перегонку. Значит,
продолжаем искать заменитель для бензина. Борис Борисыч открыл автоклав, и
дух  по  всему  помещению  такой  пошел,  что  представить  невозможно.  И
скипидаром пахнет, и керосином, но всего сильнее - фиалками.
- Что это?
- Пихтовое масло.  Парфюмерия.  Если  его  подвергнуть  крекингу,  то
должны получаться ненасыщенные углеводы гептанового ряда.
- Какой же это заменитель? Вы ведь сами говорили, что  эфирные  масла
дорогие и редкие вещества.
- Дорогие - да. Но бензин сейчас  дороже.  А  пихтового  масла  перед
самой войной на фабрику "Северное  сияние"  для  получения  ирона,  взамен
ирисового масла, десятки тонн завезли. Значит,  в  наших  условиях,  пихта
продукт не дефицитный.
Попробовала разгонять  смесь.  Выход  -  чуть  не  сто  процентов.  В
перегонном кубе продуктов осмоления почти нет. Будет фронту горючее!
Борис Борисыч поехал в ГИПХ, там  должен  быть  хлористый  аллюминий,
который  требуется  для  каталитического  крекинга,  а  меня  послали   на
ликеро-водочный  завод.  Конечно,  никакого  ликера  там  сейчас  нет,   а
разливают по  бутылкам  горючую  смесь,  для  которой  мы  делаем  запалы.
Оборудование у завода подходящее -  и  ректификационные  колонны  есть,  и
автоклавы для крекинга, значит, бензин для  танков  тоже  ликеро-водочному
производить. Ох и горькое же у гитлеровцев похмелье будет с нашей водки!
 
* * *
 
Ночью дежурю на крыше. Все сотрудники  лаборатории  -  бойцы  МПВО  и
должны выходить  на  дежурства.  Мне  достался  жилой  дом  неподалеку  от
института. Выглядываю в чердачное окно. Над крышами подымается темная гора
Исакия.  Тучи  почти  задевают  серый  крашеный  купол.  Погода  нелетная,
бомбежки сегодня, видимо, не будет.
Вместе со  мной  дежурит  женщина,  кажется,  дворничиха,  и  старик.
Дворничиха долго ходила вокргу меня, подозрительно принюхивалась, потом не
выдержала:
- Что-то ты, милая, не по времени надушилась. Немцев, что ли, ждешь?
Я даже задохнулась от обиды. Спасибо, дед заступился.
- Что ты к человеку пристала? Она же молодая, вот пусть и мажется  на
страх Гитлеру. Пусть в самом Берлине знают, что в нашем Ленинграде девушки
даже душиться не бросили.
- Да нет... - начала было я, но дед не слушает.
- Посидите пока вдвоем, - говорит, - немец все одно по  такой  погоде
не летает, я сию минуту вернусь.
Вскоре вернулся и протягивает мне пудреницу.
- Возьми вот, от дочки осталась. А помады нет, съели помаду.
Хотела я объяснить, что просто я пихтовым горючим пропахла,  а  потом
подумала: старик ведь от чистого  сердца  дарит.  Последняя  память,  быть
может. Если бы дочка в эвакуации была или на фронте, то он  бы  ждал,  для
нее берег, а так, значит, уже некого ждать.
Сказала старику спасибо и взяла пудреницу.
 
* * *
 
За  разработку  антифриза   командование   объявило   спецлаборатории
благодарность. Вчера зачитывали приказ.
Заменитель горючего тоже пошел в производство.  Испытания  закончены,
танк ушел на передовую. На прощание заправили его пихтовым бензином. Долго
еще в воздухе стоял аромат цветов.
 
* * *
 
Лаборатория переключилась на другие темы, а я снова, вместе со  всеми
девочками, делаю запалы.

 
в начало наверх
Окна выходят во двор, и я вижу, как на крыше телефонной станции появляется фигура. В руках держит белый плафон от уличного фонаря. Размахивается - плафон летит вниз. А там как полыхнет! Столб огня вдоль брандмауэра до третьего этажа поднялся. Девушки гадают, что бы это могло быть. Во двор никого не пускают, а сотрудники подвальной лаборатории молчат, даже Борис Борисыч. Больше во дворе ничего не взрывают - опасно. Зато каждый день ездят на Митрофаньевское кладбище - там еще осенью обобрудован полигон. Меня по старой памяти иногда зовут помогать, так что я уже знаю, что в подвале изобретают жидкость для огнеметов. Работа засекречена, ведь это новое оружие. Девушки в стеклодувной понимают мое положение и ни о чем не спрашивают. На субботу назначили испытания. Грузимся в машину. Жидкость в бутылях слегка желтоватая, густая, похожа на лимонный сироп. Другим тоже так кажется. Я бутыль Томилову подаю, а он говорит: - Девушка, мне с двойным, пожалуйста! До войны я сама всегда газировку с двойным сиропом просила. Тут Роскин подходит, сердитый, просто ужас. - Разговоры прекратить! Будьте внимательней, от сильного удара жидкость взрывается. Грузовик открытый. Я в платке завернута по самые брови, но ветер все равно жжет. Надо же, какой мороз в эту зиму. Бутыли держим на коленях, жидкость на морозе совсем загустела, еле колышется. На кладбище выгрузились. На этом полигоне испытывают не просто запалы, а целые бутылки. Танк стоит немецкий. Черный, страшный, весь в копоти, одна гусеница оборвана и болтается. Вокруг военные теснятся и пожарная команда. Один майор подошел к нам, козырнул и говорит: - Посторонних прошу покинуть полигон. Посторонняя это я. Вышла за ограду, топчусь меж сугробов. Назад поглядываю украдкой. Там затрещало, туча дыма поднялась, пламя багровое выше деревьев пляшет. Люди кричат, командуют что-то. Наконец, затихло. Ну, думаю, теперь можно. Вошла на кладбище. Гляжу - мамочка милая! На площадке все сгорело, снега даже следа нет, земля черная, спеклась, кое-где еще дымится. Воняет гарью, и эфиром, как у зубного врача. Танк на один бок накренился, жаром от него пышет. Пожарники сматывают шланги. Офицеры и наши лабораторские сгрудились в сторонке, о чем-то спорят. Я тихонько к огнеметчику подошла и спрашиваю: - Неужто такой ужас применять будут? Он лицо повернул, глаза красные, брови опалились. Глянул поверх меня: - Конечно будут. Выжечь их всех, гадов, как клопов! Я даже испугалась. - Как же будут? Ведь так мы вместе с клопами и дом спалим! Как на такой земле жить потом? Тут же сто лет ничего расти не станет!.. - Фашистов жалеешь? - спрашивает солдат. - А ты видела, как в Ленинграде люди с голоду мрут? Потом посмотрел на меня, немножко в чувство пришел и отвернулся. А я стою дура-дурой. Ну как ему объяснить, что не фашистов мне жалко, а просто нельзя такое оружие применять. Иначе чем мы тогда от фашистов отличаться будем? Подошел Борис Борисыч. Щеку пальцами трет, а пальцы в саже, и на щеке остаются черные полосы. - Успокойся, - говорит, - не будут это применять. Не подписывает комиссия приемного акта. И правильно не подписывает. Когда ехали домой, то мне показалось, будто с юга потянуло теплым ветром. А может, и на самом деле так. Пора уже, март на дворе. Прямо не верится. * * * И все-таки, скоро весна. Ветром нагнало тучи, снег почернел и тает. Говорят, будто немцы объявили, что с приходом тепла в Ленинграде начнется эпидемия, все умрут и защищать город будет некому. Это действительно страшная опасность. Полгода улицы не убирались, а в нашем госпитале так даже трупы не вывозили, а просто складывали во дворе в сарай. Некому было хоронить. Теперь после работы мы выходим чистить улицы. А вчера приезжали грузовики, забирали из госпиталя умерших, увозили хоронить куда-то в Пискаревку. Сегодня убираем набережную Мойки. Получили ломы и лопаты, а лома никто поднять не может. Так Люда и Клава приспособились вдвоем лед колоть. Они высокие, им удобно. Поднимут лом четырьмя руками и бьют. Отколют кусок, а я его волоком тащу в Мойку. Это потому что я маленькая. И какой только грязи и гадости в лед не вмерзло! Льдину до края дотащу, спихну вниз, вот и еще кусочек Ленинграда стал чистым. Врут фашисты - не будет эпидемии! Наступил вечер, а на улице не холодно. Еще немного, и травка появится, разобьем огороды, станеть полегче. Волоку я грязную ледыху, а у самой слезы на глазах. Немцы возле самых ворот стоят, но у меня такое чувство, что теперь все скоро сбудется: фашистов погоним, Ленинград вымоем, развалины разберем, а вместо прожженных просыпавшимися углями полов настелим белый дубовый паркет. Вот только придет весна.

ВВерх