UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru
  Лев Давидович Троцкий

  Преданная революция:
   Что такое СССР и куда он идет?

  Содержание:

Заметка редакции
Авторские предисловия
  К испанскому изданию 1937 г.
  Задача настоящей работы
Глава 1: Что достигнуто?
  Важнейшие показатели промышленного роста
  Сравнительная оценка достижений
  На душу населения
Глава 2: Хозяйственное развитие и зигзаги руководства
  "Военный коммунизм", "новая экономическая политика" и курс на кулака
  Резкий поворот: "пятилетка в четыре года" и "сплошная коллективизация"
Глава 3: Социализм и государство
  Переходный режим
  Программа и действительность
  Двойственный характер рабочего государства
  "Обобщенная нужда" и жандарм
  "Полная победа социализма" и "укрепление диктатуры"
Глава 4: Борьба за производительность труда
  Деньги и план
  "Социалистическая" инфляция
  Реабилитация рубля
  Стахановское движение
Глава 5: Советская Термидор
  Почему победил Сталин?
  Перерождение большевистской партии
  Социальные корни Термидора
Глава 6: Рост неравенства и социальных антагонизмов
  Нужда, роскошь, спекуляция
  Расслоение пролетариата
  Социальные противоречия колхозной деревни
  Социальная физиономия правящего слоя
Глава 7: Семья, молодежь, культура
  Семейный термидор
  Борьба с молодежью
  Нация и культура
Глава 8: Внешняя политика и армия
  От мировой революции - к status quo
  Лига Наций и Коминтерн
  Красная Армия и ее доктрина
  Разгром милиции и восстановление офицерских чинов
  СССР в войне
Глава 9: Что такое СССР?
  Социальные отношения СССР
  Государственный капитализм?
  Есть ли бюрократия господствующий класс?
  Вопрос о характере СССР еще не решен историей
Глава 10: СССР в зеркале новой конституции
  Работа "по способностям" и личная собственность
  Советы и демократия
  Демократия и партия
Глава 11: Куда идет СССР?
  Бонапартизм, как режим кризиса
  Борьба бюрократии с "классовыми врагами"
  Неизбежность новой революции
Авторские приложения
  "Социализм в отдельной стране"
  "Друзья" СССР


  АВТОРСКИЕ ПРЕДИСЛОВИЯ

   К испанскому изданию 1937 г.



   Эта книга писалась в тот период, когда могущество советской  бюрокра-
тии казалось незыблемым, а ее авторитет - неоспоримым. Опасность со сто-
роны германского фашизма естественно повернула симпатии  демократических
кругов Европы и Америки в сторону Советов. Английские, французские и че-
хословацкие генералы присутствовали на маневрах Красной Армии и воздава-
ли хвалы ее офицерам, ее солдатам, ее технике.  Хвалы  эти  были  вполне
заслужены. Имя генералов Якира и Уборевича, командовавших  Украинским  и
Белорусским Военными Округами с уважением называлось в те дни на страни-
цах мировой печати. В маршале Тухачевском вполне основательно видели бу-
дущего генералиссимуса. В то же время многочисленные "левые" иностранные
журналисты, при том не только господа типа Дуранти, но и вполне добросо-
вестные люди, с восторгом писали о новой советской  конституции,  как  о
"самой демократической в мире".

   Если б эта книга появилась сейчас после ее написания,  многие  выводы
ее казались бы парадоксальными, или, еще  хуже,  продиктованными  личным
пристрастием. Но некоторые "случайности" судьбы автора привели  к  тому,
что книга вышла в разных странах со  значительным  запозданием.  За  это
время успела разыграться серия московских процессов, потрясших весь мир.
Вся старая большевистская гвардия подвергнута  физическому  истреблению.
Расстреляны организаторы партии, участники Октябрьской революции, строи-
тели советского государства, руководители  промышленности,  герои  граж-
данской войны, лучшие генералы Красной Армии, в том числе названные выше
Тухачевский, Якир и Уборевич. В каждой из отдельных республик Советского
Союза, в каждой из областей, в каждом районе происходит кровавая чистка,
не менее свирепая, чем в Москве, но более анонимная.  Под  аккомпанимент
массовых расстрелов, сметающих с земли поколение революции, идет  подго-
товка "самых демократических в мире" выборов. В действительности, предс-
тоит один из тех плебисцитов, секрет которых так хорошо известен Гитлеру
и Геббельсу. Будет ли иметь Сталин за себя 100%, или "только" 98,5%, за-
висит не от населения, а от предписания, данного сверху местным  носите-
лям бонапартистской диктатуры. Будущий московский "рейхстаг" имеет своим
назначением - это можно предсказать заранее - короновать  личную  власть
Сталина, под именем ли полномочного президента, пожизненного вождя, нес-
меняемого консула или - кто знает? - императора. Во всяком случае, слиш-
ком усердные иностранные "друзья", певшие  гимны  сталинской  "конститу-
ции", рискуют попасть в затруднительное положение. Мы  заранее  выражаем
им наше соболезнование.

   Истребление революционного поколения и беспощадная чистка среди моло-
дежи свидетельствует о страшном напряжении противоречия между бюрократи-
ей и народом. Мы пытались в настоящей книге дать социальный и политичес-
кий анализ этого противоречия прежде, чем оно так бурно прорвалось нару-
жу. Те выводы, которые могли казаться  всего  год  тому  назад  парадок-
сальными, сегодня стоят перед глазами человечества во всей своей  траги-
ческой реальности.

   Некоторые из официальных "друзей", усердие которых оплачивается  пол-
новесными червонцами, как впрочем и валютой других  стран,  имели  бесс-
тыдство упрекать автора в том, что его книга помогает фашизму. Как будто
кровавые расправы и судебные подлоги не были  известны  мировой  реакции
без этой книги! На деле советская бюрократия является  сейчас  одним  из
самых злокачественных отрядов мировой реакции. Отождествлять Октябрьскую
революцию и народы СССР с правящей  кастой  значить  предавать  интересы
трудящихся и помогать реакции. Кто действительно хочет служить делу  ос-
вобождения человечества, тот должен иметь мужество глядеть в глаза прав-
де, как бы горька она ни была. Эта книга говорит о Советском Союзе прав-
ду. Она проникнута духом непримиримой вражды к новой касте насильников и
эксплуататоров. Тем самым она служит действительным интересам трудящихся
и делу социализма.

   Автор твердо рассчитывает на сочуствие мыслящих и искренних читателей
в странах Латинской Америки!


 Л. Троцкий, 5 августа 1937 г.




 Задача настоящей работы



   Буржуазный мир сперва пытался притвориться,  будто  не  замечает  хо-
зяйственных успехов советского режима, т.е. опытного доказательства жиз-
ненности методов социализма. От небывалых в мировой истории темпов  про-
мышленного развития ученые экономисты капитала и сейчас еще пытаются не-
редко глубокомысленно отмолчаться, либо ограничиваются ссылками на чрез-
вычайную "эксплуатацию крестьян". Они упускают, однако, прекрасный  слу-
чай объяснить, почему зверская эксплуатация крестьян, например, в Китае,
в Японии или в Индии никогда не давала промышленных темпов, сколько  ни-
будь приближающихся к советским.

   Факты, однако, делают свое дело. Сейчас книжный рынок всех  цивилизо-
ванных стран завален книгами о Советском Союзе. Не мудрено: такие  фено-
мены встречаются не часто. Литература, продиктованная слепой реакционной
ненавистью, занимает все меньше места; очень значительная часть новейших
произведений о Советском Союзе, наоборот, все более окрашивается в  бла-
гожелательные, если не восторженные тона. Как признак улучшения междуна-
родной репутации государства-выскочки  обилие  про-советской  литературы
можно только приветствовать. К тому же неизмеримо похвальнее идеализиро-
вать СССР, чем фашистскую Италию. Читатель, однако, напрасно стал бы ис-
кать на страницах этой литературы научной оценки того, что действительно
происходит в стране Октябрьской революции.

   По типу своему произведения "друзей СССР" принадлежат к трем  главным
категориям. Дилетантский журнализм, описательный жанр, более  или  менее
"левый" репортаж, поставляет главную массу статей и книг. Рядом с  ними,
хотя и с большими претензиями, стоят произведения  гуманитарного,  паци-
фистского, лирического "коммунизма". Третье место занимает экономическая
схематизация, в духе старо-немецкого катедер-социализма. Луи Фишер и Дю-
ранти являются достаточно известными представителями первого  типа.  По-
койные Барбюсс и Ромен Роллан лучше всего представляют категорию гумани-
тарных "друзей": не даром, прежде чем прийти к Сталину,  первый  написал
жизнеописание Христа, а второй - биографию Ганди. Наконец,  консерватив-
но-педантический социализм нашел наиболее авторитетных своих  представи-
телей в неутомимой фабианской чете Веббов.

   Что объединяет эти три категории, при всем их различии, это преклоне-
ние пред совершившимся фактом и пристрастье к успокоительным обобщениям.
Восстать против собственного капитализма они не в силах. Тем охотнее го-
товы они опереться на чужую революцию, уже вошедшую  в  берега.  До  Ок-
тябрьского переворота и в течение ряда лет после него никто из этих  лю-
дей или их духовных отцов серьезно не думал о том, какими путями  социа-
лизм придет в мир. Тем легче им признать социализмом то, что  имеется  в
СССР. Это дает им самим не только рельеф прогрессивных людей,  идущих  в
ногу с эпохой, но и некоторую моральную устойчивость и в то же время ре-
шительно ни к чему не обязывает. Такого рода созерцательная,  оптимисти-
ческая, отнюдь не разрушительная литература,  которая  все  неприятности
видит позади, очень успокоительно действует на нервы читателя  и  потому
встречает благожелательный прием. Так незаметно складывается международ-
ная школа, которую можно назвать большевизмом для  просвещенной  буржуа-
зии, или, несколько уже, социализмом для радикальных туристов.

   Мы не собираемся полемизировать с произведениями этого типа, так  как
они не дают серьезных поводов для полемики. Вопросы  для  них  кончаются
там, где они в действительности  только  начинаются.  Задача  настоящего
исследования - правильно оценить то, что есть, чтоб лучше понять то, что

 
в начало наверх
становится. На вчерашнем дне мы задержимся постольку, поскольку это по- может нам лучше предвидеть завтрашний. Наше изложение будет носить кри- тический характер. Кто склоняется пред совершившимся, тот не способен подготовлять будущее. Процесс экономического и культурного развития СССР оставил позади уже несколько этапов, но далеко не достиг еще внутреннего равновесия. Если считать, что задачей социализма является создание бесклассового общест- ва, основанного на солидарности и гармоническом удовлетворении всех пот- ребностей, то в этом основном смысле в СССР социализма еще нет и в поми- не. Правда, противоречия советского общества глубоко отличаются, по при- роде своей, от противоречий капитализма, но имеют, тем не менее, очень напряженный характер. Они находят свое выражение в материальном и культурном неравенстве, в государственных репрессиях, в политических группировках и в борьбе фракций. Полицейский гнет приглушает и искажает политическую борьбу, но не устраняет ее. Идеи, которые объявляются зап- ретными, оказывают на каждом шагу влияние на политику правительства, оп- лодотворяя ее или противодействуя ей. В этих условиях анализ развития Советского Союза не может быть ни на минуту отделен от сопоставления идей и лозунгов, под которыми ведется в стране приглушенная, но страст- ная политическая борьба. История здесь непосредственно сливается с живой политикой. Благомыс<л>ящие "левые" филистеры любят повторять, что в критике Со- ветского Союза нужна крайняя осторожность, чтоб не повредить социалисти- ческому строительству. Мы, со своей стороны, отнюдь не считаем советское государство столь шатким строением. Враги СССР осведомлены о нем гораздо лучше, чем его действительные друзья, т.е. рабочие всех стран. В гене- ральных штабах империалистских государств ведется точный учет плюсам и минусам Советского Союза, и не только на основании публичных отчетов. Враги могут, к несчастью, использовать слабые стороны рабочего госу- дарства, но ни в каком случае не критику тех его тенденций, которые сами они считают его положительными чертами. В неприязненном отношении к кри- тике со стороны большинства официальных "друзей" скрывается, на самом деле, страх не столько за хрупкость Союза, сколько за хрупкость собственных симпатий к нему. Пройдем же спокойно мимо предостережений и опасений такого рода. Решают факты, а не иллюзии. Мы хотим показать ли- цо, а не маску. Л. Троцкий, 4 августа 1936 г. Глава 1: ЧТО ДОСТИГНУТО? Важнейшие показатели промышленного роста. В силу ничтожества русской буржуазии демократические задачи отсталой России, как ликвидация монархии и полукрепостной кабалы крестьянства, могли быть разрешены не иначе, как через диктатуру пролетариата. Завое- вав власть во главе крестьянских масс, пролетариат не мог, однако, оста- новиться на демократических задачах. Буржуазная революция непосредствен- но переплелась с первой стадией социалистической. Факт этот не случаен. История последних десятилетий особенно наглядно свидетельствует, что, в условиях капиталистического упадка, отсталые страны лишены возможности достигнуть того уровня, которого успели достигнуть старые метрополии ка- питала. Упершись сами в тупик, цивилизаторы преграждают дорогу цивилизу- емым. Россия вступила на путь пролетарской революции не потому, что ее хозяйство первым созрело для социалистического переворота, а потому, что оно вообще не могло дольше развиваться на капиталистических основах. Обобществление собственности на средства производства стало необходимым условием прежде всего для того, чтобы вывести страну из варварства: та- ков закон комбинированного развития отсталых стран. Войдя в социалисти- ческую революцию, как "самое слабое звено капиталистической цепи" (Ле- нин), бывшая империя царей и сейчас, на 19-м году после переворота, сто- ит еще перед задачей "догнать и перегнать" - следовательно прежде всего догнать - Европу и Америку, т.е. разрешить те технические и произ- водственные задачи, которые давно разрешил передовой капитализм. Да <и> могло ли быть иначе? Низвержение старых господствующих классов не разрешило, а лишь обнажило до конца задачу: подняться от варварства к культуре. В то же время, сосредоточив собственность на средства произ- водства в руках государства, революция дала возможность применять новые, неизмеримо более действенные методы хозяйства. Только благодаря планово- му руководству в короткий срок восстановлено то, что было разрушено им- периалистской и гражданской войной, созданы новые грандиозные предприя- тия, введены новые производственные отрасли промышленности. Чрезвычайное замедление в развитии международной революции, на близ- кую помощь которой рассчитывали вожди большевистской партии, не только создало для СССР огромные трудности, но и обнаружило исключительные внутренние ресурсы и возможности. Однако, правильная оценка достигнутых результатов - их величия, как и их недостаточности - возможна только при помощи международных масштабов. Метод этой работы - историко-социологи- ческое истолкование процесса, а не нагромождение статистических иллюст- раций. Однако, в интересах дальнейшего изложения необходимо взять за точку отправления некоторые наиболее важные цифровые данные. Размах индустриализации Советского Союза на фоне застоя и упадка поч- ти всего капиталистического мира неоспоримо выступает из следующих вало- вых показателей. Промышленная продукция Германии, лишь благодаря лихо- радке вооружений, возвращается в настоящее время к уровню 1929 года. Продукция Великобритании, на помочах протекционизма, поднялась за те же 6 лет на 3-4%. Промышленная продукция Соединенных Штатов опустилась, примерно на 25%, Франции - более, чем на 30%. На первом месте по успехам среди капиталистических стран стоит неистово вооружающаяся и грабящая Япония: ее продукция поднялась почти на 40%! Но и этот исключительный показатель совершенно бледнеет перед динамикой развития Советского Сою- за: его промышленное производство выросло за тот же период примерно в 3,5 раза, или на 250%. Тяжелая промышленность повысила за последнее де- сятилетие (1925-1935) свое производство более чем в 10 раз. В первом го- ду пятилетки (1928-1929) капитальные вложения составляли 5,4 миллиарда рублей; на 1936 год намечено 32 миллиарда. Если, в виду шаткости рубля, как единицы измерения, оставить в сторо- не денежные оценки, то слово перейдет к другим, вполне бесспорным изме- рителям. В декабре 1913 г. Донецкий бассейн дал 2.215 тыс. тонн угля; в декабре 1935 г. - 7.125 тыс. тонн. За последние три года выплавка чугуна увеличилась в два раза, производство стали и проката почти в 2,5 раза. По сравнению с довоенным уровнем добыча нефти, угля, чугуна поднялась в 3 - 3,5 раза. В 1920 году, когда составлялся первый план электрификации, в стране было 10 районных станций, общей мощностью в 253 тысячи кило- ватт. В 1935 г. районных станций числилось уже 95, общей мощностью в 4.345 тысяч киловатт. В 1925 г. СССР занимал 11-ое место по производству электроэнергии; в 1935 году о<н> уступает лишь Германии и Соединенным Штатам. По добыче угля СССР выдвинулся с 10-го места на 4-ое. По выплав- ке стали - с 6-го на 3-ье. По производству тракторов - на первое место в мире. Точно также и по производству сахара. Гигантские достижения промышленности, многообещающее начало сельско-хозяйственного подъема, чрезвычайное возрастание старых промыш- ленных городов, возникновение новых, быстрое увеличение численности ра- бочих, подъем культурного уровня и потребностей, таковы бесспорные ре- зультаты Октябрьской революции, в которой пророки старого мира хотели видеть могилу человеческой цивилизации. С господами буржуазными эконо- мистами спорить более не о чем: социализм доказал свое право на победу не на страницах "Капитала", а на хозяйственной арене, составляющей шес- тую часть земной поверхности; не языком диалектики, а языком железа, це- мента и электричества. Еслиб даже СССР, в результате внутренних труднос- тей, внешних ударов и ошибок руководства, потерпел крушение, - чего, как мы твердо надеемся, не случится, - остался бы, как залог будущего, тот неискоренимый факт, что только благодаря пролетарской революции отсталая страна совершила менее, чем в два десятилетия, беспримерные в истории успехи. Тем самым закончен спор и с реформистами в рабочем движении. Можно ли хоть на минуту сопоставить их мышиную возню с той титанической работой, которую совершает народ, пробужденный революцией к новой жизни? Если бы в 1918 году социал-демократия в Германии использовала навязанную ей ра- бочими власть для социалистического переворота, а не для спасения капи- тализма, не трудно, на основании опыта России, понять, какой непреобори- мой экономической мощью обладал бы сегодня социалистический массив Цент- ральной и Восточной Европы и значительной части Азии. Исторические прес- тупления реформизма народы мира будут оплачивать новыми войнами и рево- люциями. Сравнительная оценка достижений. Динамические коэффициенты советской промышленности беспримерны. Но ни сегодня, ни завтра они еще не решают вопроса. Советский Союз поднимается от ужасающе низкого уровня, тогда как капиталистические страны сползают с очень высокого уровня. Соотношение сил на сегодняшний день определяет- ся не динамикой роста, а противопоставлением всего могущества обоих ла- герей, как оно выражается в материальных накоплениях, в технике, в культуре и прежде всего в производительности человеческого труда. Когда мы подходим к делу под этим статическим углом зрения, положение сразу меняется к чрезвычайной невыгоде для СССР. Формулированный Лениным вопрос: кто кого? есть вопрос о соотношении сил между СССР и мировым революционным пролетариатом, с одной стороны, внутренними враждебными силами и мировым капиталом, с другой. Хо- зяйственные успехи СССР дают возможность укрепиться, продвинуться, воо- ружиться, когда нужно - отступить и выждать, словом, продержаться. Но по самому существу своему вопрос: кто кого, не только как военный, но преж- де всего как экономический, стоит перед СССР в мировом масштабе. Военная интервенция опасна. Но и<н>тервенция дешевых товаров, в обозе капиталис- тических армий, была бы несравненно опаснее. Победа пролетариата в одной из западных стран внесла бы, разумеется, сразу радикальное изменение в соотношение сил. Но пока СССР остается изолированным, хуже того, пока европейский пролетариат терпит поражения и отступает, сила советского строя измеряется в последнем счете производительностью труда, которая при товарном хозяйстве выражается в себестоимости и в ценах. Разница между внутренними ценами и ценами мирового рынка представляет собою один из важнейших измерителей соотношения сил. Между тем к этому вопросу со- ветской статистике запрещено даже прикасаться. Причина та, что, несмотря на условия застоя и гниения, капитализм все еще сохраняет за собой ог- ромный перевес в отношении техники, организации и культуры труда. Традиционная отсталость сельского хозяйства СССР достаточно общеиз- вестна. Ни в одной из отраслей его еще не достигнуты успехи, которые хоть в отдаленной степени могли бы равняться с успехами промышленности. "Мы еще сильно отстаем, - жаловался, например, в конце 1935 года Молотов - от капиталистических стран по урожайности свеклы". В 1934 году в СССР с гектара получено 82 центнера; в 1935 г. на Украйне при исключительном урожае - 131 центнер. В Чехо-Словакии и в Германии добывают около 250 центнеров, во Франции - свыше 300 с гектара. Жалобу Молотова можно, без ограничения, распространить на все отрасли сельского хозяйства, на тех- нические, как и на зерновые культуры, в особенности же на животно- водство. Правильный севооборот, селекция семян, удобрения, тракторы, комбайны, фермы племенного скота, - все это подготовляет поистине гран- диозную революцию в обобществленном сельском хозяйстве. Но именно в этой консервативнейшей из областей революция требует времени. Пока же, нес- мотря на коллективизацию, задача состоит в том, чтоб приближаться к бо- лее высоким образцам капиталистического Запада, с его мелким фермерским
в начало наверх
хозяйством. Борьба за повышение производительности труда в промышленности ведется по двум каналам: усвоения передовой техники и лучшего использования ра- бочей силы. Возможность воздвигнуть в немногие годы гигантские заводы новейшего типа была обеспечена, с одной стороны, наличием на Западе вы- сокой капиталистической техники, с другой - внутренним режимом планового хозяйства. В этой области идет ассимиляция чужих достижений. Тот факт, что советская промышленность, как и оборудование Красной Армии выросли форсированными темпами, заключает в себе огромные потенциальные преиму- щества. Хозяйство не вынуждено волочить за собою антикварное оборудова- ние, как в Англии или Франции, армия не обречена донашивать устаревшие доспехи. Но тот же лихорадочный рост имеет и отрицательные стороны: меж- ду разными элементами хозяйства нет соответствия; люди отстают от техни- ки; руководство не справляется с задачами. Все вместе выражается пока в крайне высокой себестоимости при низком качестве продукции. "Наши промысла, - пишет руководитель нефтяной промышленности, - рас- полагают таким же оборудованием, как и американские, но организация ра- бот на буровой отстала, кадры недостаточно квалифицированы". Многочис- ленные аварии объясняются "небрежностью, неуменьем и недостатком техни- ческого надзора". Молотов жалуется: "мы крайне отстали в организации строительного дела... Оно, в большинстве случаев, ведется по старинке, с безобразным использованием механизмов и оборудования". Такие признания рассеяны по советской печати. Новая техника далеко не дает еще тех ре- зультатов, что на своей капиталистической родине. Валовые успехи тяжелой промышленности представляют огромное завоева- ние: только на этом фундаменте и можно строить; однако, экзаменом совре- менного хозяйства является производство тончайших деталей, которые тре- буют и технической и общей культуры. В этой области отсталость Советско- го Союза еще велика. В военной промышленности достигнуты, несомненно, наиболее серьезные, не только количественные, но и качественные успехи: армия и флот являют- ся самым влиятельным заказчиком и наиболее требовательным приемщиком. Тем не менее, в ряде своих публичных речей руководители военного ве- домства, в том числе и Ворошилов, не перестают жаловаться: "мы не всегда полностью удовлетворены качеством той продукции, которую вы даете нам в Красную Армию". Не трудно расслышать тревогу, которая кроется за этими осторожными словами. Продукция машиностроения, говорит глава тяжелой промышленности в офи- циальном докладе, "должна быть доброкачественной, к сожалению этого нет"... И далее: "машина у нас дорога". Как всегда докладчик воздержива- ется от точных сравнительных данных по отношению к мировому произ- водству. Трактор представляет гордость советской индустрии. Между тем коэффи- циент полезного действия тракторов крайне низок. В течение прошлого хо- зяйственного года пришлось подвергнуть капитальному ремонту 81% тракто- ров, причем значительное количество их снова вышло из строя в самый раз- гар полевых работ. По некоторым исчислениям, машино-тракторные станции станут рентабельны лишь при урожайности в 20-22 центнера зерна с гекта- ра. Сейчас, когда средний урожай не достигает и половины, государству приходится нести миллиардные расходы на покрытие дефицитов. Еще хуже обстоит дело с автотранспортом. В Америке грузовая машина пробегает 60-80.000, даже 100.000 километров в год; в СССР только 20.000, т.е. в 3-4 раза меньше. Из каждых 100 машин в работе только 55: остальные в ремонте, или в ожидании его. Стоимость ремонта в 2 раза пре- вышает стоимость всех выпускаемых новых машин. Немудрено, если по отзыву государственного контроля, "автотранспорт ложится исключительно тяжелым бременем на себестоимость продукции". Повышение провозоспособности железных дорог сопровождается, по словам председателя Совнаркома, "многочисленными авариями и крушениями". Основ- ная причина та же: унаследованная от прошлого низкая культура труда. Борьба за содержание железнодорожных стрелок в опрятном состоянии стано- вится в своем роде героическим актом, о котором премированные стрелочни- ки докладывают в Кремле перед самыми верхушками власти. Водный транс- порт, несмотря на успехи последних лет, далеко отстает от железнодорож- ного. Периодически газеты пестрят сообщениями о "скверной работе морско- го транспорта" о "непомерно низком качестве ремонта флота" и проч. В легких отраслях положение еще менее благоприятно, чем в тяжелой. Своеобразный закон советской промышленности можно формулировать так: из- делия по общему правилу тем хуже, чем ближе они к массовому потребителю. В текстильной промышленности, по словам Правды, "позорно велик процент брака, небогат ассортимент, пр<е>обладают низкие сорта". Жалобы на пло- хое качество предметов широкого потребления периодически проникают в со- ветскую печать: "неуклюжие скобяные изделия"; "уродливая мебель, плохо сколоченная, кое-как отделанная"; "нельзя достать пригодных пуговиц"; "абсолютно неудовлетворительно работает система общественного питания". И так далее, без конца. Характеризовать успехи индустриализации одними количественными пока- зателями, без качественных, почти то же, что определять телосложение че- ловека одним ростом, без объема груди. Для более правильной оценки дина- мики советского хозяйства необходимо, к тому же, наряду с поправкой на качество, всегда иметь перед глазами тот факт, что быстрые успехи в од- них областях сопровождаются отставанием других. Создание гигантских ав- томобильных заводов оплачивается малочисленностью <и> безпризорностью шоссейных путей. "Запущенность дорог у нас исключительная, - констатиру- ют "Известия"; по важнейшей магистрали Москва-Ярославль можно продви- гаться на автомобиле со скоростью не свыше 10 км. в час". Председатель Госплана подтверждает, что страна все еще хранит "традиции векового без- дорожья". В сходном состоянии находится и муниципальное хозяйство. Возникают в короткий срок новые промышленные города; в то же время десятки старых приходят в запустение. Столицы и промышленные центры растут и украшают- ся, в разных частях страны воздвигаются дорогие театры и клубы, но квар- тирный голод невыносим, жилые дома остаются по правилу без надзора. "Мы строим плохо и дорого, жилищный фонд изнашивается и не восстанавливает- ся, ремонтируем мало и неумело". ("Известия"). Все хозяйство состоит из таких диспропорций. В известных пределах они неизбежны, поскольку продвигаться вперед приходилось и приходится начи- ная с наиболее важных участков. Тем не менее, отсталость одних отраслей чрезвычайно снижает полезное действие других. Если представить себе иде- альное плановое руководство, которое обеспечивает не максимальные темпы отдельных отраслей, а оптимальные результаты хозяйства в целом, то ста- тистический коэффициент роста оказался бы в первый период ниже, но все хозяйство и особенно потребитель были бы в выигрыше. В дальнейшем выиг- рала бы и общая динамика хозяйства. В официальной статистике производство автомобилей и ремонт их склады- ваются в общей сумме промышленной продукции; с точки зрения экономичес- кой эффективности следовало бы производить не сложение, а скорее вычита- ние. Настоящее замечание относится и ко многим другим отраслям промыш- ленности. Вот почему суммарные оценки в рублях имеют лишь относительную ценность: неизвестно, что такое рубль, и не всегда известно, что за ним скрывается: постройка машины или ее преждевременная поломка. Если, по оценке в "твердых рублях, валовая продукция крупной промышленности вы- росла, по сравнению с довоенным уровнем, в 6 раз, то добыча нефти, угля, чугуна, исчисленная в тоннах, выросла в 3-3,5 раза. Основная причина не- совпадения показателей в том, что советская промышленность создала ряд новых отраслей, неведомых царской России. Но дополнительную причину надо искать в тенденциозных манипуляциях статистики. Известно, что органичес- кая потребность всякой бюрократии - подкрашивать действительность. На душу населения. Средняя индивидуальная производительность труда в СССР все еще очень низка. На лучшем металлургическом заводе, по признанию его директора, выпуск чугуна и стали на одного рабочего в 3 раза ниже среднего выпуска на заводах Америки. Сопоставление средних цифр по обоим странам дало бы вероятно 1 : 5 или еще ниже того. При этом условии заявления, будто до- менные печи используются в СССР "лучше", чем в капиталистических стра- нах, пока что лишены смысла: задача техники состоит в экономии челове- ческого труда, и ни в чем другом. В лесной и строительной промышленности дело обстоит еще менее благоприятно, чем в металлургии. На одного рабо- чего карьеров в Соединенных Штатах приходится 5000 тонн в год, в СССР - 500 тонн, т.е. в десять раз меньше. Столь вопиющая разница объясняется не только недостаточной квалификацией рабочих, но и прежде всего плохой организацией труда. Бюрократия изо всех сил подстегивает рабочих, но правильно использовать рабочую силу не умеет. В сельском хозяйстве дело обстоит, разумеется, еще менее благополучно, чем в промышленности. Низ- кой производительности труда отвечает низкий национальный доход, а сле- довательно и низкий уровень жизни народных масс. Когда указывают, что по объему промышленной продукции СССР займет в 1936 г. первое место в Европе, - успех сам по себе громадный! - то ос- тавляют в стороне не только качество и себестоимость товаров, но и коли- чество населения. Между тем общий уровень развития страны и в особеннос- ти жизненный уровень масс могут быть определены, хотя бы в грубых чер- тах, лишь посредством деления продукции на число потребителей. Попытаем- ся произвести это простое арифметическое действие. Значение железнодорожного транспорта для хозяйства, культуры и воен- ных целей не требует пояснений. Советский Союз располагает 83 тысячами километров путей, против 58.000 в Германии, 63.000 во Франции, 417.000 в Соединенных Штатах. Это значит: на 10.000 душ населения в Германии при- ходится 8,9 километра дорог, во Франции - 15,2, в Соединенных Штатах - 31,1, в СССР - 5,0. По железнодорожным показателям СССР продолжает зани- мать одно из самых низких мест в цивилизованном мире. Торговый флот, поднявшийся за последние пять лет втрое, стоит сейчас примерно на уровне датского и испанского флота. К этому надо прибавить еще крайне низкий уровень шоссейных путей. Автомобилей в 1935 г. выпущено в СССР 0,6 на каждых 1000 человек, в Великобритании (в 1934) около 8, во Франции около 4,5, в Соединенных Штатах - 23 (против 36,5 - в 1928 г.). В то же время по относительной численности лошадей (около одной лоша- ди на каждые 10-11 человек населения) Советский Союз, несмотря на край- нюю отсталость в отношении железнодорожного, водного и автотранспорта, не превосходит ни Франции, ни Соединенных Штатов, далеко уступая им по качеству своего конского стада. В области тяжелой промышленности, достигшей наиболее выдающихся успе- хов, сравнительные показатели все еще остаются неблагоприятными. Угля добыто в Советском Союзе в 1935 г. около 0,7 тонны на душу населения; в Великобритании - почти 5 тонн; в Соединенных Штатах почти 3 тонны (про- тив 5,4 в 1913 г.); в Германии около 3 тонн. Стали: в СССР - около 67 килограммов на душу, в Соединенных Штатах - около 250 кг. и пр. Таковы же примерно пропорции по чугуну и прокату. Электрической энергии в 1935 г. произведено в Советском Союзе на душу 153 киловатт-часов, в Великоб- ритании (1934) - 448, во Франции - 363, в Германии - 472 клв-часа. Душевые показатели легкой промышленности, по общему правилу, еще бо- лее низки. Шерстяной ткани произведено в 1935 г. менее полуметра на ду- шу, в 8 или 10 раз меньше, чем в Соединенных Штатах или Великобритании. Сукно доступно только привилегированным советским гражданам. Что касает- ся масс, то для них ситец, которого выделано около 16 метров на душу, идет попрежнему и на зимнее платье. Производство башмаков составляет ны- не в СССР приблизительно 0,5 пары на душу, в Германии - свыше пары, во Франции - 1,5 пары, в Соединенных Штатах - около трех пар, причем в сто- роне остается показатель качества, который еще более ухудшает соотноше-
в начало наверх
ние. Можно принять наверняка, что в буржуазных странах процент лиц, об- ладающих несколькими парами обуви, значительно выше, чем в СССР; но, к сожалению, по проценту босоногих СССР все еще занимает одно из первых мест. То же приблизительно соотношение, отчасти еще менее благоприятное, остается для продуктов пищевой промышленности, несмотря на ее бесспорные успехи в последние годы: консервы, колбаса, сыр, не говоря уже о пе- ченьях и конфетах, пока еще совершенно недоступны основной массе населе- ния. Неблагополучно обстоит дело даже с молочными продуктами. Во Франции и Соединенных Штатах корова приходится примерно на 5 душ населения, в Германии - на 6 душ, в Советском Союзе на 8 душ; по молочности же две советские коровы должны считаться, примерно, за одну. Только по произ- водству хлебных злаков, особенно ржи, а также картофеля, Советский Союз, при расчете на душу населения, значительно превосходит большинство евро- пейских стран и Соединенные Штаты. Но ржаной хлеб и картофель, как пре- обладающая пища населения, это и есть классический признак бедности! Потребление бумаги - один из важнейших культурных показателей. В 1935 году произведено в СССР менее 4-х кг. бумаги на душу, в Соединенных Шта- тах - свыше 34 кг. (против 48 кг. в 1928 г.), в Германии - свыше 47 кг. Если в Соединенных Штатах на жителя приходится 12 карандашей в год, то в СССР - лишь около четырех, притом столь плохого качества, что их полез- ная работа не превышает одного хорошего карандаша, в лучшем случае, двух. Газеты то и дело жалуются, что недостаток букварей, бумаги и ка- рандашей парализует школьную работу. Не мудрено, если ликвидация безгра- мотности, намеченная еще к 10-й годовщине Октябрьского переворота, дале- ко не закончена и сейчас. Тот же вопрос можно осветить, исходя из более общих соображений. На душу советского населения приходится значительно менее национального до- хода, чем на Западе. А так как капитальные вложения поглощают в СССР около 25-30%, т.е. несравненно большую долю дохода, чем где бы то ни бы- ло, то фонд потребления народных масс не может не быть значительно ниже, чем в передовых капиталистических странах. Правда, в СССР нет имущих классов, расточительность которых баланси- руется недопотреблением народных масс. Однако, вес этой поправки не так велик, как может показаться на первый взгляд. Основное зло капиталисти- ческой системы не в расточительности имущих классов, как она ни отврати- тельна сама по себе, а в том, что ради обеспечения права на расточи- тельность буржуазия сохраняет частную собственность на средства произ- водства, обрекая тем хозяйство на анархию и разложение. В отношении предметов роскоши буржуазия является, конечно, монопольным потребителем. Но в отношении предметов первой необходимости подавляющую массу потреби- телей составляют трудящиеся массы. Дальше мы увидим к тому же, что, если в СССР нет имущих классов в собственном смысле слова, то есть очень при- вилегированный командующий слой, который присваивает себе львиную долю в области потребления. И если на душу населения в СССР производится меньше предметов первой необходимости, чем в передовых капиталистических стра- нах, то это и значит, что жизненный уровень советских масс еще отстает от капиталистического уровня. Историческая ответственность за такое положение ложится, конечно, на все тяжелое и мрачное прошлое России, с его наследством тьмы и нищеты. Другого выхода на путь прогресса, чем низвержение капитализма, не было. Чтоб убедиться в этом, достаточно хотя бы бросить взгляд на прибалтийс- кие страны и Польшу, составлявшие некогда передовые части царской импе- рии, а ныне не выходящие из маразма. Нетленная заслуга советского режима - в его напряженной и, в общем, успешной борьбе с тысячелетней отста- лостью. Но правильная оценка достигнутого есть первое условие дальнейше- го движения вперед. Советский режим проходит на наших глазах через подготовительную ста- дию, импортируя, заимствуя и усваивая технические и культурные завоева- ния Запада. Сравнительные коэффициенты производства и потребления свиде- тельствуют, что эта подготовительная стадия еще далеко не закончена: да- же при маловероятном условии дальнейшего полного капиталистического зас- тоя, она должна была бы занять еще целый исторический период. Таков пер- вый, крайне важный вывод, который нам еще понадобится в дальнейшем исс- ледовании. Глава 2: ХОЗЯЙСТВЕННОЕ РАЗВИТИЕ И ЗИГЗАГИ РУКОВОДСТВА "Военный коммунизм", "новая экономическая политика" (НЭП) и курс на кулака. Линия развития советского хозяйства отнюдь не представляет собою неп- рерывно и равномерно восходящей кривой. На протяжении первых восемнадца- ти лет нового режима можно явственно различить несколько этапов, разгра- ниченных острыми кризисами. Краткий очерк экономической истории СССР, в связи с политикой правительства, совершенно необходим как для диагноза, так и для прогноза. Первые три года после переворота были периодом открытой и жестокой гражданской войны. Хозяйственная жизнь оставалась целиком подчинена нуж- дам фронтов. Культурная работа ютилась на задворках и характеризовалась смелым размахом творческой мысли, прежде всего личной мысли Ленина, при чрезвычайной скудности материальных средств. Это так называемый период "военного коммунизма" (1918-1921 г.г.), который составляет героическую параллель к "военному социализму", капиталистических стран. Хозяйствен- ные задачи советского правительства сводились в те годы главным образом к тому, чтоб поддержать военную промышленность и использовать оставшиеся от прошлого скудные запасы для войны и спасения от гибели городского на- селения. Военный коммунизм был, по существу своему, системой регламента- ции потребления в осажденной крепости. Нужно, однако, признать, что, по первоначальному замыслу, он пресле- довал более широкие цели. Советское правительство надеялось и стремилось непосредственно развить методы регламентации в систему планового хо- зяйства, в области распределения, как и в сфере производства. Другими словами: от "военного коммунизма" оно рассчитывало постепенно, но без нарушения системы, прийти к подлинному коммунизму. Принятая в марте 1919 года программа большевистской партии гласила: "В области распределения задача советской власти в настоящее время состоит в том, чтобы неуклонно продолжать замену торговли планомерным, организованным в общегосу- дарственном масштабе распределением продуктов". Действительность приходила, однако, во все большее столкновение с программой "военного коммунизма": производство неизменно падало, и не только вследствие разрушительного действия войны, но и вследствие угаше- ния стимула личной заинтересованности у производителей. Город требовал у деревни хлеба и сырья, ничего не давая взамен, кроме пестрых бумажек, называвшихся по старой памяти деньгами. Мужик зарывал свои запасы в зем- лю. Правительство посылало за хлебом вооруженные рабочие отряды. Мужик сокращал посевы. Промышленная продукция 1921 года, непосредственно сле- дующего за окончанием гражданской войны, составляла, в лучшем случае, пятую часть довоенной. Выплавка стали упала с 4,2 миллиона тонн до 183 тысяч тонн, т.е. в 23 раза. Валовой сбор зерна снизился с 801 миллиона центнеров до 503 миллионов в 1922 г.: это и был год страшного голода! Одновременно внешняя торговля скатилась с 2,9 миллиарда рублей до 30 миллионов. Развал производительных сил оставил позади все, что раньше видела по этой части история. Страна и с нею власть очутились на самом краю пропасти. Утопические надежды эпохи военного коммунизма подвергались впос- ледствии жестокой и во многом основательной критике. Теоретическая ошиб- ка правящей партии останется, однако, совершенно необъяснимой, если ос- тавить без внимания, что все тогдашние расчеты строились на ожидании близкой победы революции на Западе. Считалось само собою разумеющимся, что победоносный немецкий пролетариат, в кредит под будущие продукты пи- тания и сырья, будет снабжать советскую Россию не только машинами, гото- выми фабричными изделиями, но и десятками тысяч высококвалифицированных рабочих, техников и организаторов. И, нет сомнения, еслиб пролетарская революция восторжествовала в Германии - а ее победе помешала только и исключительно социал-демократия - экономическое развитие Советского Сою- за, как и Германии, пошло бы вперед столь гигантскими шагами, что судьба Европы и мира сложилась бы к сегодняшнему дню неизмеримо более благопри- ятно. Можно, однако, сказать с полною уверенностью, что и в этом счаст- ливом случае, от непосредственного государственного распределении про- дуктов пришлось бы все равно отказаться в пользу методов торгового обо- рота. Необходимость восстановления рынка Ленин мотивировал наличием в стра- не миллионов изолированных крестьянских хозяйств, которые иначе, как че- рез торговлю, не привыкли определять свои экономические взаимоотношения с внешним миром. Торговый оборот должен был установить так называемую "смычку" между крестьянином и национализованной промышленностью. Теоре- тическая формула "смычки" очень проста: промышленность должна доставлять деревне необходимые товары по таким ценам, чтобы государство могло отка- заться от принудительного изъятия продуктов крестьянского труда. В оздоровлении экономических взаимоотношений с деревней состояла не- сомненно наиболее острая и неотложная задача НЭП'а. Ближайший опыт пока- зал, однако, что и сама промышленность, несмотря на свой обобществленный характер, нуждается в выработанных капитализмом методах денежного расче- та. План не может опираться на одни умозрительные данные. Игра спроса и предложения остается для него еще на долгий период необходимой матери- альной основой и спасительным коррективом. Легализованный рынок, при помощи упорядоченной денежной системы, на- чал выполнять свою работу. Уже в 1923 году, благодаря первому толчку из деревни, промышленность стала оживляться, причем сразу обнаружила высо- кие темпы. Достаточно сказать, что продукция за 1922 и 1923 года удваи- вается, а к 1926 году уже достигает довоенного уровня, т.е. возрастает более чем в пять раз по сравнению с 1921 годом. Одновременно, хотя и го- раздо более скромными темпами, повышаются урожаи. Начиная с переломного 1923 года обостряются наметившиеся уже раньше в правящей партии разногласия по вопросу о взаимоотношении между промыш- ленностью и сельским хозяйством. В стране, исчерпавшей в конец свои на- копления и запасы, промышленность не могла развиваться иначе, как путем заимствования хлеба и сырья у крестьян. Слишком большие натуральные "принудительные займы" означали, однако, умерщвление стимула к труду: не веря в будущие блага, крестьянин отвечал на хлебные экспедиции города посевной забастовкой. Но и слишком малые изъятия грозили застоем: не по- лучая промышленных продуктов, крестьянство возвращалось к хозяйству для собственных потребностей и возобновляло старые кустарные промысла. Раз- ногласия в партии начались с вопроса о том, сколько взять у деревни для промышленности, чтоб приблизить период динамического равновесия между ними. Спор сразу осложнился вопросом о социальной структуре самой дерев- ни. Весною 1923 г., на съезде партии, представитель "левой оппозиции", которая тогда впрочем еще не носила этого имени, демонстрировал расхож- дение промышленных и сельско-хозяйственных цен, в виде угрожающей диаг- раммы. Тогда же это явление было впервые названо "ножницами", именем, вошедшим после того в мировой словарь. Если дальнейшее отставание про- мышленности - говорил докладчик - будет все больше раздвигать эти ножни- цы, то разрыв между городом и деревней неизбежен. Крестьянство строго различало совершенную большевиками демократичес- кую аграрную революцию и их политику, направленную на подведение фунда- мента под социализм. Экспроприация помещичьей и государственной земли принесла крестьянству свыше полумиллиарда рублей золотом в год. Однако, на ценах государственной промышленности крестьяне переплачивали гораздо
в начало наверх
большую сумму. Пока баланс двух революций, демократической и социалисти- ческой, связанных крепким октябрьским узлом, сводился для крестьянства с минусом в сотни миллионов, союз двух классов оставался под знаком вопро- са. Распыленный характер крестьянского хозяйства, унаследованный от прош- лого, обострился еще более в результате октябрьского переворота: число самостоятельных дворов поднялось в течение ближайшего десятилетия с 16 до 25 миллионов, что естественно повело к усилению чисто-потребительско- го характера большинства крестьянских хозяйств. Такова одна из причин недостатка сельскохозяйственных продуктов. Мелк<ое> товарное хозяйство неизбежно выделяет из себя эксплуатато- ров. По мере того, как деревня стала оправляться, дифференциация внутри крестьянской массы стала возрастать: развитие вступило на старую хорошо накатанную колею. Рост кулака далеко обогнал общий рост сельского хо- зяйства. Политика правительства, под лозунгом: "лицом к деревне" факти- чески повернулась лицом к кулакам. Сельско-хозяйственный налог ложился на бедняков несравненно тяжелее, чем на зажиточных, которые к тому же снимали сливки с государственного кредита. Избытки хлеба, имевшиеся главным образом у деревенской верхушки, шли на закабаление бедноты и на спекулятивную продажу мелкобуржуазным элементам города. Бухарин, тогдаш- ний теоретик правящей фракции бросил по адресу крестьянства свой пресло- вутый лозунг: "обогащайтесь!". На языке теории это должно было означать постепенное врастание кулаков в социализм. На практике это означало обо- гащение меньшинства за счет подавляющего большинства. В плену собственной политики правительство оказалось вынуждено отсту- пать шаг за шагом перед требованиями мелкой буржуазии на селе. В 1925 году были легализованы для сельского хозяйства наем рабочей силы и сдача земли в аренду. Крестьянство поляризировалось между мелким капиталистом, с одной стороны, батраком, с другой. В то же время лишенное промышленных товаров государство вытеснялось из деревенского оборота. Между кулаком и мелким кустарным предпринимателем появился, как бы из под земли, посред- ник. Сами государственные предприятия в поисках сырья вынуждены были все чаще обращаться к частным торговцам. Везде чувствовался капиталистичес- кий прибой. Мыслящие элементы могли наглядно убедиться в том, что пере- ворот в формах собственности еще не решает проблемы социализма, а только ставит ее. В 1925 г., когда курс на кулака был в полном разгаре, Сталин присту- пил к подготовке денационализации земельной собственности. На заказанный им самим вопрос советского журналиста: "не было ли бы целесообразным, в интересах сельского хозяйства, закрепить за каждым крестьянином обраба- тываемый им участок земли на десять лет?". Сталин ответил: "Даже и на 40 лет". Народный комиссар земледелия Грузии, по прямой инициативе Сталина, внес законопроект о денационализации земли. Цель состояла в том, чтоб внушить фермеру доверие к своему собственному будущему. Между тем уже весною 1926 г. почти 60% предназначенного для продажи хлеба оказалось в руках 6% крестьянских хозяйств! Государству зерна не хватало не только для внешней торговли, но и для внутренних потребностей. Ничтожные разме- ры экспорта вынуждали отказываться от импорта готовых изделий и урезыва- ли до крайности ввоз машин и сырья. Тормозя индустриализацию и нанося удары основной крестьянской массе, ставка на фермера успела в течение 1924-26 годов недвусмысленно обнару- жить и свои политические последствия: она привела к чрезвычайному повы- шению самосознания мелкой буржуазии города и деревни, к захвату ею мно- гих низовых советов, к повышению силы и самоуверенности бюрократии, к возрастающему нажиму на рабочих, к полному подавлению партийной и со- ветской демократии. Рост кулачества испугал видных участников правящей группы, Зиновьева и Каменева, не случайно бывших председателями советов двух важнейших пролетарских центров: Ленинграда и Москвы. Но провинция и особенно бюрократия стояли твердо за Сталина. Курс на крепкого фермера одержал победу. Зиновьев и Каменев со своими сторонниками примкнули в 1926 г. к оппозиции 1923 года ("троцкисты"). Коллективизация сельского хозяйства не отрицалась, конечно, правящей фракцией "в принципе" и тогда. Но ей отводилось место в перспективе де- сятилетий. Будущий народный комиссар земледелия Яковлев писал в 1927 го- ду, что, хотя социалистическое переустройство деревни может быть осу- ществлено только через коллективизацию, но "конечно не в один-два-три года, может быть, не в одно десятилетие". "Колхозы и коммуны - продолжал он - ...являются в настоящее время и еще долгое время, несомненно, будут только островками в море крестьянских хозяйств". Действительно, в этот период в коллективы входило всего лишь 0,8% дворов. Борьба в партии из-за так называемой "генеральной линии", прорвавшая- ся наружу в 1923 году, приняла с 1926 года особенно напряженный и страстный характер. В своей обширной платформе, охватывавшей все пробле- мы хозяйства и политики, оппозиция писала: "Партия должна дать сокруши- тельный отпор всем тенденциям, направленным к упразднению или подрыву национализации земли, одного из устоев диктатуры пролетариата". В этом вопросе победа была одержана оппозицией; прямые покушения на национали- зацию были оставлены. Но вопрос не исчерпывался, конечно, формами собственности на землю. "Растущему фермерству деревни - продолжала платформа - должен быть противопоставлен более быстрый рост коллективов. Необходимо системати- чески, из года в год, производить значительные ассигнования на помощь бедноте, организованной в коллективы"... "Задачей перевода мелкого про- изводства в крупное, коллективистическое, должна быть проникнута вся ра- бота кооперации". Но широкая программа коллективизации упорно считалась для ближайших лет утопией. Во время подготовки XV съезда партии, имевше- го своей задачей исключение левой оппозиции, Молотов, будущий председа- тель Совета народных комиссаров, повторял: "скатываться (!) к бедняцким иллюзиям о коллективизации широких крестьянских масс уже в настоящих ус- ловиях нельзя". По календарю значился конец 1927 г. Так далека была в то время правящая фракция от своей собственной завтрашней политики в дерев- не! Те же годы (1923-28) прошли в борьбе правящей коалиции (Сталин, Моло- тов, Рыков, Томский, Бухарин; Зиновьев и Каменев перешли в оппозицию в начале 1926 г.) против сторонников "сверхиндустриализации" и планового руководства. Будущий историк не без изумления восстановит те настроения злобного недоверия к смелой хозяйственной инициативе, которыми было насквозь пропитано правительство социалистического государства. Ускоре- ние темпа индустриализации происходило эмпирически, под толчками извне, с грубой ломкой всех расчетов на ходу и с чрезвычайным повышением нак- ладных расходов. Требование выработки пятилетнего плана, выдвинутое оп- позицией с 1923 года, встречалось издевательствами, в духе мелкого бур- жуа, который боится "скачков в неизвестное". Еще в апреле 1927 года Ста- лин утверждал на пленуме Центрального Комитета, что приступать к строи- тельству днепровской гидростанции было бы для нас то же, что для мужика покупать граммофон вместо коровы. Этот крылатый афоризм резюмировал це- лую программу. Не лишне напомнить, что вся мировая буржуазная печать, и вслед за ней социалдемократическая, сочу<в>ственно повторила в те годы официальные обвинения против "левой оппозиции" в индустриальном роман- тизме. Под шум партийных дискуссий крестьянин на недостаток промышленных то- варов отвечал все более упорной стачкой: не вывозил на рынок зерна и не увеличивал посевы. Правые (Рыков, Томский, Бухарин), задававшие в тот период тон, требовали предоставить больше простора капиталистическим тенденциям деревни, повысив цены на хлеб, хотя бы за счет снижения тем- пов промышленности. Единственный выход при такой политике мог бы состо- ять в том, чтобы в обмен на вывозимое заграницу фермерское сырье ввозить готовые изделия. Но это означало бы строить смычку не между крестьянским хозяйством и социалистической промышленностью, а между кулаком и мировым капитализмом. Не стоило для этого производить октябрьский переворот. "Ускорение индустриализации - возражал представитель оппозиции на конференции партии в 1926 году - в частности, путем более высокого обло- жения кулака, даст большую товарную массу, которая понизит рыночные це- ны, а это выгодно, как для рабочих, так и для большинства крестьянства... Лицом к деревне - не значит спиною к промышленности; это значит промышленностью к деревне, ибо "лицо" государства, не обладающего промышленностью, само по себе деревне не нужно". В ответ Сталин громил "фантастические планы" оппозиции: индустрия не должна "забегать вперед, отрываясь от сельского хозяйства и отвлекаясь от темпа накопления в нашей стране". Решения партии продолжали повторять те же прописи пассивного приспособления к фермерским верхам крестьянства. XV-й съезд, собравшийся в декабре 1927 года для оконча- тельного разгрома "сверхиндустриализаторов", предупреждал об "опасности слишком большой увязки государственных капиталов в крупное строи- тельство". Других опасностей правящая фракция все еще не хотела видеть. В 1927-28 хозяйственном году заканчивался так называемый восстанови- тельный период, в течение которого промышленность работала главным обра- зом на дореволюционном оборудовании, как сельское хозяйство - на старом инвентаре. Для дальнейшего движения вперед требовалось самостоятельное промышленное строительство широкого размаха. Руководить дальше на ощупь, без плана, не было уж никакой возможности. Гипотетические возможности социалистической индустриализации были проанализированы оппозицией еще в течение 1923-25 годов. Общий вывод гласил, что и после исчерпания унаследованного от буржуазии оборудова- ния, советская промышленность сможет, на основе социалистических накоп- лений, давать ритмы роста, совершенно недоступные капитализму. Вожди правящей фракции открыто глумились над осторожными коэффициентами типа 15-18%, как над фантастической музыкой неизвестного будущего. В этом и состояла тогда сущность борьбы против "троцкизма". Первый официальный набросок пятилетнего плана, изготовленный, нако- нец, в 1927 году, был полностью проникнут духом крохоборчества. Прирост промышленной продукции намечался с убывающей из года в год скоростью, от 9 до 4%. Личное потребление должно было за 5 лет возрасти всего на 12%. Невероятная робость замысла ярче всего выступает из того факта, что го- сударственный бюджет должен был составить к концу пятилетки всего 16% народного дохода, тогда как бюджет царской России, не собиравшейся стро- ить социалистическое общество, поглощал до 18%. Не лишне, может быть, прибавить, что инженеры и экономисты, составлявшие этот план, были нес- колько лет спустя сурово наказаны по суду, как сознательные вредители, действовавшие под указку иностранной державы. Обвиняемые могли бы, если бы смели, ответить, что их плановая работа целиком соответствовала тог- дашней "генеральной линии" Политбюро и совершалась под его указку. Борьба тенденций оказалась теперь переведена на язык цифр. "Преподно- сить к десятилетию Октябрьской революции такого рода крохоборческий, насквозь пессимистический план, - гласила платформа оппозиции - значит на деле работать против социализма". Через год Политбюро утвердило новый проект пятилетки со средним приростом продукции в 9%. Фактический ход развития обнаруживал, однако, упорную тенденцию приближаться к коэффици- ентам "сверхиндустриализаторов". Еще через год, когда курс прави- тельственной политики был уже радикально изменен, Госплан выработал третью пятилетку, динамика которой гораздо ближе, чем можно было наде- яться, совпала с гипотетическим прогнозом оппозиции 1925 г. Действительная история хозяйственной политики СССР, как видим, весьма далека от официальной легенды. К сожалению, благочестивые исследователи, типа Веббов, не отдают себе в этом ни малейшего отчета. Резкий поворот: "пятилетка в четыре года" и "сплошная коллективизация". Нерешительность перед индивидуальным крестьянским хозяйством, недове- рие к большим планам, защита минимальных темпов, пренебрежение к между- народным проблемам - все это составляло в совокупности самую суть теории
в начало наверх
"социализма в отдельной стране", впервые выдвинутой Сталиным осенью 1924 г., после поражения пролетариата в Германии. Не спешить с индустриализа- цией, не ссориться с мужиком, не рассчитывать на мировую революцию и, прежде всего, оградить власть партийной бюрократии от критики! Дифферен- циация крестьянства объявлялась измышлением оппозиции. Уже упомянутый выше Яковлев разогнал Центральное статистическое управление, таблицы ко- торого отводили кулаку больше места, чем угодно было власти. В то время, как руководители успокоительно твердили, что товарный голод изживается, что предстоят "спокойные темпы хозяйственного развития", что хлебозаго- товки будут впредь протекать более "равномерно" и прочее, окрепший кулак повел за собой середняка и подверг города хлебной блокаде. В январе 1928 г. рабочий класс оказался лицом к лицу с призраком надвигающегося голо- да. История умеет шутить злые шутки. Именно в том самом месяце, когда кулак взял за горло революцию, представителей левой оппозиции сажали по тюрьмам или развозили по Сибири в наказание за "панику" перед призраком кулака. Правительство попыталось представить дело так, будто хлебная забас- товка вызывалась голой враждебностью кулака (откуда он взялся?) к социа- листическому государству, т.е. политическими мотивами общего порядка. Но к такого рода "идеализму" кулак мало склонен. Если он скрывал свой хлеб, то потому, что торговая сделка оказывалась невыгодной. По той же причине ему удавалось подчинять своему влиянию широкие круги деревни. Одних реп- рессий против кулацкого саботажа было явно недостаточно: нужно было ме- нять политику. Однако, не мало времени ушло еще на колебания. Не только Рыков, тогда еще глава правительства, заявлял в июле 1928 г.: "развитие индивидуальных хозяйств крестьянства является... - важней- шей задачей партии", но ему вторил и Сталин: "есть люди, - говорил он, - думающие, что индивидуальное хозяйство исчерпало себя, что его не стоит поддерживать... Эти люди не имеют ничего общего с линией нашей партии". Менее, чем через год, линия партии не имела ничего общего с этими слова- ми: на горизонте занималась заря сплошной коллективизации. Новая ориентировка складывалась так же эмпирически, как и предшеству- ющая, в глухой борьбе внутри правительственного блока. "Группы правой и центра сплачиваются общей враждой к оппозиции, - предупреждала платформа левых за год перед тем, - отсечение последней неизбежно ускорило бы борьбу между ними самими". Так и случилось. Вожди распадавшегося правя- щего блока ни за что не хотели, однако, признать, что этот прогноз лево- го крыла оправдался, как и многие другие. Еще 19-го октября 1928 г. Ста- лин заявил публично: "пора бросить сплетни... о наличии правого уклона и примиренческого к нему отношения в Политбюро нашего ЦК". Обе группы тем временем прощупывали аппарат. Придушенная партия жила смутными слухами и догадками. Но уже через несколько месяцев официальная печать, со свойственной ей беззастенчивостью, провозгласила, что глава прави- тельства, Рыков, "спекулировал на хозяйственных затруднениях советской власти"; что руководитель Коминтерна, Бухарин, оказался "проводником ли- берально-буржуазных влияний"; что Томский, председатель ВЦСПС, не что иное, как жалкий трэд-юнионист. Все трое, Рыков, Бухарин и Томский, сос- тояли членами Политбюро. Если вся предшествующая борьба против левой оп- позиции почерпала свое оружие из арсеналов правой группировки, то теперь Бухарин, не погрешая против истины, мог обвинить Сталина в том, что в борьбе с правыми, он пользовался по частям осужденной оппозиционной платформой. Так или иначе, поворот произошел. Лозунг "обогащайтесь!", как и тео- рия безболезненного врастания кулака в социализм были с запозданием, но тем более решительно осуждены. Индустриализация поставлена в порядок дня. Самодовольный квиетизм сменился панической стремительностью. Полу- забытый лозунг Ленина "догнать и перегнать" был дополнен словами: "в кратчайший срок". Минималистская пятилетка, уже принципиально одобренная съездом партии, уступила место новому плану, основные элементы которого были целиком заимствованы из платформы разгромленной левой оппозиции. Днепрострой, вчера еще уподоблявшийся граммофону, сегодня оказался в центре внимания. После первых же новых успехов выдвинут был лозунг: завершить пятилет- ку в четыре года. Потрясенные эмпирики решили, что отныне все возможно. Оппортунизм, как это не раз бывало в истории, превратился в свою проти- воположность: авантюризм. Если в 1923-28 г.г. Политбюро готово было ми- риться с философией Бухарина о "черепашьем темпе", то теперь оно легко перескакивало с 20% на 30% годового роста, пытаясь каждое частное и вре- менное достижение превратить в норму и теряя из виду взаимо-обусловлен- ность хозяйственных отраслей. Финансовые прорехи плана затыкались печат- ной бумагой. За годы первой пятилетки количество денежных знаков в обо- роте поднялось с 1,7 миллиарда до 5,5, чтобы в начале второй пятилетки достигнуть 8,4 миллиарда рублей. Бюрократия не только освободила себя от политического контроля масс, на которых форсированная индустриализация ложилась невыносимой тяжестью, но и от автоматического контроля пос- редством червонца. Денежная система, укрепленная в начале НЭП'а, снова оказалась расшатана в корне. Главные опасности, притом не только для выполнения плана, но и для самого режима, открылись, однако, со стороны деревни. 15 февраля 1928 г. население страны не без изумления узнало из пере- довицы "Правды", что деревня выглядит совсем не так, как ее до сих пор изображали власти, но зато очень близко к тому, как представляла дело исключенная съездом оппозиция. Печать, буквально вчера еще отрицавшая существование кулаков, сегодня, по сигналу сверху, открывала их не только в деревне, но и в самой партии. Обнаруживалось, что коммунисти- ческими ячейками руководят нередко богатые крестьяне, имеющие сложный инвентарь, пользующиеся наемным трудом, скрывающие от государства сотни и даже тысячи пудов хлеба и непримиримо выступающие против "троц- кистской" политики. Газеты печатали взапуски сенсационные разоблачения о том, как кулаки, в качестве местных секретарей, не пускали бедноту и батраков в партию. Все старые оценки опрокинулись. Минусы и плюсы поме- нялись местами. Чтоб прокормить города, необходимо было немедленно изъять у кулака хлеб насущный. Достигнуть этого можно было только силой. Экспроприация запасов зерна, притом не только у кулака, но и у середняка, именовалась на официальном языке "чрезвычайными мерами". Это должно было означать, что завтра все вернется в старую колею. Но деревня не верила хорошим словам, и была права. Насильственное изъятие хлеба отбивало у зажиточных крестьян охоту к расширению посевов. Батрак и бедняк оказывались без ра- боты. Сельское хозяйство снова попадало в тупик, и с ним вместе госу- дарство. Нужно было во что бы то ни стало перестраивать "генеральную ли- нию". Сталин и Молотов, по прежнему еще ставя индивидуальное хозяйство на первое место, начали подчеркивать необходимость более быстрого расшире- ния совхозов и колхозов. Но так как острая продовольственная нужда не позволяла отказываться от военных экспедиций в деревню, то программа подъема индивидуальных хозяйств повисала в воздухе. Пришлось "скаты- ваться" к коллективизации. Временные "чрезвычайные меры" по изъятию хле- ба непредвиденно развернулись в программу "ликвидации кулачества, как класса". Из противоречивых приказов, более обильных, чем хлебные пайки, вытекало с очевидностью, что у правительства в крестьянском вопросе не было не только пятилетней, но даже пятимесячной программы. По плану, созданному уже под кнутом продовольственного кризиса, кол- лективное хозяйство должно было охватить к концу пятилетия около 20% крестьянских хозяйств. Эта программа, грандиозность которой станет ясна, если учесть, что за предшествующие десять лет коллективизация охватила менее 1% деревни, оказалась, однако, уже в середине пятилетия оставлена далеко позади. В ноябре 1929 года Сталин, покончив с собственными коле- баниями, провозгласил конец индивидуальному хозяйству: крестьяне идут в колхозы "целыми селами, районами, даже округами". Яковлев, который два года перед тем доказывал, что колхозы еще в течение многих лет будут только "островками в море крестьянских хозяйств", получил теперь, в ка- честве наркомзема, поручение "ликвидировать кулачество, как класс", и насадить сплошную коллективизацию "в кратчайший срок". В течение 1929 г. число коллективизированных хозяйств поднялось с 1,7% до 3,9%, в 1930 г. - до 23,6%, в 1931 г. - уже до 52,7%, в 1932 г. - до 61,5%. В настоящее время уже вряд ли кто-либо решится повторять либеральный вздор, будто коллективизация в целом явилась продуктом голого насилия. В борьбе с земельным утеснением в прежние исторические эпохи крестьянство то поднимало восстания против помещиков, то направляло колонизационный поток в девственные районы, то, наконец, бросалось во всякого рода сек- ты, награждавшие мужика небесными пустотами за земельную тесноту. Те- перь, после экспроприации крупных владений и предельной парцелляции зе- мельного фонда, сочетание земельных клочков в более крупные участки ста- ло вопросом жизни и смерти дл<я> крестьянства, для сельского хозяйства, для общества в целом. Этим общим историческим соображением вопрос, однако, еще далеко не решался. Реальные возможности коллективизации определялись не степенью безвыходности деревни и не административной энергией правительства, а прежде всего наличными производственными ресурсами, т.е. способностью промышленности снабжать крупное сельское хозяйство необходимым инвента- рем. Этих материальных предпосылок на лицо не было. Колхозы строились на инвентаре, пригодном в большинстве только для парцелльного хозяйства. В этих условиях преувеличенно быстрая коллективизация принимала характер экономической авантюры. Захваченное само в расплох радикализмом собственного поворота прави- тельство не успело и не сумело провести даже элементарную политическую подготовку нового курса. Не только крестьянские массы, но и местные ор- ганы власти не знали, чего от них требуют. Крестьянство было накалено до бела слухами о том, что скот и имущество отбираются "в казну". Слух этот оказался не так уж далек от действительности. Осуществлялась на деле та самая карикатура, которую в свое время рисовали на левую оппозицию: бю- рократия "грабила деревню". Коллективизация предстала перед крестьянством прежде всего в виде экспроприации всего его достояния. Обобществляли не только лошадей, коров, овец, свиней, но и цыплят, "рас- кулачивали - как писал заграницу один из наблюдателей - вплоть до вале- нок, которые стаскивали с ног малых детишек". В результате шла массовая распродажа скота крестьянами за бесценок или убой его на мясо и шкуру. В январе 1930 года член Центрального Комитета Андреев рисовал на мос- ковском съезде по коллективизации такую картину: с одной стороны, мощно развернувшееся по всей стране колхозное движение "будет теперь ломать на своем пути все и всяческие преграды"; с другой стороны, хищническая распродажа крестьянами собственного инвентаря, скота и даже семян перед вступлением в колхоз "принимает прямо угрожающие размеры"... Как ни про- тиворечивы эти два рядом поставленные обобщения, оба они с разных концов правильно характеризовали эпидемический характер коллективизации, как меры отчаяния. "Сплошная коллективизация, - писал тот же критический наблюдатель - ввергла народное хозяйство в состояние давно небывалой разрухи: точно прокатилась трехлетняя война". Двадцать пять миллионов изолированных крестьянских эгоизмов, которые вчера еще являлись единственными двигателями сельского хозяйства, - сла- босильными, как мужицкая кляча, но все же двигателями, - бюрократия по- пыталась одним взмахом заменить командой двухсот тысяч колхозных правле- ний, лишенных технических средств, агрономических знаний и опоры в самом крестьянстве. Разрушительные последствия авантюризма не замедлили после- довать, и они растянулись на несколько лет. Валовой сбор зерновых культур, поднявшийся в 1930 году до 835 миллионов центнеров, упал в сле- дующие два года ниже 700 миллионов. Разница сама по себе не выглядит ка- тастрофической; но она означала убыль как раз того количества хлеба, ка- кое необходимо было городам хотя бы до привычной голодной нормы. Еще ху- же обстояло с техническими культурами. Накануне коллективизации произ- водство сахара достигло почти 109 миллионов пудов, чтобы через два года, в разгар сплошной коллективизации, упасть из-за недостатка свеклы до 48 млн. пудов, т.е. более, чем вдвое. Но наиболее опустошительный ураган пронесся над животным царством деревни. Число лошадей упало на 55%: с 34,6 млн. в 1929 г. до 15,6 миллиона в 1934 г.; поголовье рогатого скота
в начало наверх
- с 30,7 миллионов до 19,5 млн., т.е. на 40%; число свиней на 55%, овец - на 66%. Гибель людей - от голода, холода, эпидемий, репрессий - к со- жалению, не подсчитана с такой точностью, как гибель скота; но она тоже исчисляется миллионами. Вина за эти жертвы ложится не на коллективиза- цию, а на слепые, азартные и насильнические методы ее проведения. Бюрок- ратия ничего не предвидела. Даже колхозный устав, пытавшийся связать личный интерес крестьянина с коллективным, был опубликован лишь после того, как злополучная деревня подверглась жестокому опустошению. Форсированный характер нового курса вырос из необходимости спасаться от последствий политики 1923-1928 годов. Но все же коллективизация могла и должна была иметь более разумные темпы и более планомерные формы. Имея в руках власть и промышленность, бюрократия могла регулировать процесс коллективизации, не доводя страну до грани катастрофы. Можно было и надо было взять темпы, более отвечающие материальным и моральным ресурсам страны. "При благоприятных условиях, внутренних и международных, - писал в 1930 г. заграничный орган "левой оппозиции", - материально-технические условия сельского хозяйства могут в течение каких-нибудь 10-15 лет ко- ренным образом преобразоваться и обеспечить производственную базу кол- лективизации. Однако, за те годы, которые отделяют нас от такого положе- ния, можно несколько раз успеть опрокинуть советскую власть". Это предостережение не было преувеличенным: никогда еще дыхание смер- ти не носилось так непосредственно над территорией Октябрьской револю- ции, как в годы сплошной коллективизации. Недовольство, неуверенность, ожесточение разъедали страну. Расстройство денежной системы; нагроможде- ние твердых цен, "конвенционных" и цен вольного рынка; переход от подо- бия торговли между государством и крестьянством к хлебному, мясному и молочному налогам; борьба не на жизнь, а на смерть с массовыми хищениями колхозного имущества и с массовым укрывательством таких хищений; чисто военная мобилизация партии для борьбы с кулацким саботажем после "ликви- дации" кулачества, как класса; одновременно с этим: возвращение к кар- точной системе и голодному пайку, наконец, восстановление паспортной системы, - все эти меры возродили в стране атмосферу, казалось, давно уже законченной гражданской войны. Снабжение заводов сырьем и продовольствием ухудшалось из квартала в квартал. Невыносимые условия существования порождали текучесть рабочей силы, прогулы, небрежную работу, поломки машин, высокий процент брака, низкое качество изделий. Средняя производительность труда в 1931 г. упа- ла на 11,7%. Согласно мимолетнему признанию Молотова, запечатленному всей советской печатью, продукция промышленности в 1932 году поднялась всего на 8,5%, вместо полагавшихся по годовому плану 36%. Правда, миру возвещено было вскоре после этого, что пятилетний план выполнен в четыре года и три месяца. Но это значит лишь, что цинизм бюрократии в обращении со статистикой и общественным мнением не знает пределов. Однако, не это главное: на карте стояла не судьба пятилетнего плана, а судьба режима. Режим устоял. Но это заслуга самого режима, пустившего глубокие корни в народную почву. Не в меньшей мере это заслуга благоприятных внешних обстоятельств. В годы хозяйственного хаоса и гражданской войны в деревне Советский Союз был в сущности парализован перед лицом внешних врагов. Недовольство крестьянства захлестывало армию. Неуверенность и шатания деморализовали бюрократический аппарат и команд<н>ые кадры. Удар с Вос- тока или с Запада мог в этот период иметь роковые последствия. К счастью, первые годы торгово-промышленного кризиса создали во всем капиталистическом мире настроения растерянной выжидательности. Никто не был готов к войне, никто не отваживался на нее. К тому же ни в одном из враждебных государств не отдавали себе достаточного отчета во всей ост- роте социальных конвульсий, потрясавших страну советов, под звон и гро- хот официальной музыки в честь "генеральной линии". * * * Несмотря на всю свою краткость, наш исторический очерк показывает, надеемся, насколько далеко действительное развитие рабочего государства от идиллической картины постепенного и непрерывного накопления успехов. Из богатого кризисами прошлого мы почерпнем позже важные указания для будущего. В то же время исторический обзор экономической политики со- ветского правительства и ее зигзагов представляется нам совершенно необ- ходимым для разрушения того искусственно насаждаемого индивидуалистичес- кого фетишизма, который ищет источника успехов, действительных, как и мнимых, в необыкновенных качествах руководства, а не в созданных револю- цией условиях обобществленной собственности. Объективные преимущества нового социального режима находят, конечно, свое выражение и в методах руководства; но это последнее, не в меньшей мере, выражает также экономическую и культурную отсталость страны и те мелкобуржуазные провинциальные условия, в каких сформировались сами ру- ководящие кадры. Было бы грубейшей ошибкой делать отсюда тот вывод, будто политика со- ветского руководства имеет третьестепенное значение. Нет в мире другого правительства, в руках которого в такой мере сосредоточивались бы судьбы страны. Удачи и неудачи отдельного капиталиста не полностью, не целиком, конечно, но в очень значительной, иногда решающей, степени зависят от его личных качеств. Mutatis mutandis*1 советское правительство заняло по отношении ко всему хозяйству то положение, какое капиталист занимает по отношению к отдельному предприятию. Централизованный характер народного хозяйства превращает государственную власть в фактор огромного значения. Но именно поэтому политику правительства надо судить не по суммарным ре- зультатам, не по голым цифрам статистики, а по той специфической роли, какую в достижении этих результатов выполнили сознательное предвиденье и плановое руководство. Зигзаги правительственного курса отражали не только объективные про- тиворечия обстановки, но и недостаточную способность правящих своевре- менно понять противоречия и профилактически реагировать на них. Ошибки руководства нелегко выразить в бухгалтерских величинах. Но уже схемати- ческое изложение истории зигзагов позволяет с уверенность<ю> заключить, что они ложатся на советское хозяйство грандиозной цифрой накладных рас- ходов. Остается, правда, непонятным, по крайней мере при рационалистическом подходе к истории, как и почему фракция, наименее богатая идеями и наи- более отягощенная ошибками, одержала верх над всеми другими группировка- ми и сосредоточила в своих руках неограниченную власть. Дальнейший ана- лиз даст нам ключ и к этой загадке. Мы увидим вместе с тем, как бюрокра- тические методы самодержавного руководства приходят во все большее про- тиворечие с потребностями хозяйства и культуры, и с какой необходимостью отсюда вытекают новые кризисы и потрясения в развитии Советского Союза. Прежде, однако, чем подойти к изучению двойственной роли "социалисти- ческой" бюрократии, необходимо будет ответить на вопрос: каков же общий баланс предшествующих успехов? Действительно ли в СССР осуществлен соци- ализм? или более осторожно: обеспечивают ли наличные хозяйственные и культурные достижения от опасностей капиталистической реставрации, - по- добно тому, как буржуазное общество, на известном этапе, оказалось заст- раховано собственными успехами от реставрации феодализма и крепостни- чества? Глава 3: СОЦИАЛИЗМ И ГОСУДАРСТВО Переходный режим. Верно ли, что в СССР, как утверждают официальные авторитеты, уже осу- ществлен социализм? Если нет, то обеспечено ли, по крайней мере, достиг- нутыми успехами его осуществление в национальных границах, независимо от хода событий в остальном мире? Произведенная выше критическая оценка важнейших показателей советского хозяйства должна дать нам точку исхода для правильного ответа на этот вопрос. Но нам не обойтись без предвари- тельной теоретической справки. Марксизм исходит из развития техники, как основной пружины прогресса и строит коммунистическую программу на динамике производительных сил. Если допустить, что какая-либо космическая катастрофа должна разрушить в более или менее близком будущем нашу планету, то пришлось бы, конечно, отказаться от коммунистической перспективы, как и от многого другого. За вычетом же этой пока-что проблематической опасности нет ни малейшего на- учного основания ставить заранее какие бы то ни было пределы нашим тех- ническим, производственным и культурным возможностям. Марксизм насквозь проникнут оптимизмом прогресса и уже по одному этому, к слову сказать, непримиримо противостоит религии. Материальной предпосылкой коммунизма должно явиться столь высокое развитие экономического могущества человека, когда производительный труд, перестанет быть обузой и тягостью, не нуждается ни в каком понука- нии, а распределение жизненных благ, имеющихся в постоянном изобилии, не требует - как ныне в любой зажиточной семье или в "приличном" пансионе, - иного контроля, кроме контроля воспитания, привычки, общественного мнения. Нужна, говоря откровенно, изрядная доля тупоумия, чтоб считать такую, в конце концов, скромную перспективу "утопичной". Капитализм подготовил условия и силы социального переворота: технику, науку, пролетариат. Коммунистический строй не может, однако, прийти не- посредственно на смену буржуазному обществу: материальное и культурное наследство прошлого для этого совершенно недостаточно. На первых порах своих рабочее государство не может еще позволить каждому работать "по способностям", т.е. сколько сможет и захочет, и вознаграждать каждого "по потребностям", независимо от произведенной им работы. В интересах поднятия производительных сил оказывается необходимым прибегать к при- вычным нормам заработной платы, т.е. к распределению жизненных благ в зависимости от количества и качества индивидуального труда. Маркс называл этот первоначальный этап нового общества "низшей стади- ей коммунизма", в отличие от высшей, когда, вместе с последними призра- ками нужды, исчезнет материальное неравенство. В том же смысле противо- поставляют нередко социализм и коммунизм, как низшую и высшую стадии но- вого общества. "У нас еще нет, конечно, полного коммунизма, гласит ны- нешняя официальная советская доктрина, но зато у нас уже осуществлен со- циализм, т.е. низшая стадия коммунизма". В доказательство приводится господство государственных трестов в промышленности, колхозов - в сельском хозяйстве, государственных и кооперативных предприятий - в тор- говле. На первый взгляд получается полное совпадение с априорной - и по- тому гипотетической - схемой Маркса. Но именно с точки зрения марксизма вопрос вовсе не исчерпывается формами собственности, независимо от дос- тигнутой производительности труда. Под низшей стадией коммунизма Маркс, во всяком случае, понимал такое общество, которое по своему экономичес- кому развитию уже с самого начала стоит выше самого передового капита- лизма. Теоретически такая постановка безупречна, ибо взятый в мировом масштабе коммунизм, даже в первой, исходной своей стадии, означает выс- шую ступень развития по сравнению с буржуазным обществом. К тому же Маркс ожидал, что социалистическую революцию начнет француз, немец про- должит, англичанин закончит; что касается русского, то он оставался в далеком арьергарде. Между тем порядок оказался на деле опрокинут. Кто пытается теперь универсально-историческую концепцию Маркса механически применить к частному случаю СССР, на данной ступени его развития, тот сейчас же запутывается в безысходных противоречиях. Россия была не сильнейшим, а слабейшим звеном в цепи капитализма. Ны- нешний СССР не поднимается над мировым уровнем хозяйства, а только дого- няет капиталистические страны. Если то общество, какое должно было сло-
в начало наверх
житься на основе обобществления производительных сил самого передового для своей эпохи капитализма, Маркс называл низшей стадией коммунизма, то определение это явно не подходит к Советскому Союзу, который и сегодня еще гораздо беднее техникой, жизненными благами и культурой, чем капита- листические страны. Правильнее, поэтому, нынешний советский режим, во всей его противоречивости, назвать не социалистическим, а подготови- тельным или переходным от капитализма к социализму. В этой заботе о терминологической точности нет ни капли педантизма. Сила и устойчивость режимов определяются в последнем счете относительной производительностью труда. Обобществленное хозяйство, технически возвы- шающееся над капитализмом, было бы действительно обеспечено в своем со- циалистическом развитии наверняка, так сказать, автоматически, чего, к сожалению, ни в каком случае нельзя еще сказать о советском хозяйстве. Большинство вульгарных аппологетов СССР, как он есть, склонны рассуж- дать приблизительно так: если даже согласиться, что нынешний советский режим и не является еще социалистическим, то дальнейшее развитие произ- водительных сил на нынешних основах все равно должно раньше или позже привести к полному торжеству социализма. Спорным является, следова- тельно, лишь фактор времени. Стоит ли из-за этого поднимать шум? Как ни победоносно, на первый взгляд, такое рассуждение, на самом деле оно крайне поверхностно. Время - совсем не второстепенный фактор, когда речь идет об историческом процессе: смешивать настоящее и будущее в политике гораздо опаснее, чем в грамматике. Развитие вовсе не состоит, как предс- тавляется вульгарным эволюционистам, типа Веббов, в планомерном накопле- нии и постоянном "улучшении" того, что есть: оно знает переходы коли- чества в качество, кризисы, скачки и откаты назад. Именно потому, что в СССР далеко не достигнута еще и первая стадия социализма, как уравнове- шенной системы производства и потребления, развитие идет не гармоничес- ки, а в противоречиях. Экономические противоречия порождают социальные антагонизмы, которые развивают свою собственную логику, не дожидаясь дальнейшего развития производительных сил. Мы видели это только что на вопросе о кулаке, который не захотел эволюционно "врастать" в социализм и, неожиданно для бюрократии и ее идеологов, потребовал новой, дополни- тельной революции. Захочет ли мирно врастать в социализм сама бюрокра- ти<я>, в руках которой сосредоточены власть и богатство? В этом допусти- мо усомниться. Во всяком случае было бы неосмотрительно доверять бюрок- ратии на слово. В каком направлении развернется в течение ближайших трех-пяти-десяти лет динамика экономических противоречий и социальных антагонизмов советского общества, на этот вопрос окончательного и беспо- воротного ответа еще нет. Исход зависит от борьбы живых социальных сил, притом не в национальном только, но и в интернациональном масштабе. На каждом новом этапе необходим, поэтому, конкретный анализ реальных отно- шений и тенденций, в их связи и постоянном взаимодействии. Важность та- кого анализа мы сейчас увидим на вопросе о советском государстве. Программа и действительность. Первую отличительную черту пролетарской революции Ленин, вслед за Марксом и Энгельсом, видел в том, что, экспроприируя эксплуататоров, она упраздняет необходимость в возвышающемся над обществом бюрократическом аппарате, прежде всего в полиции и постоянной армии. "Пролетариату нужно государство - это повторяют все оппортунисты, - писал Ленин в 1917 г., за месяц-два до завоевания власти, - но они, оппортунисты, забывают до- бавить, что пролетариату нужно лишь отмирающее государство, т.е. устро- енное так, чтобы оно немедленно начало отмирать и не могло не отмирать" ("Государство и революция"). Критика эта направлялась в свое время про- тив социалистических реформистов, типа русских меньшевиков, британских фабианцев и пр.; сейчас она с удвоенной силой бьет по советским идоло- поклонникам, с их культом бюрократического государства, которое не имеет ни малейшего намерения "отмирать". Социальный спрос на бюрократию возникает во всех тех положениях, ког- да на лицо имеются острые антагонизмы, которые требуется "смягчать", "улаживать", "регулировать" (всегда в интересах привилегированных и иму- щих, всегда к выгоде для самой бюрократии). Через все буржуазные револю- ции, как бы демократичны они ни были, проходит, поэтому, укрепление и усовершенствование бюрократического аппарата. "Чиновничество и постоян- ная армия, - пишет Ленин, - это паразит на теле буржуазного общества, паразит, порожденный внутренними противоречиями, которые это общество раздирают, но именно паразит, затыкающий жизненные поры". Начиная с 1917 года, т.е. с того момента, когда завоевание власти встало перед партией, как практическая проблема, Ленин непрерывно занят мыслью о ликвидации "паразита". После низвержения эксплуататорских клас- сов, повторяет и разъясняет он в каждой главе "Государство и революция", пролетариат разобьет старую бюрократическую машину, а свой собственный аппарат составит из рабочих и служащих, причем против превращения их в бюрократов примет "меры, подробно разобранные Марксом и Энгельсом: 1) не только выборность, но и сменяемость в любое время; 2) плата не выше пла- ты рабочего; 3) переход немедленный к тому, чтобы все исполняли функции контроля и надзора, чтобы все на время становились бюрократами, и чтобы поэтому никто не мог стать бюрократом". Не надо думать, будто у Ленина дело идет о задаче десятилетий; нет, это тот первый шаг, с которого "можно и должно начать при совершении пролетарской революции". Тот же смелый взгляд на государство пролетарской диктатуры нашел че- рез полтора года после завоевания власти свое законченное выражение в программе большевистской партии, в том числе и в разделе об армии. Сильное государство, но без мандаринов; вооруженная сила, но без самура- ев! Не задачи обороны создают военную и штатскую бюрократию, а классовый строй общества, который переносится и на организацию обороны. Армия только осколок социальных отношений. Борьба против внешних опасностей предполагает, разумеется, и в рабочем государстве специализованную воен- но-техническую организацию, но ни в каком случае не привилегированную офицерскую касту. Программа требует замены постоянной армии вооруженным народом. Режим пролетарской диктатуры с самого своего возникновения перестает таким образом быть "государством" в старом смысле слова, т.е. специ- альным аппаратом по удержанию в повиновении большинства народа. Матери- альная власть, вместе с оружием, прямо и непосредственно переходит в ру- ки организаций трудящихся, как советы. Государство, как бюрократический аппарат, начинает отмирать с первого дня пролетарской диктатуры. Таков голос программы, не отмененной до сего дня. Странно: он звучит, как заг- робный голос из мавзолея. Как бы, в самом деле, ни истолковывать природу нынешнего советского государства, неоспоримо одно: к концу второго десятилетия своего сущест- вования оно не только не отмерло, но и не начало "отмирать"; хуже того: оно разрослось в еще небывалый в истории аппарат принуждения; бюрократия не только не исчезла, уступив свое место массам, но превратилась в бес- контрольную силу, властвующую над массами; армия не только не заменена вооруженным народом, но выделила из себя привилегированную офицерскую касту, увенчивающуюся маршалами, тогда как народу, "вооруженному носите- лю диктатуры", запрещено ныне в СССР ношение даже и холодного оружия. При наивысшем напряжении фантазии трудно представить себе контраст, бо- лее разительный, чем тот, какой существует между схемой рабочего госу- дарства по Марксу-Энгельсу-Ленину и тем реальным государством, какое ны- не возглавляется Сталиным. Продолжая перепечатывать сочинения Ленина (правда, с цензурными изъятиями и искажениями), нынешние вожди Советско- го Союза и их идеологические представители даже не ставят перед собою вопроса о причинах столь вопиющего расхождения между программой и действительностью. Попытаемся это сделать за них. Двойственный характер рабочего государства. Пролетарская диктатура образует мост между буржуазным и социалисти- ческим обществами. По самому существу своему она имеет, следовательно, временный характер. Побочная, но крайне существенная задача государства, осуществляющего диктатуру, состоит в том, чтоб подготовить свое собственное упразднение. Степень осуществления этой "побочной" задачи проверяет, в известном смысле, успешность выполнения основной миссии: построения общества без классов и без материальных противоречий. Бюрок- ратизм и социальная гармония обратно пропорциональны друг другу. В своей знаменитой полемике против Дюринга Энгельс писал: "...когда исчезнут вместе с классовым господством, вместе с борьбой за отдельное существование, порождаемой теперешней анархией в производстве, те столк- новения и эксцессы, которые проистекают из этой борьбы, - с этого време- ни нечего будет подавлять, не будет и надобности в особой силе для по- давления, в государстве". Филистер считает жандарма вечным учреждением. На самом деле жандарм будет седлать человека лишь до тех пор, пока чело- век по настоящему не оседлает природу. Чтоб исчезло государство, нужно, чтоб исчезли "классовое господство вместе с борьбой за отдельное сущест- вование". Энгельс объединяет эти два условия вместе: в перспективе смены социальных режимов несколько десятилетий в счет не идут. Иначе представ- ляется дело тем поколениям, которые выносят переворот на своих боках. Верно, что борьба всех против всех порождается капиталистической анархи- ей. Но дело в том, что обобществление средств производства еще не снима- ет автоматически "борьбу за отдельное существование". Здесь гвоздь воп- роса! Социалистическое государство, даже в Америке, на фундаменте самого передового капитализма, не могло бы сразу доставлять каждому столько, сколько нужно, и было бы поэтому вынуждено побуждать каждого произво- дить, как можно больше. Должность понукателя естественно ложится в этих условиях на государство, которое не может, в свою очередь, не прибегать, с теми или иными изменениями и смягчениями, к выработанным капитализмом методам оплаты труда. В этом именно смысле Маркс писал в 1875 году, что "буржуазное право... неизбежно в первой фазе коммунистического общества, в том его виде, как оно выходит, после долгих родовых мук, из капиталис- тического общества. Право никогда не может быть выше, чем экономический строй и обусловленное им культурное развитие общества"... Разъясняя эти замечательные строки, Ленин присовокупляет: "буржуазное право по отношению к распределению продуктов потребления предполагает, конечно, неизбежно и буржуазное государство, ибо право есть ничто без аппарата, способного принуждать к соблюдению норм права. Выходит, - мы продолжаем цитировать Ленина, - что при коммунизме не только остается в течение известного времени буржуазное право, но даже и буржуазное госу- дарство без буржуазии!" Этот многозначительный вывод, совершенно игнорируемый нынешними офи- циальными теоретиками, имеет решающее значение для понимания природы со- ветского государства, точнее сказать: для первого приближения к такому пониманию. Поскольку государство, которое ставит себе задачей социалис- тическое преобразование общества, вынуждено методами принуждения отстаи- вать неравенство, т.е. материальные преимущества меньшинства, постольку оно все еще остается, до известной степени, "буржуазным" государством, хотя и без буржуазии. В этих словах нет ни похвалы ни порицания; они просто называют вещь своим именем. Буржуазные нормы распределения, ускоряя рост материального могущест- ва, должны служить социалистическим целям. Но только в последнем счете. Непосредственно же государство получает с самого начала двойственный ха- рактер: социалистический, - поскольку оно охраняет общественную собственность на средства производства; буржуазный, - поскольку распре- деление жизненных благ производится при помощи капиталистического мерила ценности, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Такая противоречи- вая характеристика может привести в ужас догматиков и схоластов: ничего не остается, как выразить им соболезнование.
в начало наверх
Окончательная физиономия рабочего государства должна определиться из- меняющимся соотношением между его буржуазными и социалистическими тен- денциями. Победа последних должна, тем самым, означать окончательную ликвидацию жандарма, т.е. растворение государства в самоуправляющемся обществе. Из этого одного достаточно ясно, какое неизмеримое значение, и сама по себе и как симптом, имеет проблема советского бюрократизма! Именно благодаря тому, что Ленин, согласно всему своему интеллекту- альному складу, придает концепции Маркса крайне заостренное выражение, он обнаруживает источник дальнейших затруднений, в том числе и своих собственных, хотя сам он и не успел довести свой анализ до конца. "Бур- жуазное государство без буржуазии" оказалось несовместимым с подлинной советской демократией. Двойственность функций государства не могла не сказаться и на его структуре. Опыт показал, чего не сумела с достаточной ясностью предвидеть теория: если для ограждения обобществленной собственности от буржуазной контр-революции "государство вооруженных ра- бочих" вполне отвечает своей цели, то совсем иначе обстоит дело с регу- лированием неравенства в сфере потребления. Создавать преимущества и ох- ранять их не склонны те, которые их лишены. Большинство не может забо- титься о привилегиях для меньшинства. Для охраны "буржуазного права" ра- бочее государство оказывается вынуждено выделить "буржуазный" по своему типу орган, т.е. все того же жандарма, хотя и в новом мундире. Мы сделали таким образом первый шаг на пути понимания основного про- тиворечия между большевистской программой и советской действительностью. Если государство не отмирает, а становится все деспотичнее; если уполно- моченные рабочего класса бюрократизируются, а бюрократия поднимается над обновленным обществом, то не по каким-либо второстепенным причинам, вро- де психологических пережитков прошлого и пр., а в вину железной необхо- димости выделять и поддерживать привилегированное меньшинство, доколе нет возможности обеспечить подлинное равенство. Тенденции бюрократизма, душащие рабочее движение капиталистических стран, должны будут везде сказаться и после пролетарского переворота. Но совершенно очевидно, что чем беднее общество, вышедшее из революции, тем суровее и обнаженнее должен проявить себя этот "закон"; тем более грубые формы должен принять бюрократизм; тем большей опасностью он может стать для социалистического развития. Не только отмереть, но хотя бы освобо- диться от бюрократического паразита препятствуют советскому государству не бессильные сами по себе "остатки" господствовавших ранее классов, как гласит чисто полицейская доктрина Сталина, а неизмеримо более могущест- венные факторы, как материальная скудость, культурная отсталость и выте- кающее отсюда господство "буржуазного права" в той области, которая не- посредственнее и острее всего захватывает каждого человека: в области обеспечения личного существования. "Обобщенная нужда" и жандарм. За два года до "Манифеста Коммунистической Партии" молодой Маркс пи- сал: "...развитие производительных сил является абсолютно необходимой практической предпосылкой (коммунизма) еще потому, что без него обобща- ется нужда, и с нуждой должна снова начаться борьба за необходимые пред- меты и, значит, должна воскреснуть вся старая дребедень". Эта мысль ниг- де не нашла у Маркса прямого развития, и не случайно: он не предвидел пролетарской революции в отсталой стране. Ленин также не останавливался на ней, и тоже не случайно: он не предвидел столь длительной изолирован- ности советского государства. Между тем, являясь у самого Маркса лишь отвлеченным построением, доводом от обратного, приведенная цитата дает незаменимый теоретический ключ к совершенно конкретным трудностям и бо- лезням советского режима. На исторической почве нищеты, обостренной раз- рушениями империалистской и гражданской войн, "борьба за отдельное су- ществование" не только не исчезла на другой день после низвержения бур- жуазии, не только не смягчилась в ближайшие годы, но, наоборот, принима- ла моментами неслыханную свирепость: нужно ли напоминать, что отдельные области страны дважды опускались до людоедства? Дистанция, отделявшая царскую Россию от Запада, измеряется по настоя- щему только теперь. При самых благоприятных условиях, т.е. при от- сутствии внутренних потрясений и внешних катастроф, понадобилось бы еще несколько пятилеток, чтоб СССР успел полностью ассимилировать те хо- зяйственные и воспитательные достижения, на которые первенцы капиталис- тической цивилизации потратили века. Применение социалистических методов для разрешения до-социалистических задач - такова самая суть нынешней хозяйственной и культурной работы в СССР. Правда, Советский Союз превосходит сейчас своими производительными силами наиболее передовые страны в эпоху Маркса. Но, во-первых, при ис- торическом соревновании двух режимов дело идет не столько об абсолютных уровнях, сколько об относительных: советское хозяйство противостоит ка- питализму Гитлера, Болдуина и Рузвельта, а не Бисмарка, Пальмерстона или Абрама Линкольна; во-вторых, самый объем человеческих потребностей ко- ренным образом изменяется с ростом мировой техники: современники Маркса не знали ни автомобиля, ни радио, ни кинематографа, ни аэроплана. Между тем социалистическое общество немыслимо ныне без свободного пользования всеми этими благами. "Низшая стадия коммунизма", употребляя термин Маркса, начинается с того уровня, к которому приблизился наиболее передовой капитализм. Между тем реальная программа ближайших советских пятилеток состоит в том, чтоб "догнать Европу и Америку". Для создания сети гудронированных дорог и автострад на безграничных пространствах СССР, нужно гораздо больше вре- мени и средств, чем на перенесение готовых автозаводов из Америки и да- же, чем на освоение их техники. Сколько же лет потребуется, чтобы дать возможность каждому гражданину пользоваться автомобилем в любом направ- лении, без затруднений пополняя в пути запас горючего? В варварском об- ществе конный и пеший составляли два класса. Автомобиль не меньше диффе- ренцирует общество, чем лошадь под седлом. Пока скромный "Форд" остается привилегией меньшинства, налицо остаются все отношения и навыки, свойственные буржуазному обществу. А вместе с тем остается и сторож не- равенства, государство. Исходя целиком из марксовой теории диктатуры пролетариата, Ленин, ни в своем главном труде, посвященном этому вопросу ("Государство и револю- ция"), ни в программе партии, не успел, как уже сказано, сделать из эко- номической отсталости и изолированности страны все необходимые выводы в отношении характера государства. Объясняя рецидивы бюрократизма непри- вычкой масс к управлению и особыми затруднениями, порожденными войной, программа партии предписывает чисто политические меры для преодоления "бюрократических извращений" (выборность и сменяемость в любое время всех уполномоченных, упразднение материальных привилегий, активный конт- роль масс и пр.). Предполагалось, что на этом пути чиновник из начальни- ка превратится в простого и притом временного технического агента, а го- сударство постепенно и незаметно сойдет со сцены. Явная недооценка предстоящих трудностей объясняется тем, что програм- ма строилась полностью и целиком на международной перспективе. "Ок- тябрьская революция в России осуществила диктатуру пролетариата... Нача- лась эра всемирной пролетарской, коммунистической революции". Таковы вступительные строчки программы. Авторы ее не только не ставили своей целью построение "социализма в отдельной стране", - эта цель вообще ни- кому не приходила тогда в голову, меньше всего Сталину, - но и не зада- валась вопросом о том, какой характер примет советское государство, если ему в течение двух десятилетий придется изолированно разрешать те эконо- мические и культурные задачи, которые передовой капитализм разрешил уже давно. Послевоенный революционный кризис не привел однако, к победе социа- лизма в Европе: социал-демократия спасла буржуазию. Тот период, который Ленину и его соратникам казался короткой "передышкой", растянулся на це- лую историческую эпоху. Противоречивая социальная структура СССР и ультра-бюрократический характер его государства, являются прямым пос- ледствием этой своеобразной, "непредвиденной" исторической заминки, ко- торая одновременно привела в капиталистических странах к фашизму или пред-фашистской реакции. Если первоначальная попытка создать государство, очищенное от бюрок- ратизма, наткнулась прежде всего на непривычку масс к самоуправлению, недостаток преданных социализму квалифицированных работников и пр., то уже очень скоро за этими непосредственными трудностями обнажились дру- гие, более глубокие. Сведение государства к функциям "учета и контроля", при постоянном сужении функции принуждения, как требует программа, пред- полагает наличие хотя бы относительного всеобщего довольства. Именно этого необходимого условия не хватало. Помощь с Запада не приходила. Власть демократических советов оказывалась стеснительной, даже невыноси- мой, когда в порядке дня стояло обслуживание привилегированных групп, наиболее нужных для обороны, для промышленности, для техники и науки. На этой совсем не "социалистической" операции: отнять у десяти и дать одно- му, обособилась и выросла могущественная каста специалистов по распреде- лению. Как и почему, однако, громадные экономические успехи последнего пери- ода вели не к смягчению, а наоборот к обострению неравенства, и вместе с тем к дальнейшему росту бюрократизма, который ныне из "извращения" прев- ратился в систему управления? Прежде, чем попытаться ответить на этот вопрос, мы должны выслушать, как авторитетные вожди советской бюрократии смотрят на свой собственный режим. "Полная победа социализма" и "укрепление диктатуры". О "полной победе" социализма в СССР объявлялось за последние годы несколько раз, в особо категорической форме - в связи с "ликвидацией ку- лачества, как класса". 30 января 1931 г. Правда, в истолкование речи Сталина, писала: "Во второй пятилетке будут ликвидированы последние ос- татки капиталистических элементов в нашей экономике" (подчеркнуто нами). С точки зрения этой перспективы, в тот же срок должно было бы оконча- тельно отмереть и государство, ибо где ликвидированы "последние остатки" капитализма, там государству нечего делать. "Советская власть - гласит на этот счет программа большевистской партии - открыто признает неизбеж- ность классового характера всякого государства, пока совершенно не ис- чезло деление общества на классы и вместе с ним всякая государственная власть". Между тем, когда некоторые неосторожные московские теоретики из принятой на веру ликвидации "последних остатков" капитализма пытались вывести отмирание государства, бюрократия немедленно объявила такие тео- рии "контр-революционными". В чем же собственно теоретическая ошибка бюрократии: в основной по- сылке или в выводе? В том и в другом. По поводу первых заявлений о "пол- ной победе" оппозиция возражала: нельзя ограничиваться общественно-юри- дическими формами отношений, притом незрелыми, противоречивыми, в земле- делии еще весьма неустойчивыми, отвлекаясь от основного критерия: уровня производительных сил. Сами юридические формы получают существенно иное социальное содержание в зависимости от высоты техники: "право никогда не может быть выше, чем экономический строй и обусловленное им культурное развитие общества" (Маркс). Советские формы собственности на основе но- вейших достижений американской техники, перенесенных на все отрасли хо- зяйства, - это уже первая стадия социализма. Советские формы при низкой производительности труда означают лишь переходный режим, судьба которого еще не взвешена окончательно историей. "Не чудовищно ли - писали мы в марте 1932 года - страна не выходит из товарного голода, перебои снабжения на каждом шагу, детям не хватает мо- лока, а официальные оракулы провозглашают: "страна вступила в период со- циализма". Разве можно более злостно компрометировать социализм?" К. Ра- дек, ныне видный публицист правящих советских кругов, парировал эти со-
в начало наверх
ображения в немецкой либеральной газете "Берлинер Тагетблат" в специ- альном выпуске, посвященном СССР (май 1932 г.) следующими достойными увековечения словами: "Молоко есть продукт коровы, а не социализма, и нужно поистине смешивать социализм с образом той страны, где текут млеч- ные реки, чтобы не понять, что страна может подняться на высшую ступень развития временно без того, чтобы при этом материальное положение народ- ных масс значительно поднялось". Эти строки писались, когда в стране ца- рил ужасающий голод. Социализм есть строй планового производства во имя наилучшего удов- летворения человеческих потребностей, - иначе он вообще не заслуживает этого имени. Если коровы обобществлены, но их слишком мало, или они об- ладают слишком тощим выменем, то из-за нехватающего молока начинаются конфликты: между городом и деревней, между колхозами и индивидуальными крестьянами, между разными слоями пролетариата, между всеми трудящимися и бюрократией. Ведь именно обобществление коров вело к их массовому ист- реблению крестьянами. Социальные конфликты, порождаемые нуждою, могут в свою очередь привести к возрождению "всей старой дребедени". Таков был смысл нашего ответа. VII конгресс Коминтерна, в резолюции от 20 августа 1935 г., торжест- венно удостоверил, что в итоге успехов национализованной промышленности, осуществления коллективизации, вытеснения капиталистических элементов и ликвидации кулачества, как класса, "достигнуты окончательная и беспово- ротная победа социализма в СССР и всестороннее укрепление государства диктатуры пролетариата". При всей своей категоричности свидетельство Ко- минтерна насквозь противоречиво: если социализм "окончательно и беспово- ротно" победил, не как принцип, а как живой общественный строй, то новое "укрепление" диктатуры является очевидной бессмыслицей. И наоборот: если укрепление диктатуры вызывается реальными потребностями режима, значит до победы социализма еще не близко. Не только марксист, но всякий реа- листически мыслящий политик должен понять, что самая необходимость "ук- репления" диктатуры, т.е. государственного принуждения, свидетельствует не о торжестве бесклассовой гармонии, а о нарастании новых социальных антагонизмов. Что лежит в их основе? Недостаток средств существования, как результат низкой производительности труда. Ленин охарактеризовал однажды социализм словами: "советская власть плюс электрификация". Это эпиграмматическое определение, односторонность которого вызывалась пропагандистскими целями момента, предполагало во всяком случае, как исходный минимум, по меньшей мере, капиталистический уровень электрификации. Между тем и сейчас еще на душу в СССР приходится в три раза меньше электрической энергии, чем в передовых странах. Если принять во внимание, что советы уступили тем временем место независимому от масс аппарату, то Коминтерну не остается ничего другого, как провозг- ласить, что социализм есть бюрократическая власть плюс одна треть капи- талистической электрификации. Определение того, что есть, будет фотогра- фически точно, но для социализма этого все-таки маловато! В речи к стахановцам, в ноябре 1935 г., Сталин, повинуясь эмпиричес- кой цели совещания, неожиданно заявил: "Почему может, должен и обяза- тельно победит социализм капиталистическую систему хозяйства? Потому что он может дать... более высокую производительность труда". Опрокидывая мимоходом вынесенное за три месяца до того постановление Коминтерна по этому вопросу, как и свои собственные многократные заявления, Сталин о "победе" говорит на этот раз в будущем времени: социализм победит капи- талистическую систему, когда превзойдет ее производительностью труда. Не только глагольные времена, но и социальные критерии меняются, как видим, от случая к случаю. Советскому гражданину во всяком случае не легко рав- няться по "генеральной линии". Наконец, 1-го марта 1936 г., в беседе Сталина с Рой Говардом дано но- вое определение советского режима: "та общественная организация, которую мы создали, может быть названа организацией советской, социалистической, еще не вполне достроенной, но в корне своем социалистической организаци- ей общества". В этом преднамеренно расплывчатом определении почти столько же противоречий, сколько слов. Общественная организация названа "советской, социалистической". Но советы - форма государства, а социа- лизм - общественный режим. Эти определения не только не тождественны, но, под занимающим нас углом зрения, антагонистичны: поскольку общест- венная организация стала социалистической, постольку советы должны от- пасть, как леса после постройки здания. Сталин вносит поправку: социа- лизм "еще не вполне достроен". Что означает "не вполне": на 5% или на 75%? Этого нам не говорят, как не говорят и того, что надо называть "корнем" социалистической организации общества: формы собственности или технику? Самая туманность определений знаменует во всяком случае отступ- ление от неизмеримо более категорических формул 1931 и 1935 годов. Дальнейший шаг на этом пути должен был бы состоять в признании того, что "корнем" всякой общественной организации являются производительные силы, и что как раз советский корень еще недостаточно могуч для социалистичес- кого ствола и его кроны: человеческого благополучия. Глава 4: БОРЬБА ЗА ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТЬ ТРУДА Деньги и план. Советский режим мы пытались проверить в разрезе государства. Анало- гичную проверку можно произвести в разрезе денежного обращения. У этих двух проблем: государство и деньги есть ряд общих черт, потому что обе они в последнем счете сводятся к проблеме всех проблем: производи- тельности труда. Государственное принуждение, как и денежное, являются наследством классового общества, которое неспособно определять отношения человека к человеку иначе, как в форме фетишей, церковных или мирских, ставя на охрану их самый грозный из фетишей, государство, с большим но- жом между зубов. В коммунистическом обществе государство и деньги исчез- нут. Постепенное отмирание их должно, следовательно, начаться уже при социализме. О действительной победе социализма можно будет говорить именно и только с того исторического момента, когда государство превра- тится в полу-государство, а деньги начнут утрачивать свою магическую си- лу. Это будет означать, что социализм, освобождаясь от капиталистических фетишей, начинает создавать более прозрачные, свободные, достойные отно- шения между людьми. Такие характерные для анархизма требования, как "отмена" денег, "от- мена" заработной платы или "упразднение" государства и семьи, могут представлять интерес, лишь как образец механического мышления. Денег нельзя по произволу "отменить", а государство или старую семью "упразд- нить", - они должны исчерпать свою историческую миссию, выдохнуться и отпасть. Смертельный удар денежному фетишизму будет нанесен лишь на той ступени, когда непрерывный рост общественного богатства отучит двуногих от скаредного отношения к каждой лишней минуте работы и от унизительного страха за размеры пайка. Утрачивая способность приносить счастье или по- вергать в прах, деньги превратятся в простые расчетные квитанции, для удобства статистики и планирования. В дальнейшем не потребуется, вероят- но, и квитанций. Но заботу об этом мы можем полностью предоставить по- томкам, которые будут умнее нас. Национализация средств производства и кредита, кооперированье или огосударствление внутренней торговли, монополия внешней торговли, кол- лективизация сельского хозяйства, законодательство о наследовании пола- гают узкие пределы личному накоплению денег и затрудняют превращение их в частный капитал (ростовщический, купеческий и промышленный). Эта свя- занная с эксплуатацией функция денег не ликвидируется, однако, с начала пролетарской революции, а в преобразованном виде переносится на госу- дарство, универсального купца, кредитора и промышленника. Одновременно с этим более элементарные функции денег, как мерила стоимости, средства обращения и платежного средства, не только сохраняются, но получают та- кое широкое поле действия, какого они не имели и при капитализме. Административное планирование достаточно обнаружило свою силу; но вместо с тем - и границы своей силы. Априорный хозяйственный план, тем более в отсталой стране со 170 миллионами населения, с глубоким противо- речием между городом и деревней, есть не неподвижная заповедь, а черно- вая рабочая гипотеза, которая подлежит проверке и перестройке в процессе исполнения. Можно даже установить правило: чем "точнее" выполняется ад- министративное задание, тем хуже обстоит дело с хозяйственным руко- водством. Для регулирования и приспособления планов должны служить два рычага: политический, в виде реального участия в руководстве самих заин- тересованных масс, что немыслимо без советской демократии; и финансовый, в виде реальной проверки априорных расчетов при помощи всеобщего эквива- лента, что немыслимо без устойчивой денежной системы. Роль денег в советском хозяйстве не только не закончена, но, как уже сказано, только должна еще развернуться до конца. Переходная между капи- тализмом и социализмом эпоха, взятая в целом, означает не сокращение то- варного оборота, а, наоборот, чрезвычайное его расширение. Все отрасли промышленности преобразуются и растут, постоянно возникают новые, и все вынуждены, количественно и качественно, определять свое отношение друг к другу. Одновременная ликвидация потребительского крестьянского хозяйства и замкнутого семейного уклада означает перевод на язык общественного оборота и тем самым денежного обращения всей той трудовой энергии, кото- рая расходовалась раньше в пределах крестьянского двора или в стенах частного жилья. Все продукты и услуги начинают впервые в истории обмени- ваться друг на друга. С другой стороны, успешное социалистическое строительство немыслимо без включения в плановую систему непосредственной личной заинтересован- ности производителя и потребителя, их эгоизма, который, в свою очередь, может плодотворно проявиться лишь в том случае, если на службе его стоит привычное надежное и гибкое орудие: деньги. Повышение производительности труда и улучшение качества продукции совершенно недостижимы без точного измерителя, свободно проникающего во все поры хозяйства, т.е. без твер- дой денежной единицы. Отсюда ясно, что в переходном хозяйстве, как и при капитализме, единственными подлинными деньгами являются те, которые ос- нованы на золоте. Всякие другие деньги - только суррогат. Правда, в ру- ках советского государства сосредоточены одновременно как товарные мас- сы, так и органы эмиссии. Однако, это не меняет дела: административные манипуляции в области товарных цен ни в малейшей мере не создают и не заменяют твердой денежной единицы ни для внутренней ни тем более для внешней торговли. Лишенная самостоятельной, т.е. золотой базы денежная система СССР, как и ряда капиталистических стран, имеет по необходимости замкнутый ха- рактер: для мирового рынка рубль не существует. Если СССР гораздо легче, чем Германия или Италия, может вынести отрицательные стороны такой сис- темы, то лишь отчасти благодаря монополии внешней торговли, главным же образом благодаря естественным богатствам страны: только они и дают воз- можность не задохнуться в тисках автаркии. Историческая задача состоит, однако, не в том, чтобы не задохнуться, а в том, чтоб, лицом к лицу с высшими достижениями мирового рынка, создать мощное, насквозь рацио- нальное хозяйство, обеспечивающее наибольшую экономию времени и следова- тельно наивысший расцвет культуры. Именно динамическое советское хозяйство, проходящее через непрерывные технические революции и опыты грандиозного масштаба более, чем какое-ли- бо другое, нуждается в постоянной проверке посредством устойчивого изме- рителя ценности. Теоретически не может быть ни малейшего сомнения в том, что, еслиб хозяйство СССР располагало золотым рублем, результаты пятиле- ток были бы неизмеримо благоприятнее, чем ныне. На нет, конечно, и суда нет. Но не надо из нужды делать добродетель, ибо это ведет, в свою оче- редь, к дополнительным хозяйственным ошибкам и потерям. "Социалистическая" инфляция.
в начало наверх
История советской денежной системы есть не только история хозяйствен- ных трудностей, успехов и неудач, но и история зигзагов бюрократической мысли. Реставрация рубля в 1922-1924 г.г., в связи с переходом к НЭП'у, была неразрывно связана с реставрацией "норм буржуазного права" в области распределения предметов <п>отребления. Пока сохранялся курс на фермера, червонец составлял предмет правительственных забот. Наоборот, в период первой пятилетки подняты были все шлюзы инфляции. С 0,7 милл<и>арда руб- лей в начале 1925 года общая сумма денежной эмиссии поднялась к началу 1928 г. до сравнительно скромной цифры 1,7 миллиардов, сравнявшись приб- лизительно с бумажным обращением царской России накануне войны, разуме- ется, без прежней металлической базы. Дальше кривая инфляции рисуется из года в год следующим лихорадочным рядом: 2,0 - 2,8 - 4,3 - 5,5 - 8,4 последняя цифра, 8,4 миллиарда рублей, достигнута к началу 1933 года. После этого наступают годы раздумья и отступления: 6,9 - 7,7 - 7,9 мил- лиардов (1935 г.). Рубль 1924 г., приравнивавшийся при официальном обмене 13 франкам, низведен в ноябре 1935 г. до 3 франков, т.е. в четыре с лишком раза, почти настолько же, как сам французский франк в результате войны. Оба паритета, и старый и новый, имеют очень условный характер: покупательная способность рубля в мировых ценах вряд ли достигает ныне 1,5 франка. Но масштаб девальвации показывает все же, с какой головокружительной ско- ростью скользила советская валюта до 1934 года. В разгаре экономического авантюризма Сталин обещал отправить НЭП, т.е. рыночные отношения, "к чорту". Вся пресса писала, точно в 1918 го- ду, об окончательной замене купли-продажи "непосредственным социалисти- ческим распределением", внешним знаком которого объявлялась продо- вольственная карточка. В то же время инфляция категорически отрицалась, как вообще несвойственное советской системе явление. "Устойчивость со- ветской валюты, - говорил Сталин в январе 1933 г., - обеспечиваются прежде всего громадным количеством товарных масс в руках государства, пускаемых в товарооборот по устойчивым ценам". Несмотря на то, что этот загадочный афоризм не получил никакого развития или разъяснения (отчасти именно благодаря этому), он стал основным законом советской теории де- нег, точнее сказать - той самой инфляции, которая отрицалась. Червонец оказывался отныне не всеобщим эквивалентом, а только всеобщей тенью "громадного" количества товаров, причем, как всякая тень, он получил право сокращаться и удлиняться. Если эта утешительная доктрина имела ка- кой-либо смысл, то только один: советские деньги перестали быть деньга- ми; они не служат больше для измерения ценности; "устойчивые цены" наз- начаются государственной властью; червонец является только условным яр- лыком планового хозяйства, т.е. универсальной распределительной карточ- кой: словом, социализм победил "окончательно и бесповоротно". На<и>более утопические воззрения периода военного коммунизма оказа- лись восстановлены на новом экономическом базисе, правда, несколько бо- лее высоком, но, увы, все еще совершенно недостаточном для ликвидации денежного оборота. В правящих сферах окончательно возобладал взгляд, будто при плановом хозяйстве инфляция не страшна. Это значит приблизи- тельно: при наличии компаса не опасна пробоина в судне. В действи- тельности денежная инфляция, неизбежно порождающая кредитную, ведет к замещению реальных величин фиктивными и разъедает плановое хозяйство из- нутри. Незачем говорить, что инфляция означала страшный налог на трудящиеся массы. Что касается извлеченных при ее помощи выгод для социализма, то они более, чем сомнительны. Хозяйство продолжало, правда, быстро расти, но экономическая эффективность грандиозных сооружений оценивалась ста- тистически, а не экономически. Командуя рублем, т.е. давая ему по произ- волу различную покупательную силу в различных слоях населения и секторах хозяйства, бюрократия лишила себя необходимого орудия для объективного измерения собственных успехов и неудач. Отсутствие правильного учета, которое на бумаге маскировалось комбинациями с "условным рублем", вело в действительности к упадку личной заинтересованности, к низкой производи- тельности и еще более низкому качеству товаров. Зло получило уже в течение первой пятилетки угрожающие размеры. В ию- ле 1931 г. Сталин выступил с известными "шестью условиями", которые име- ли главной задачей снизить себестоимость промышленной продукции. Эти "условия" не заключали в себе ничего нового: "нормы буржуазного права" были выдвинуты на заре НЭП'а и развиты на XII съезде партии, в начале 1923 года. Сталин наткнулся на них лишь в 1931 году, под влиянием падав- шей эффективности капитальных вложений. В течение следующих двух лет в советской печати почти не появлялось статьи без ссылок на спасительную силу "условий". Между тем в обстановке продолжающейся инфляции порожден- ные ею болезни естественно не поддавались лечению. Суровые репрессии против вредителей и саботажников так же мало подвигали дело вперед. Почти невероятным представляется сейчас тот факт, что, открывая борьбу против "обезлички" и "уравниловки", т.е. анонимного "среднего" труда и одинаковой для всех "средней" оплаты, бюрократия посылала однов- ременно "к черту" НЭП, т.е. денежную оценку товаров, в том числе и рабо- чей силы. Восстанавливая одной рукой "буржуазные нормы", она другой ру- кой разрушала единственно пригодное для них орудие. При замене торгового оборота "закрытыми распределителями" и полном хаосе в области цен исче- зало неизбежно всякое соответствие между индивидуальным трудом и индиви- дуальной заработной платой; тем самым убивалась личная заинтересован- ность рабочего. Самые строгие предписания насчет хозяйственного расчета, качества, себестоимости и производительности повисали в воздухе. Это нисколько не мешало руководителям объявлять причиной всех хозяйственных неудач злона- меренное невыполнение шести рецептов Сталина. Самая осторожная ссылка на инфляцию приравнивалась к государственному преступлению. С такой же доб- росовестностью власти обвиняли подчас учителей в несоблюдении правил школьной гигиены, запрещая в то же время ссылаться на отсутствие мыла. Вопрос о судьбе червонца занимал видное место в борьбе фракций большевистской партии. Платформа оппозиции (1927 г.) требовала: "Обеспе- чить безусловную устойчивость денежной единицы". Это требование проходит лейтмотивом через дальнейшие годы. "Железной рукой приостановить процесс инфляции - писал заграничный орган оппозиции в 1932 г. - и восстановить твердую денежную единицу", хотя бы ценою "смелого сокращения капита- ло-вложений"... Апологеты "черепашьего темпа" и сверх-индустриализаторы как бы временно поменялись местами. В ответ на похвальбу послать рынок "к чорту" оппозиция рекомендовала Госплану вывесить в своем помещении плакат: "Инфляция есть сифилис планового хозяйства". * * * В области сельского хозяйства инфляция породила не менее тяжелые пос- ледствия. В период когда крестьянская политика еще ориентировалась на фермера, предполагалось, что социалистическое преобразование сельского хозяйства, исходя из основ НЭП'а, совершится в течение десятилетий через посредство кооперации. Охватывая одну за другой закупочные, сбыточные и кредитные функции, кооперация должна была в конце концов обобществить и самое про- изводство. Все вместе называлось "кооперативным планом Ленина". Действи- тельное развитие пошло как мы знаем, по совершенно несхожему, скорее противоположному пути - насильственного раскулачивания и интегральной коллективизации. О постепенном обобществлении отдельных хозяйственных функций, по мере подготовки для этого материальных и культурных условий, не было более и речи. Коллективизация проводилась так, как если бы дело шло о немедленном осуществлении коммунистического режима в земледелии. Непосредственным последствием явилось не только потребление большей половины живого инвентаря, но, что еще важнее, полное безразличие кол- хозников к обобществленному имуществу и результатам собственного труда. Правительство перешло в беспорядочное отступление. Крестьян снова наде- ляли в личную собственность курами, свиньями, овцами, коровами. Им отво- дились приусадебные участки. Фильм коллективизации разворачивался в об- ратном порядке. Восстановлением мелких личных хозяйств государство шло на компромисс, как бы откупаясь от индивидуалистических тенденций крестьянина. Колхозы сохранялись. На первый взгляд отступление могло, поэтому, показаться второстепенным. На самом деле значение его трудно переоценить. Если ос- тавить в стороне колхозную аристократию, то повседневные потребности среднего крестьянина пока еще обеспечиваются в большей степени его рабо- той "на себя", чем его участием в колхозе. Доход от личного хозяйства, особенно когда оно посвящено техническим культурам, садоводству или жи- вотноводству, нередко в два-три раза превышает заработок того же крестьянина в коллективном хозяйстве. Засвидетельствованный самой со- ветской печатью факт этот очень ярко вскрывает, с одной стороны, совер- шенно варварское расточение десятков миллионов человеческих, особенно женских сил в карликовых хозяйствах, с другой - крайне еще низкую произ- водительность труда в колхозах. Чтоб поднять крупное коллективное земледелие, пришлось снова загово- рить с крестьянином на понятном ему языке, т.е. от натурального налога вернуться к торговле и восстановить базары, словом, истребовать обратно от сатаны преждевременно сданный в его распоряжение НЭП. Переход на бо- лее или менее устойчивый денежный расчет стал таким образом необходимым условием дальнейшего развития сельского хозяйства. Реабилитация рубля. С<л>ова мудрости вылетает, как известно, после заката солнца. Так и теория "социалистической" системы денег и цен развернулась не раньше, чем наступили сумерки инфляционных иллюзий. В развитие загадочных слов Сталина покорные профессора успели построить целую теорию, согласно ко- торой советская цена, в противоположность цене рынка, имеет исключи- тельно плановый, или директивный характер, т.е. является не экономичес- кой, а административной категорией, чтоб тем лучше служить перераспреде- лению народного дохода в интересах социализма. Профессора забывали пояс- нить, как можно "руководить" ценой без знания реальной себестоимости, и как вычислять реальную себестоимость, если все цены выражают волю бюрок- ратии, а не затраты общественно-необходимого труда? На самом деле для перераспределения народного дохода у правительства в руках имеются такие могущественные рычаги, как налоги, государственный бюджет и система кре- дита. По расходному бюджету 1936 г. свыше 37,6 миллиардов направляются непосредственно, а многие миллиарды косвенно, на финансирование разных отраслей хозяйства. Бюджетного и кредитного механизма совершенно доста- точно для планового распределения народного дохода. Что касается цен, то они тем лучше будут служить делу социализма, чем честнее станут выражать реальные экономические отношения сегодняшнего дня. Опыт успел сказать на этот счет свое решающее слово. "Директивная" цена выглядела в жизни совсем не так внушительно, как в ученых книгах. На один и тот же товар устана<в>ливались цены разных категорий. В широ- ких щелях между этими категориями свободно вмещались все виды спекуля- ции, фаворитизма, паразитизма и прочих пороков, притом скорее как прави- ло, чем как исключение. Одновременно с этим червонец, который должен был быть устойчивой тенью твердых цен, стал на самом деле собственной тенью. Пришлось снова круто менять курс, на этот раз в результате затрудне- ний, которые выросли из хозяйственных успехов. 1935 год открылся отменой карточек на хлеб, к октябрю были ликвидированы карточки на прочие продо- вольственные продукты, к январю 1936 года упразднены карточки и на про- мышленные товары широкого потребления. Экономические отношения трудящих-
в начало наверх
ся города и деревни к государству и друг к другу переводятся на денежный язык. Рубль оказывается орудием воздействия населения на хозяйственные планы, начиная с количества и качества предметов потребления. Никакими другими путями нельзя рационализировать советское хозяйство. Председатель Госплана заявил в декабре 1935 г.: "Нынешняя система взаимоотношений банков с хозяйством должна быть пересмотрена, и банки должны по настоящему осуществить контроль рублем". Так потерпели круше- ние суеверие административного плана и иллюзия административной цены. Если приближение к социализму означает в денежной сфере приближение руб- ля к распределительной карточке, то реформы 1935 г. следовало бы оцени- вать, как удаление от социализма. На самом деле такая оценка была бы грубо ошибочной. Вытеснение карточки рублем есть лишь отказ от фикций и открытое признание необходимости создавать предпосылки для социализма посредством возвращения к буржуазным методам распределения. На сессии ЦИКа в январе 1936 г. народный комиссар финансов заявил: "советский рубль прочен, как ни одна другая валюта в мире". Было бы неп- равильно расценивать это заявление, как голое хвастовство. Государствен- ный бюджет СССР сводится с ежегодным превышением доходов над расходами. Внешняя торговля, правда, незначительная сама по себе, дает активный ба- ланс. Золотой запас государственного банка, соста<в>лявший в 1926 г. всего 164 миллиона рублей, превысил ныне миллиард. Добыча золота в стра- не быстро поднимается: в 1936 году эта отрасль собирается занять первое место в мире. Рост товарного оборота, с возрождением рынка, принял стре- мительный характер. Практически, инфляция бумажных денег приостановлена с 1934 года. Элементы известной стабилизации рубля налицо. Тем не менее заявление наркомфина приходится все же объяснять в значительной мере инфляцией оптимизма. Если советский рубль имеет могущественную опору в общем подъеме хозяйства, то ахиллесовой пятой его является невыносимо высокая себестоимость продукции. Самой устойчивой валютой рубль станет лишь с того момента, когда советская производительность труда превысит мировую, и когда, следовательно, самому рублю придется подумать о смерт- ном часе. С денежно-технической точки зрения, рубль еще меньше может претендо- вать на первенство. При золотом запасе свыше миллиарда, в стране обраща- ется денежных знаков на сумму около 8 миллиардов: покрытие составляет, следовательно, всего 12,5%. Золото государственного банка представляет пока в гораздо большей мере неприкосновенный резерв на случай войны, чем базу денежной системы. Теоретически, правда, не исключено, что на более высоком этапе развития, советы прибегнут к золотому обращению для уточ- нения внутренних хозяйственных планов и для упрощения экономических свя- зей с заграницей. Прежде, чем испустить дух, денежная система может, та- ким образом, вспыхнуть еще раз блеском чистого золота. Но это во всяком случае не проблема завтрашнего дня. О переходе к золотому паритету в ближайший период не может быть и ре- чи. Поскольку, однако, правительство, наращивая золотой фонд, стремится повысить процент хотя бы чисто теоретического покрытия; поскольку бумаж- ной эмиссии ставятся объективные, не зависящие от воли бюрократии преде- лы, постольку советский рубль может получить хотя бы относительную ус- тойчивость. Уже это одно дало бы крупнейшие выгоды. При твердом отказе от инфляции в дальнейшем, денежная система, хотя бы и лишенная преиму- ществ золотого паритета, могла бы несомненно помочь залечить многие глу- бокие раны, нанесенные хозяйству бюрократическим субъективизмом пред- шествующих годов. Стахановское движение. "К экономии времени - говорит Маркс - сводится в последнем счете вся экономия", т.е. вся человеческая борьба с природой на всех ступенях ци- вилизации. Сведенная к своей первооснове, история есть ничто иное, как погоня за экономией рабочего времени. Социализм не мог бы быть оправдан одним упразднением эксплуатации; он должен обеспечить обществу высшую экономию времени по сравнению с капитализмом. Без осуществления этого условия само упразднение эксплуатации явилось бы лишь драматическим эпи- зодом, без будущего. Первый в истории опыт применения социалистических методов обнаружил заложенные в них великие возможности. Но советское хо- зяйство еще далеко не научилось пользоваться временем, этим самым драго- ценным сырым материалом культуры. Импортированная техника, главное ору- дие экономии времени, еще не дает на советской почве тех результатов, какие составляют норму на ее капиталистической родине. В этом решающем для всей цивилизации смысле социализм еще не победил. Он показал, что может и должен победить, но он еще не победил. Все противоположные ут- верждения представляют собою плод невежества или шарлатанства. Молотов, который - надо отдать ему эту справедливость - обнаруживает подчас несколько большую свободу от ритуальной фразы, чем другие советс- кие вожди, заявил в январе 1936 г. на сессии ЦИКа: "средний уровень про- изводительности труда... у нас еще значительно отстает от американского и европейского". Следовало бы уточнить эти слова, примерно, так: в три, пять, иногда даже в десять раз ниже, чем в Европе и Америке, в соот- ветствии с чем себестоимость продукции у нас значительно выше. В той же речи Молотов сделал более общее признание: "средний уровень культурности наших рабочих пока стоит позади соответствующего уровня рабочих ряда ка- питалистических стран". Надо бы прибавить: и средний уровень жизни. Нет надобности пояснить, как беспощадно эти мимоходом сказанные трезвые сло- ва опровергают хвастливые заявления бесчисленных официальных авторитетов и медовые разглагольствования иностранных "друзей"! Борьба за повышение производительности труда, наряду с заботой об обороне, составляет основное содержание деятельности советского прави- тельства. На разных этапах эволюции СССР эта борьба принимала разный ха- рактер. Применявшиеся в годы первой пятилетки и в начале второй методы "ударничества" были основаны на агитации, на личном примере, на адми- нистративном нажиме и на всякого рода групповых поощрениях и привилеги- ях. Попытки ввести некоторое подобие сдельной платы, на основе "шести условий" 1931 г., разбивались о призрачность валюты и разнообразие цен. Система государственного распределения продуктов ставила на место гибкой дифференциальной оценки труда так называемое "премирование", которое по самой сути своей означало бюрократический произвол. В погоне за огульны- ми привилегиями в разряд ударников проникали во все большем числе прямые пройдохи, сильные протекцией. В конце концов вся система пришла в полное противоречие с поставленными целями. Только упразднение карточной системы, начало стабилизации рубля и унификация цен создали условия для применения сдельной, или поштучной заработной платы. На этой основе ударничество сменилось так называемым стахановским движением. В погоне за рублем, котор<ы>й теперь получил вполне реальное значение, рабочие начинают больше заботиться о своих ма- шинах и более тщательно использовать рабочее время. Стахановское движе- ние в огромной степени сводится к интенсификации труда и даже к удлине- нию рабочего дня: в так называемое "нерабочее" время стахановцы приводят в порядок станки и инструменты, подбирают сырой материал, бригадиры инструктируют свои бригады и пр. От семичасового рабочего дня остается при этом нередко только имя. Не советские администраторы изобрели секрет сдельщины: эту систему, которая выматывает жилы без видимого внешнего принуждения, Маркс считал "наиболее соответствующей капиталистическому способу производства". Ра- бочие встретили новшество не только без сочувствия, но с прямой враждеб- ностью: было бы противоестественно ждать от них другого отношения. Учас- тие в стахановском движении подлинных энтузиастов социализма неоспоримо. Насколько они превосходят по числу прямых карьеристов и очковтирателей, особенно в среде администрации, сказать трудно. Но главная масса рабочих подходит к новой оплате труда под углом зрения рубля, и часто вынуждена констатировать, что он становится короче. Если на первый взгляд обращение советского правительства, после "окончательной и бесповоротной победы социализма", к сдельщине может по- казаться отступлением назад, к капиталистическим отношениям, то на самом деле здесь надо повторить то, что сказано выше о реабилитации рубля: де- ло идет не об отказе от социализма, а лишь о ликвидации грубых иллюзий. Форма заработной платы приведена попросту в большее соответствие с ре- альными ресурсами страны: "право никогда не может быть выше, чем эконо- мический строй". Однако, правящий слой Советского Союза уже не может обходиться без социального грима. В докладе на сессии ЦИКа в январе 1936 г. председа- тель Госплана Межлаук провозгласил: "рубль становится единственным и действительным средством для осуществления социалистического (!) принци- па оплаты труда". Если в старых монархиях все, вплоть до публичных пис- суаров, объявлялось королевским, то это не значит, что в рабочем госу- дарстве все само собою становится социалистическим. Рубль является "единственным и действительным средством" для осуществления капиталисти- ческого принципа оплаты труда, хотя бы и на основе социалистических форм собственности: это противоречие нам уже знакомо. В обоснование нового мифа о "социалистической" поштучной плате Межлаук прибавил: "основной принцип социализма заключается в том, что каждый работает по способнос- тям и получает оплату по труду, им произведенному". Поистине эти господа не стесняются с теорией! Когда ритм работы определяется погоней за руб- лем, тогда люди расходуют себя не "по способностям", т.е. не по состоя- нию мышц и нервов, а насилуя себя. Этот метод можно условно оправдать только ссылкой на суровую необходимость; но объявлять его "основным принципом социализма" значит идеи новой, более высокой культуры цинично втаптывать в привычную грязь капитализма. Сталин делает по этому пути еще один шаг вперед, изображая стахановс- кое движение, как "подготовку условий для перехода от социализма к ком- мунизму". Читатель видит теперь, как важно было дать научное определение тем понятиям, какими в Советском Союзе пользуются в зависимости от адми- нистративных удобств. Социализм, или низшая стадия коммунизма, требует, правда, еще строгого контроля над мерой труда и мерой потребления, но предполагает во всяком случае более человечные формы контроля, чем те, какие изобрел эксплуататорский гений капитала. Между тем в СССР соверша- ется сейчас безжалостно суровая пригонка отсталого человеческого матери- ала к заимствованной у капитализма технике. В борьбе за достижение евро- пейских и американских норм классические методы эксплуатации, как сдельная плата, применяются в такой обнаженной и грубой форме, которой не могли бы допустить даже реформистские профессиональные союзы в буржу- азных странах. То соображение, что в СССР рабочие работают "для себя", правильно лишь в исторической перспективе, и лишь при том условии, ска- жем забегая вперед, если рабочие не дадут оседлать себя державной бюрок- ратии. Во всяком случае государственная собственность на средства произ- водства не превращает навоз в золото и не окружает ореолом святости по- тогонную систему, изнуряющую главную производительную силу: человека. Что же касается подготовки "перехода от социализма к коммунизму", то она начнется с прямо противоположного конца, т.е. не с введения поштучной платы, а с ее отмены, как наследия варварства. * * * Подводить итоги стахановскому движению сейчас еще рано. Но зато уже можно выделить черты, характерные не только для движения, но и для режи- ма в целом. Некоторые достижения отдельных рабочих несомненно крайне ин- тересны, как показатели тех возможностей, которые доступны только социа- лизму. Однако, от этих возможностей до их осуществления в масштабе всего хозяйства остается еще очень большой путь. При тесной зависимости одних производственных процессов от других непрерывная высокая выработка не может явиться делом одних лишь личных усилий. Повышение средней произво- дительности недостижимо без реорганизации производства как на отдельном заводе, так и в отношениях между предприятиями. В то же время поднять миллионы на несколько ступеней технической квалификации неизмеримо труд- нее, чем подстегнуть тысячи передовиков.
в начало наверх
Сами вожди, как мы слышали, жалуются подчас на то, что советским ра- бочим не хватает культуры труда. Однако, это только половина правды, и притом меньшая. Русский рабочий восприимчив, находчив и даровит. Любая сотня советских рабочих, переброшенная в условия, скажем, американской промышленности, через несколько месяцев, даже недель не отставала бы, вероятно, от американских рабочих соответственных категорий. Трудность - в общей организации труда. Советский административный персонал отстает, по общему правилу, от новых производственных задач гораздо больше, чем рабочие. При новой технике сдельная плата должна неминуемо вести к системати- ческому повышению крайне низкой ныне производительности труда. Но созда- ние необходимых для этого элементарных условий требует повышения уровня самой администрации, от цехового мастера до вождей Кремля. Стахановское движение лишь в очень небольшой мере отвечает этому требованию. Бюрокра- тия роковым образом стремится перепрыгивать через трудности, которые она не способна преодолеть. Так как сдельная плата сама по себе не дает ожи- давшихся от нее немедленных чудес, то на помощь ей приходит неистовый административный нажим: премии и рекламы, с одной стороны, кары, с дру- гой. Первые шаги ознаменовались массовыми репрессиями против инженер- но-технического персонала и рабочих, обвиняемых в противодействия, в са- ботаже, в некоторых случаях - даже в убийстве стахановцев. Суровость репрессий свидетельствовала о силе сопротивления. Начальство объясняло так называемый "саботаж" политической оппозицией; на самом деле он коре- нится чаще всего в технических, экономических и культурных препятствиях, значительная доля которых исходит от самой бюрократии. "Саботаж" оказал- ся вскоре по видимости сломлен: недовольные испугались, проницательные замолчали. Понеслись телеграммы о неслыханных достижениях. И действи- тельно, пока дело шло об отдельных пионерах, местная администрация, по- корная приказу, обставляла их работу с чрезвычайной предупреди- тельностью, хотя бы и за счет интересов остальных рабочих шахты или це- ха. Но когда в число "стахановцев" зачисляются сразу сотни и тысячи ра- бочих, администрация впадает в полное замешательство. Не умея и не имея объективной возможности упорядочить в короткий срок производственный ре- жим, она пытается изнасиловать и рабочую силу и технику. Когда часовой механизм замедляет ход, он тычет в колесики гвоздем. В результате "ста- хановских" дней и декад в жизнь многих предприятий внесен полный хаос. Так объясняется тот поразительный на первый взгляд факт, что рост числа стахановцев сопровождается нередко не повышением, а снижением общей про- изводительности предприятия. Сейчас "героический" период движения остался, видимо, позади. Начина- ются будни. Нужно учиться. Особенно много учиться нужно тем, которые учат других. Но именно эти меньше всего хотят учиться. Тот общественный цех, который задерживает и парализует другие цехи советского хозяйства, называется: бюрократия. Глава 5: СОВЕТСКИЙ ТЕРМИДОР Почему победил Сталин? Историк Советского Союза не сможет не прийти к выводу, что политика правящей бюрократии в больших вопросах представляла ряд противоречивых зигзагов. Попытки объяснить или оправдать их "переменой обстоятельств" явно несостоятельны. Руководить, значит хоть до некоторой степени пред- видеть. Фракция Сталина ни в малейшей степени не предвидела тех неизбеж- ных результатов развития, которые каждый раз обрушивались ей на голову. Она реагировала на них в порядке административных рефлексов. Теорию сво- его очередного поворота она создавала задним числом, мало заботясь о том, чему учила вчера. На основании тех же неопровержимых фактов и доку- ментов историк должен будет заключить, что так называемая "левая оппози- ция" давала несравненно более правильный анализ происходящим в стране процессам и гораздо вернее предвидела их дальнейшее развитие. Этому утверждению противоречит на первый взгляд тот простой факт, что побеждала неизменно фракция, не умевшая будто бы далеко заглядывать впе- ред, тогда как более проницательная группировка терпела поражение за по- ражением. Такого рода возражение, напрашивающееся само собою, убеди- тельно, однако, лишь для того, кто мыслит рационалистически и в политике видит логический спор или шахматную партию. Между тем политическая борьба есть по самой сути своей борьба интересов и сил, а не аргументов. Качества руководства отнюдь не безразличны, конечно, для исхода столкно- вения, но это не единственный фактор и, в последнем счете, не решающий. К тому же каждый из борющихся лагерей требует руководителей по образу и подобию своему. Если Февральская революци<я> подняла к власти Керенского и Церетели, то не потому, чтоб они были "умнее", или "ловче", чем правящая царская клика, а потому что они представляли, по крайней мере временно, револю- ционные народные массы, поднявшиеся против старого режима. Если Керенс- кий мог загнать Ленина в подполье и посадить других большевистских вож- дей и тюрьму, то не потому, что превосходил их личными качествами, а по- тому, что большинство рабочих и солдат шло еще в те дни за патриотичес- кой мелкой буржуазией. Личное "преимущество" Керенского, если здесь уместно это слово, состояло как раз в том, что он видел не дальше подав- ляющего большинства. Большевики победили, в свою очередь, мелкобуржуаз- ную демократию не личным превосходством вождей, а новым сочетанием соци- альных сил: пролетариату удалось, наконец, повести за собой неудовлетво- ренное крестьянство против буржуазии. Последовательность этапов Великой французской революции, во время ее подъема, как и спуска, с неменьшей убедительностью показывает, что сила сменявших друг друга "вождей" и "героев" состояла прежде всего в их со- ответствии характеру тех классов и слоев, которые давали им опору; только это соответствие, а вовсе не какие либо безотносительные преиму- щества, позволило каждому из них наложить печать своей личности на из- вестный исторический период. В чередовании у власти Мирабо, Бриссо, Ро- беспьера, Барраса, Бонапарта есть объективная закономерность, которая неизмеримо могущественнее особых примет самих исторических протагонис- тов. Достаточно известно, что каждая революция до сих пор вызывала после себя реакцию или даже контр-революцию, которая, правда, никогда не отб- расывала нацию полностью назад, к исходному пункту, но всегда отнимала у народа львиную долю его завоеваний. Жертвой первой же реакционной волны являлись, по общему правилу, пионеры, инициаторы, зачинщики, которые стояли во главе масс в наступательный период революции; наоборот, на первое место выдвигались люди второго плана в союзе со вчерашними врага- ми революции. Под драматическими дуэлями "корифеев" на открытой полити- ческой сцене происходили сдвиги в отношениях между классами и, что не менее важно, глубокие изменения в психологии вчера еще революционных масс. Отвечая на недоуменные вопросы многих товарищей о том, что случилось с активностью большевистской партии и рабочего класса, куда девались их революционная инициатива, самоотвержение и плебейская гордость; почему на место всего этого обнаружилось столько подлости, трусости, малодушия и карьеризма, Раковский ссылался на перипетии французской революции XVIII века и приводил в пример Бабефа, который по выходе из тюрьмы Аб- батства, тоже с недоумением спрашивал себя, что сталось с героическим народом парижских предместий. Революция - великая пожирательница челове- ческой энергии, индивидуальной, как и коллективной. Не выдерживают нер- вы, треплется сознание, изнашиваются характеры. События развертываются слишком быстро, чтоб убыль успевала возместиться притоком свежих сил. Голод, безработица, гибель революционных кадров, отстранение масс от уп- равления, все это привело к такому физическому и моральному оскудению парижских предместий, что им понадобилось больше трех десятилетий для нового восстания. Аксиоматическое утверждение советской литературы, будто законы буржу- азных революций "неприменимы" к пролетарской, лишено всякого научного содержания. Пролетарский характер Октябрьского переворота определился из мировой обстановки и особого соотношения внутренних сил. Но самые классы сложились в варварской обстановке царизма и отсталого капитализма, а от- нюдь не были приготовлены по особому заказу для потребностей социалисти- ческой революции. Как раз наоборот: именно потому, что во многих отноше- ниях еще отсталый русский пролетариат совершил в несколько месяцев небы- валый в истории скачок от полуфеодальной монархии к социалистической диктатуре, реакция в его собственных рядах неминуемо должна была всту- пить в свои права. Она нарастала в ряде последовательных волн. Внешние условия и события наперебой питали ее. Интервенции следовали за интер- венциями. С Запада прямой помощи не было. Вместо ожидавшегося благополу- чия в стране надолго воцарилась зловещая нужда. К тому же наиболее выда- ющиеся представители рабочего класса либо успели погибнуть в гражданской войне, либо поднялись несколькими ступенями выше и оторвались от масс. Так, после беспримерного напряжения сил, надежд и иллюзий, наступил дли- тельный период усталости, упадка и прямого разочарования в результатах переворота. Отлив "плебейской гордости" открывал место приливу малодушия и карьеризма. На этой волне поднимался новый командующий слой. Немалую роль в формировании бюрократии сыграла демобилизация миллион- ной Красной армии: победоносные командиры заняли ведущие посты в местных советах, в хозяйстве, в школьном деле и настойчиво вводили всюду тот ре- жим, который обеспечил успехи в гражданской войне. Так со всех сторон массы отстранялись постепенно от фактического участия в руководстве страной. Внутренняя реакция в пролетариате вызвала чрезвычайный прилив надежд и уверенности в мелкобуржуазных слоях города и деревни, пробужденных НЭП'ом к новой жизни и все смелее поднимавших голову. Молодая бюрокра- тия, возникшая первоначально в качестве агентуры пролетариата, начинала теперь чувствовать себя третейским судьей между классами. Самостоя- тельность ее возрастала с каждым месяцем. В том же направлении, притом с могущественной силой, действовала меж- дународная обстановка. Советская бюрократия становилась тем увереннее в себе, чем более тяжкие удары падали на мировой рабочий класс. Между эти- ми фактами не только хронологическая, но и причинная связь, и притом в обоих направлениях: руководство бюрократии содействовало поражениям; по- ражения помогали подъему бюрократии. Разгром болгарского восстания и бесславное отступление немецких рабочих партий в 1923 г.; крушение эс- тонской попытки восстания в 1924 г.; вероломная ликвидация всеобщей стачки в Англии и недостойное поведение польских рабочих партий при во- царении Пилсудского в 1926 г.; страшный разгром китайской революции в 1927 г.; затем еще более грозные поражения в Германии и Австрии, - тако- вы те исторические катастрофы, которые убивали веру советских масс в ми- ровую революцию и позволяли бюрократии все выше подниматься, в качестве единственного маяка спасения. В отношении причин поражений мирового пролетариата за последние 13 лет автору приходится сослаться на другие свои работы, где он пытался вскрыть гибельную роль оторванного от масс и глубоко консервативного кремлевского руководства в революционном движении всех стран. Здесь нас занимает прежде всего тот неоспоримый и поучительный факт, что непрерыв- ные поражения революции в Европе и Азии, ослабляя международное положе- ние СССР, чрезвычайно укрепляли советскую бюрократию. Две даты особенно знаменательны в этом историческом ряду. Во второй половине 1923 года внимание советских рабочих было страстно приковано к Германии, где про- летариат, казалось, протягивал руки к власти; паническое отступление не- мецкой коммунистической партии принесло рабочим массам СССР тягчайшее разочарование. Советская бюрократия немедленно открывает кампанию против "перманентной революции" и наносит левой оппозиции первый жестокий удар. В течение 1926-27 г.г. население Советского Союза переживает новый при-
в начало наверх
лив надежд: все взоры направляются на этот раз на Восток, где разверты- вается драма китайской революции. Левая оппозиция оправляется от ударов и рекрутирует фаланги новых сторонников. К концу 1927 г. китайская рево- люция разгромлена палачом Чан-кайши, которому руководство Коминтерна буквально предало китайских рабочих и крестьян. Холодная волна разочаро- вания проходит по массам Советского Союза. После разнузданной травли в печати и на собраниях, бюрократия решается наконец в 1928 г. провести массовые аресты среди левой оппозиции. Под знаменем большевиков-ленинцев сплотились, правда, десятки тысяч революционных борцов. Передовые рабочие относились к оппозиции с несом- ненной симпатией. Но симпатия эта оставалась пассивной: веры в то, что при помощи новой борьбы можно серьезно изменить положение, у масс уже не было. Между тем бюрократия твердила: "Ради международной революции оппо- зиция собирается втянуть нас в революционную войну. Довольно потрясений! Мы заслужили право отдохнуть. Мы сами у себя создадим социалистическое общество. Положитесь на нас, ваших вождей!" Эта проповедь покоя тесно сплачивала аппаратчиков, военных и штатских, и находила несомненный отк- лик у усталых рабочих и особенно крестьянских масс. Может быть оппозиция и впрямь готова жертвовать интересами СССР во имя идей "перманентной ре- волюции", спрашивали они себя. На самом деле борьба шла из-за жизненных интересов советского государства. Ложная политика Коминтерна в Германии обеспечила через десять лет победу Гитлера, т.е. грозную военную опас- ность с Запада, а не менее ложная политика в Китае укрепила японский им- периализм и чрезвычайно приблизила опасность с Востока. Но периоды реак- ции больше всего характеризуются недостатком мужества мысли. Оппозиция оказалась изолированной. Бюрократия ковала железо, пока го- рячо. Эксплоатируя растерянность и пассивность трудящихся, противопос- тавляя их наиболее отсталые слои передовым, опираясь все смелее на кула- ка и вообще мелкобуржуазного союзника, бюрократия в течение нескольких лет разгромила революционный авангард пролетариата. Было бы наивностью думать, будто неведомый массам Сталин вышел вне- запно из-за кулис во всеоружии законченного стратегического плана. Нет, прежде еще, чем он нащупал свою дорогу, бюрократия нащупала его самого. Сталин приносил ей все нужные гарантии: престиж старого большевика, крепкий характер, узкий кругозор и неразрывную связь с аппаратом, как единственным источником собственного влияния. Успех, который на него об- рушился, был на первых порах неожиданностью для него самого. Это был дружный отклик нового правящего слоя, который стремился освободиться от старых принципов и от контроля масс и которому нужен был надежный тре- тейский судья в его внутренних делах. Второстепенная фигура пред лицом масс и событий революции, Сталин обнаружил себя, как бесспорный вождь термидорианской бюрократии, как первый в ее среде. У нового правящего слоя скоро оказались свои идеи, свои чувства и, что еще важнее, свои интересы. Подавляющее большинство старшего поколе- ния нынешней бюрократии стояло во время Октябрьской революции по другую сторону баррикады (взять для примера хотя бы только советских послов: Трояновский, Майский, Потемкин, Суриц, Хинчук и проч.) или, в лучшем случае, - в стороне от борьбы. Те из нынешних бюрократов, которые в Ок- тябрьские дни находились в лагере большевиков, не играли в большинстве своем сколько-нибудь значительной роли. Что касается молодых бюрократов, то они подобраны и воспитаны старшими, нередко из среды собственных отп- рысков. Эти люди не могли бы совершить Октябрьской революции. Но они оказались как нельзя лучше приспособлены, чтоб эксплоатировать ее. Личные моменты в смене двух исторических глав, конечно, не остались без влияния. Так, болезнь и смерть Ленина несомненно ускорили развязку. Если-бы Ленин прожил дольше, напор бюрократического могущества совершал- ся бы, по крайней мере в первые годы, более медленно. Но уже в 1926 году Крупская говорила в кругу левых оппозиционеров: "Будь Ильич жив, он на- верное уже сидел бы в тюрьме". Опасения и тревожные предвидения самого Ленина были тогда еще свежи в ее памяти, и она вовсе не делала себе ил- люзий насчет его личного всемогущества против встречных исторических ветров и течений. Бюрократия победила не только левую оппозицию. Она победила больше- вистскую партию. Она победила программу Ленина, который главную опас- ность видел в превращении органов государства "из слуг общества в господ над обществом". Она победила всех этих врагов - оппозицию, партию и Ле- нина - не идеями и доводами, а собственной социальной тяжестью. Свинцо- вый зад бюрократии перевесил голову революции. Такова разгадка советско- го Термидора. Перерождение большевистской партии. Октябрьскую победу подготовила и обеспечила большевистская партия. Она же построила советское государство, вправив ему крепкий костяк. Пе- рерождение партии стало и причиной и следствием бюрократизации госу- дарства. Необходимо хоть вкратце показать, как это произошло. Внутренний режим большевистской партии характеризовался методами де- мократического централизма. Сочетание этих двух понятий не заключает в себе ни малейшего противоречия. Партия зорко следила не только за тем, чтоб ее границы оставались всегда строго очерченными, но и за тем, чтобы все те, кто входил в эти границы, пользовались действительным правом оп- ределять направление партийной политики. Свобода критики и идейной борьбы составляла неотъемлемое содержание партийной демократии. Нынешнее учение о том, будто большевизм не мирится с фракциями, представляет со- бою миф эпохи упадка. На самом деле история большевизма есть история борьбы фракций. Да и как могла бы подлинно революционная организация, ставящая себе целью перевернуть мир и собирающая под свои знамена отваж- ных отрицателей, мятежников и борцов, жить и развиваться без идейных столкновений, без группировок и временных фракционных образований? Дальнозоркости большевистского руководства удавалось нередко смягчать столкновения и сокращать сроки фракционной борьбы, но не более того. На эту кипучую демократическую основу опирался Центральный комитет, из нее он почерпал смелость решать и приказывать. Явная правота руководства на всех критических этапах создала ему высокий авторитет, этот драгоценный моральный капитал централизма. Режим большевистской партии, особенно до прихода к власти, представ- лял, таким образом, полную противоположность режиму нынешних секций Ко- минтерна, с их назначенными сверху "вождями", совершающими повороты по команде, с их бесконтрольным аппаратом, высокомерным по отношению к ни- зам, сервильным по отношению к Кремлю. Но и в первые годы после завоева- ния власти, когда партию уже прохватило административной ржавчиной, каж- дый большевик, не исключая и Сталина, назвал бы злостным клеветником то- го, кто показал бы ему на экране образ партии через 10-15 лет! В центре внимания Ленина и его сотрудников стояла неизменно забота об ограждении большевистских рядов от пороков, связанных с властью. Однако, чрезвычайное сближение, отчасти прямое слияние партийного аппарата с го- сударственным нанесло уже в те первые годы несомненный ущерб свободе и эластичности партийного режима. Демократия сжималась по мере того, как нарастали трудности. Первоначально партия хотела и надеялась сохранить в рамках советов свободу политической борьбы. Гражданская война внесла су- ровую поправку в эти расчеты. Оппозиционные партии были запрещены одна за другой. В этой мере, явно противоречащей духу советской демократии, вожди большевизма видели не принцип, а эпизодический акт самообороны. Быстрый рост правящей партии, при новизне и грандиозности задач, не- избежно порождал внутренние разногласия. Подспудные оппозиционные тече- ния в стране оказывали, по разным каналам, давление на единственную ле- гальную политическую организацию, усиливая остроту фракционной борьбы. К моменту завершения гражданской войны она принимает столь острые формы, что угрожает потрясением государственной власти. В марте 1921 года, в дни кронштадсткого восстания, вовлекшего в свои ряды немалое число большевиков, X-й съезд партии счел себя вынужденным прибегнуть к запре- щению фракций, т.е. к перенесению политического режима в государстве на внутреннюю жизнь правящей партии. Запрещение фракций мыслилось, опять-таки, как исключительная мера, которая должна отпасть при первом серьезном улучшении обстановки. В то же время Центральный комитет с чрезвычайной осторожностью применял новый закон, больше всего заботясь о том, чтоб он не привел к удушению внутренней жизни партии. Однако, то, что, по первоначальному замыслу, считалось лишь вынужден- ной данью тяжелым обстоятельствам, пришлось как нельзя более по вкусу бюрократии, которая ко внутренней жизни партии стала подходить исключи- тельно под углом зрения удобств управления. Уже в 1922 году, во время короткого улучшения своего здоровья, Ленин ужасался угрожающему росту бюрократизма и готовил борьбу против фракции Сталина, которая стала осью партийного аппарата, прежде чем овладеть аппаратом государства. Второй удар и затем смерть не дали ему померяться силами со внутренней реакци- ей. Все усилия Сталина, с которым в этот период идут еще рука об руку Зи- новьев и Каменев, направлены отныне на то, чтобы освободить партийный аппарат от контроля рядовых членов партии. В этой борьбе за "устойчи- вость" Центрального Комитета Сталин оказался последовательнее и уверен- нее своих союзников. Ему не надо было отрываться от международных задач: он никогда не занимался ими. Мелкобуржуазный кругозор нового правящего слоя был его собственным кругозором. Он глубоко уверовал, что задача построения социализма имеет национальный и административный характер. К Коминтерну он относился, как к неизбежному злу, которое надо по возмож- ности использовать в целях внешней политики. Собственная партия сохраня- ла в его глазах ценность лишь, как покорная опора для аппарата. Одновременно с теорией социализма в отдельной стране пущена была в оборот для бюрократии теория о том, что в большевизме Центральный коми- тет - все, партия - ничего. Вторая теория была во всяком случае осу- ществлена с большим успехом, чем первая. Воспользовавшись смертью Лени- на, правящая группа объявила "ленинский набор". Ворота партии, всегда тщательно охранявшиеся, были теперь открыты настежь: рабочие, служащие, чиновники входили в них массами. Политический замысел состоял в том, чтобы растворить революционный а<в>ангард в сыром человеческом материа- ле, без опыта, без самостоятельности, но зато со старой привычкой подчи- няться начальству. Замысел удался. Освободив бюрократию от контроля про- летарского авангарда, "ленинский набор" нанес смертельный удар партии Ленина. Аппарат завоевал себе необходимую независимость. Демократический централизм уступил место бюрократическому централизму. В самом партийном аппарате производится теперь, сверху вниз, радикальная перетасовка. Главной доблестью большевика объявляется послушание. Под знаменем борьбы с оппозицией идет замена революционеров чиновниками. История больше- вистской партии становится историей ее быстрого вырождения. Политический смысл развертывавшейся борьбы затемнялся для многих тем обстоятельством, что руководители всех трех группировок, левой, центра и правой, принадлежали к одному и тому же кремлевскому штабу, Политбюро: поверхностным умам казалось, что дело идет просто о личном соперничест- ве, о борьбе за "наследство" Ленина. Но в условиях железной диктатуры социальные антагонизмы и не могли в сущности проявиться на первых порах иначе, как через учреждения правящей партии. Многие термидорианцы вышли в свое время из среды якобинцев, к которым примыкал в юные годы и Бона- парт; из числа бывших якобинцев первый консул и император французов на- бирал впоследствии своих вернейших слуг. Времена меняются, и якобинцы меняются вместе с ними, в том числе и якобинцы XX века. Из Политбюро эпохи Ленина сохранился ныне один Сталин: два члена, Зи- новьев и Каменев, ближайшие сотрудники Ленина в течение долгих лет эмиг- рации, отбывают десятилетнее тюремное заключение за преступление которо- го они никогда не совершали; три других члена, Рыков, Бухарин и Томский, совершенно отстранены от руководства, но, в награду за смирение, занима- ют второстепенные посты; наконец, автор этих строк находится в эмигра- ции. Под опалой состоит и вдова Ленина, Крупская, не сумевшая, несмотря на все усилия, до конца приспособиться к Термидору.
в начало наверх
Члены нынешнего Политбюро занимали в истории большевистской партии второстепенные места. Если б кто либо предсказал в первые годы революции их будущее восхождение, они удивились бы этому первые, и в их удивлении не было бы ложной скромности. Тем беспощаднее действует ныне правило, согласно которому Политбюро всегда право, и во всяком случае никто не может быть правым против Политбюро. Но и само Политбюро не может быть право против Сталина, который не может ошибаться и, следовательно, быть правым против себя самого. Требование партийной демократии являлось все время столь же настойчи- вым, сколь и безнадежным лозунгом всех оппозиционных группировок. Из- вестная нам платформа левой оппозиции требовала в 1927 г., чтобы в уго- ловный кодекс введена была специальная "статья, карающая, как тяжкое го- сударственное преступление, всякое прямое или замаскированное гонение на рабочего за критику...". Взамен этого в уголовном кодексе найдена была статья против самой оппозиции. От партийной демократии остались одни воспоминания в памяти старшего поколения. Вместе с ней отошла в прошлое демократия советов, профессио- нальных союзов, кооперативов, культурных и спортивных организаций. Над всем и всеми неограниченно господствует иерархия партийных секретарей. Режим получил "тоталитарный" характер за несколько лет до того, как из Германии пришло это слово. "С помощью деморализующих методов, превращаю- щих мыслящих коммунистов в машины, убивающих волю, характер, человечес- кое достоинство, - писал Раковский в 1928 г. - верхушка успела превра- титься в несменяемую и неприкосновенную олигархию, подменившую собою класс и партию". С того времени, как писались эти негодующие строки, вы- рождение режима зашло еще неизмеримо дальше. ГПУ стало решающим фактором во внутренней жизни партии. Если Молотов в марте 1936 года мог похва- литься перед французским журналистом тем, что правящая партия не знает больше борьбы фракций, то лишь благодаря тому, что разногласия разреша- ются ныне в порядке автоматического вмешательства политической полиции. Старая большевистская партия мертва, и никакие силы не воскресят ее. * * * Параллельно с политическим вырождением партии шло моральное загнива- ние бесконтрольного аппарата. Слово "совбур" - советский буржуа - в при- менении к привилегированному сановнику очень рано вошло в рабочий сло- варь. С переходом к НЭП'у буржуазные тенденции получили более обильную почву. На XI съезде партии, в марте 1922 г., Ленин предостерегал от опасностей перерождения правящего слоя. Случалось не раз в истории, го- ворил он, что победитель перенимал культуру побежденного, если последний стоял на более высоком уровне. Культура русской буржуазии и бюрократии была, правда, мизерна. Но, увы, новый правящий слой пасует нередко и пе- ред этой культурой. "4700 ответственных коммунистов" в Москве руководят государственной машиной. "Кто кого ведет? Я очень сомневаюсь, чтоб можно было сказать, что коммунисты ведут...". На дальнейших съездах Ленину выступать уже не пришлось. Но все его мысли в последние месяцы активной жизни были направлены на то, чтоб предостеречь и вооружить рабочих про- тив гнета, произвола и загниванья бюрократии. Между тем ему дано было наблюдать только первые проявления болезни. Х. Раковский, бывший председатель Совета народных комиссаров Украины, позже - советский посол в Лондоне и Париже, находясь уже в ссылке, ра- зослал в 1928 г. друзьям небольшое исследование о советской бюрократии, которое мы цитировали выше несколько раз, ибо оно и сейчас еще остается лучшим из всего, что написано по этому вопросу. "В представлениях Ленина и во всех наших представлениях - пишет Раковский - задача партийного ру- ководства заключалась именно в том, чтобы предохранить и партию и рабо- чий класс от разлагающего действия привилегий, преимуществ и поблажек, присущих власти, от сближения ее с остатками старого дворянства и ме- щанства, от развращающего влияния НЭП'а, от соблазнов буржуазных нравов и их идеологии... Нужно сказать откровенно, отчетливо и громко, что эту свою задачу партийный аппарат не выполнил, что в этой своей двойной ох- ранительной и воспитательной роли он проявил полную неспособность, он провалился, он обанкротился". Правда, сломленный бюрократической репрессией сам Раковский отрекся впоследствии от своих критических суждений. Но и семидесятилетний Гали- лей в тисках святейшей инквизиции увидел себя вынужденным отречься от системы Коперника, что не помешало, все-таки, земле вращаться и далее. Покаянию шестидесятилетнего Раковского мы не верим, ибо сам он не раз давал уничтожающий анализ таких покаяний. Что касается его политической критики, то она нашла в фактах объективного развития гораздо более на- дежную опору, чем в субъективной стойкости ее автора. Завоевание власти меняет не только отношение пролетариата к другим классам, но и его собственную внутреннюю структуру. Властвование стано- вится специальностью определенной социальной группировки, которая стре- мится с тем большим нетерпением разрешить свой собственный "социальный вопрос", чем более высокого мнения она о своей миссии. "В пролетарском государстве, где капиталистическое накопление не позволено для членов правящей партии, дифференциация является сначала функциональной, но по- том превращается в социальную. Я не говорю - классовую, а соци- альную...". Раковский поясняет: "социальное положение коммуниста, кото- рый имеет в своем распоряжении автомобиль, хорошую квартиру, регулярный отпуск и получает партийный максимум, отличается от положения коммунис- та, работающего в угольных шахтах, где он получает от 50 до 60 рублей в месяц". Перечисляя причины разложения якобинцев у власти: погоня за бо- гатством, участие в подрядах, в поставках и т.п., Раковский приводит лю- бопытное замечание Бабефа о том, что перерождению нового правящего слоя не мало способствовали бывшие дворянки, к которым якобинцы были очень падки. "Что вы делаете малодушные плебеи? - восклицает Бабеф - сегодня они вас обнимают, а завтра задушат". Перепись жен правящего слоя в Со- ветском Союзе обнаружила бы сходную картину. Известный советский журна- лист Сосновский указывал на особую роль "автомобильно-гаремного фактора" в формировании нравов советской бюрократии. Правда, вслед за Раковским, Сосновский успел с того времени покаяться и был возвращен из Сибири. Но нравы бюрократии от этого не стали лучше. Наоборот, само это покаяние есть доказательство прогрессирующей деморализации. Именно в старых статьях Сосновского, ходивших по рукам в виде рукопи- сей, рассыпаны незабываемые эпизоды из жизни нового правящего слоя, наг- лядно свидетельствующие о том, в какой высокой мере победители усвоили нравы побежденных. Чтоб не возвращаться, однако, к прошлым годам, - Сос- новский окончательно сменил бич на лиру в 1934 году, - ограничимся сов- сем свежими примерами из советской печати, причем выберем не злоупотреб- ления и так называемые "эксцессы", а наоборот, будничные явления, лега- лизованные официальным общественным мнением. Директор московского завода, видный коммунист, хвалится в Правде культурным ростом руководимого им предприятия. "Механик звонит: "Как прикажете, сейчас остановить мартен или обождать"... Я отвечаю: "подож- ди"...". Механик обращается к директору крайне почтительно: "как прика- жете", тогда как директор отвечает ему на ты. И этот непристойный диа- лог, невозможный ни в одной культурной капиталистической стране, расска- зывается самим директором на страницах Правды, как нечто вполне нор- мальное. Редактор не возражает, ибо не замечает; читатели не протестуют, ибо привыкли. Не будем удивляться и мы: на торжественных заседаниях в Кремле "вожди" и народные комиссары обращаются на ты к подчиненным им директорам заводов, председателям колхозов, мастерам и работницам, спе- циально приглашенным для награждения орденами. Как не вспомнить, что од- ним из наиболее популярных революционных лозунгов в царской России было требование отмены обращения на ты начальников к подчиненным! Поражающие вельможной бесцеремонностью кремлевские диалоги власти с "народом" безошибочно свидетельствуют о том, что, несмотря на ок- тябрьский переворот, национализацию средств производства, коллективиза- цию и "уничтожение кулачества, как класса", отношения между людьми, при- том на самых верхах советской пирамиды, не только не поднялись еще до социализма, но во многих отстают и от культурного капитализма. За пос- ледние годы в этой наиболее важной области сделан огромный шаг назад, причем источником рецидивов истинно-русского варварства является, несом- ненно, советский Термидор, принесший малокультурной бюрократии полную независимость и бесконтрольность, а массам - хорошо знакомую заповедь повиновения и молчания. Мы далеки от мысли противопоставлять абстракцию диктатуры абстракции демократии и взвешивать их качества на весах чистого разума. Все относи- тельно в этом мире, где постоянна лишь изменчивость. Диктатура больше- вистской партии явилась одним из самых могущественных в истории инстру- ментов прогресса. Но и здесь, по слову поэта, Vernunft wird Unsinn, Wohltat - Plage*2. Запрещение оппозиционных партий повлекло за собой запрещение фракций; запрещение фракций закончилось запрещением думать иначе, чем непогрешимый вождь. Полицейская монолитность партии повлекла за собою бюрократическую безнаказанность, которая стала источником всех видов распущенности и разложения. Социальные корни Термидора. Советский термидор мы определили, как победу бюрократии над массами. Мы пытались вскрыть исторические условия этой победы. Революционный авангард пролетариата оказался частью поглощен аппаратом управления и постепенно деморализован, частью уничтожен в гражданской войне, частью отброшен и раздавлен. Усталые и разочарованные массы относились безу- частно к тому, что происходило на верхах. Этих условий, как они ни важны сами по себе, совершенно недостаточно, однако, для объяснения того, по- чему бюрократии удалось подняться над обществом и надолго сосредоточить его судьбы в своих руках: ее собственной воли для этого было бы во вся- ком случае недостаточно; возникновение нового правящего слоя должно иметь глубокие социальные причины. Победе термидорианцев над якобинцами в XVIII веке тоже содействовали усталость масс и деморализация руководящих кадров. Но под этими конъюнк- турными по существу явлениями шел более глубокий органический процесс. Якобинцы опирались на поднятые великой волной низы мелкой буржуазии; между тем революция XVIII века, в соответствии с ходом развития произво- дительных сил, не могла не привести в конце концов к политическому гос- подству крупную буржуазию. Термидор был только одним из этапов этого не- отвратимого процесса. Какая же социальная необходимость нашла себе выра- жение в советском Термидоре? В одной из предшествующих глав мы пытались уже дать предварительный ответ на вопрос, почему восторжествовал жандарм. Нам необходимо здесь продолжить анализ условий перехода от капитализма к социализму и роли государства в этом процессе. Сопоставим еще раз теоретические предви- денья с действительностью. "Подавлять буржуазию и ее сопротивление все еще необходимо... - писал Ленин в 1917 г. о том периоде, который должен наступить сейчас же за завоеванием власти, - но подавляющим органом яв- ляется здесь уже большинство населения, а не меньшинство, как бывало всегда... В этом смысле государство начинает отмирать". В чем выражается отмирание? Прежде всего в том, что "вместо особых учреждений привилеги- рованного меньшинства (привилегированное чиновничество, начальство пос- тоянной армии), само большинство может непосредственно выполнять" функ- ции подавления. Дальше у Ленина следует неоспоримое в своей аксиоматич- ности положение: "чем более всенародным становится самое выполнение функций государственной власти, тем меньше становится надобности в этой власти". Отмена частной собственности на средства производства устраняет главную задачу исторического государства: охрану имущественных привиле-
в начало наверх
гий меньшинства против подавляющего большинства. Отмирание государства начинается, по Ленину, уже на другой день после экспроприации экспроприаторов, т.е. прежде еще, чем новый режим успел приступить к своим экономическим и культурным задачам. Каждый успех на пути разрешения этих задач означает тем самым новый этап ликвидации го- сударства, его растворения в социалистическом обществе. Степень этого растворения есть наилучший показатель глубины и успешности социалисти- ческого строительства. Можно установить такую примерно социологическую теорему: сила применяемого массами в рабочем государстве принуждения прямо пропорциональна силе эксплуататорских тенденций или опасности рес- таврации капитализма и обратно пропорциональна силе общественной соли- дарности и всеобщей преданности новому режиму. Бюрократия же, т.е. "при- вилегированное чиновничество, начальство постоянной а<р>мии", выражает особый род принуждения, такой, какого массы не могут или не хотят приме- нять, т.е. такой, который так или иначе направляется против них самих. Если б демократические советы сохранили до сего дня свою первона- чальную силу и независимость, но оставались бы вынуждены в то же время прибегать к репрессиям и принуждениям в объеме первых лет, это обстоя- тельство могло бы уже само по себе возбуждать серьезное беспокойство. Насколько же должна возрасти тревога в виду того факта, что массовые со- веты окончательно сошли со сцены, уступив функцию принуждения Сталину, Ягоде и Ко. И какого принужденья! Прежде всего мы должны спросить себя: какая социальная причина стоит за этой упорной живучестью государства и особенно за его жандармеризацией? Значение этого вопроса слишком очевид- но: в зависимости от ответа на него мы должны либо радикально пересмот- реть наши традиционные взгляды на социалистическое общество вообще, либо столь же радикально отвергнуть официальную оценку СССР. Возьмем теперь из свежего номера московской газеты стереотипную ха- рактеристику нынешнего советского режима, одну из тех, которые повторя- ются в стране изо дня в день и заучиваются наизусть школьниками: "В СССР окончательно ликвидированы паразитические классы капиталистов, помещи- ков, кулаков и тем самым навсегда покончено с эксплуатацией человека че- ловеком. Все народное хозяйство стало социалистическим, а растущее ста- хановское движение подготовляет условия для перехода от социализма к коммунизму" (Правда, 4 апр. 1936 г.). Мировая пресса Коминтерна не гово- рит, разумеется на этот счет ничего другого. Но если с эксплуатацией "покончено навсегда", если страна действительно находится на пути от со- циализма, т.е. низшей стадии коммунизма, к его высшей стадии, то общест- ву не остается ничего другого, как сбросить с себя, наконец, смири- тельную рубашку государства. Взамен этого - трудно даже обнять мыслью этот контраст! - государство советов приняло тоталитарно-бюрократический характер. То же фатальное противоречие можно иллюстрировать и на судьбе партии. Здесь вопрос формулируется примерно так: почему в 1917-21 годах, когда старые господствующие классы еще боролись с оружием в руках, когда их активно поддерживали империалисты вс<е>го мира, когда вооруженное кула- чество саботировало армию и продовольствие страны, возможно было в пар- тии открыто и безбоязненно спорить по самым острым вопросам политики? Почему теперь, после прекращения интервенции, после разгрома эксплуата- торских классов, после бесспорных успехов индустриализации, после кол- лективизации подавляющего большинства крестьянства, - нельзя допустить, ни малейшего слова критики по адресу бессменного руководства? Почему лю- бой большевик, который потребовал бы созыва съезда партии, в соот- ветствии с ее уставом, был бы немедленно исключен; любой гражданин, ко- торый вслух выразил бы сомнение в непогрешимости Сталина, был бы осуж- ден, почти наравне с участником террористического заговора? Откуда такое страшное, чудовищное, невыносимое напряжение репрессий и полицейской ап- паратуры? Теория не есть вексель, который можно в любой момент предъявить действительност<и> ко взысканию. Если теория ошибалась, надо ее перес- мотреть или пополнить ее пробелы. Надо вскрыть те реальные общественные силы, которые породили противоречие между советской действительностью и традиционной марксистской концепцией. Во всяком случае, нельзя бродить в потьмах, повторяя ритуальные фразы, которые может быть полезны для прес- тижа вождей, но зато бьют живую действительность в лицо. Мы сейчас уви- дим это на убедительном примере. В докладе на сессии ЦИК'а, в январе 1936 г., председатель Совнаркома Молотов заявил: "народное хозяйство страны стало социалистическим (апло- дисменты). В этом смысле (?) задачу ликвидации классов мы решили (ап<п>лодисменты)". Однако, от прошлого остались еще "враждебные нам по своей природе элементы", осколки господствовавших ранее классов. Кроме того, среди колхозников, государственных служащих, а иногда и рабочих обнаруживаются "спекулянтики", "рвачи в отношении колхозного и госу- дарственного добра", "антисоветские сплетники" и т.п. Отсюда-то и выте- кает необходимость дальнейшего укрепления диктатуры. Наперекор Энгельсу, рабочее государство должно не "засыпать", а наоборот, становиться все более и более бдительным. Картина, нарисованная главой советского правительства, была бы в выс- шей степени успокоительной, еслиб не была убийственно противоречивой. В стране окончательно воцарился социализм: "в этом смысле" классы уничто- жены (если они уничтожены "в этом смысле", значит и во всяком другом). Правда, социальная гармония кое-где нарушается обломками и осколками прошлого. Но нельзя же думать, будто лишенные власти и собственности, разрозненные мечтатели о восстановлении капитализма вместе со "спекулян- тиками" (даже не спекулянтами) и "сплетниками" способны опрокинуть беск- лассовое общество. Все обстоит, казалось бы, как нельзя лучше. Но к чему тогда все-таки железная диктатура бюрократии? Реакционные мечтатели, надо думать, постепенно вымирают. Со "спеку- лянтиками" и "сплетниками" могли бы шутя справиться архи-демократические советы. "Мы не утописты - возражал в 1917 г. Ленин буржуазным и рефор- мистским теоретикам бюрократического государства, - и нисколько не отри- цаем возможности и неизбежности эксцессов отдельных лиц, а равно необхо- димости подавлять такие эксцессы. Но... для этого не нужна особая маши- на, особый аппарат подавления, это будет делать сам вооруженный народ с такой же простотой и легкостью, с которой любая толпа цивилизованных лю- дей даже в современном обществе разнимает дерущихся или не допускает на- силия над женщиной". Эти слова звучат так, как если бы автор их специ- ально предвидел соображения одного из своих преемников на посту главы правительства. Ленин преподается в народных школах СССР, но, очевидно, не в Совете народных комиссаров. Иначе нельзя было бы объяснить реши- мость Молотова прибегать, не задумываясь, к тем самым построениям, про- тив которых Ленин направлял свое хорошо отточенное оружие. Вопиющее про- тиворечие между основоположением и эпигонами налицо. Если Ленин рассчи- тывал, что даже ликвидацию эксплуататорских классов можно будет совер- шать без бюрократического аппарата, то Молотов, в объяснение того, поче- му после ликвидации классов, бюрократическа<я> машина задушила самодея- тельность народа, не находит ничего лучшего, кроме ссылки на "остатки" ликвидированных классов. Питаться "остатками" становится, однако, тем затруднительнее, что, по признанию авторитетных представителей самой бюрократии, вчерашние клас- совые враги успешно ассимилируются советским обществом. Так, Постышев, один из секретарей ЦК партии, говорил в апреле 1936 г., на съезде Комсо- мола: "Многие вредители... искренне раскаялись, стали в общую шеренгу советского народа...". В виду успешного проведения коллективизации "дети кулаков не должны отвечать за своих отцов". Мало того: "теперь и кулак вряд ли верит в возможность возврата его прежнего эксплуататорского по- ложения на селе". Недаром же правительство приступило к отмене ограниче- ний, связанных с социальным происхождением. Но если утверждения Постыше- ва, целиком разделяемые и Молотовым, имеют смысл, то только один: не только бюрократия стала чудовищным анахронизмом, но и государственному принуждению вообще на советской земле нечего больше делать. Однако, с этим непреложным выводом ни Молотов ни Постышев не согласны. Они предпо- читают сохранять власть, хотя бы и ценою противоречия. На самом деле они и не могут отказаться от власти. Или в переводе на объективный язык: нынешнее советское общество не может обойтись без го- сударства, ни даже - в известных пределах - без бюрократии. Но причиной этому являются отнюдь не жалкие остатки прошлого, а могущественные тен- денции и силы настоящего. Оправдание существования советского госу- дарства, как аппарата принуждения, заключается в том, что нынешний пере- ходный строй еще полон социальных противоречий, которые в области пот- ребления - наиболее близкой и чувствительной для всех - имеют страшно напряженный характер и всегда угрожают прорваться отсюда в область про- изводства. Победу социализма нельзя, поэтому, назвать еще ни оконча- тельной ни бесповоротной. Основой бюрократического командования является бедность общества предметами потребления с вытекающей отсюда борьбой всех против всех. Когда в магазине товаров достаточно, покупатели могут приходить, когда хотят. Когда товаров мало, покупатели вынуждены становиться в очередь. Когда очередь очень длинна, необходимо поставить полицейского для охраны порядка. Таков исходный пункт власти советской бюрократии. Она "знает", кому давать, а кто должен подождать. Повышение материального и культурного уровня должно бы, на первый взгляд, уменьшать необходимость привилегий, сужать область применения "буржуазного права" и тем самым вырывать почву из под ног его охрани- тельницы, бюрократии. На самом же деле произошло обратное: рост произво- дительных сил сопровождался до сих пор крайним развитием всех видов не- равенства, привилегий и преимуществ, а вместе с тем и бюрократизма. И это тоже не случайно. В первый свой период советский режим имел, несомненно, гораздо более уравнительный и менее бюрократический характер, чем ныне. Но это была уравнительность всеобщей нищеты. Ресурсы страны были так скудны, что не открывали возможности для выделения из массы населения сколько-нибудь широких привилегированных слоев. В то же время "уравнительный" характер заработной платы, убивая личную заинтересованность, превратился в тормоз развития производительных сил. Советское хозяйство должно было из своей нищеты подняться на несколько более высокую ступень, чтоб стали возможны жировые отложения привилегий. Нынешнее состояние производства еще очень далеко от того, чтоб обеспечить всех всем необходимым. Но оно уже доста- точно, чтобы дать значительные привилегии меньшинству и превратить нера- венство в кнут для подстегиванья большинства. Такова первая причина то- го, почему рост производства усиливал до сих пор не социалистические, а буржуазные черты государства. Но это не единственная причина. Наряду с экономическим фактором, дик- тующим на данной стадии капиталистические методы оплаты труда, действует параллельно политический фактор, в лице самой бюрократии. По самой сути своей она является насадительницей и охранительницей неравенства. Она с самого начала возникает, как буржуазный орган рабочего государства. Ус- танавливая и охраняя преимущества меньшинства, она снимает, разумеется, сливки для себя самой. Кто распределяет блага, тот никогда еще не обде- лял себя. Так из социальной нужды вырастает орган, который перерастает общественно-необходимую функцию, становится самостоятельным фактором и вместе с тем источником великих опасностей для всего общественного орга- низма. Социальный смысл советского Термидора начинает вырисовываться перед нами. Бедность и культурная отсталость масс еще раз воплотились в злове- щей фигуре повелителя с большой палкой в руках. Разжалованная и поруган- ная бюрократия снова стала из слуги общества господином его. На этом пу- ти она достигла такой социальной и моральной отчужденности от народных масс, что не может уже допустить никакого контроля ни над своими действиями ни над своими доходами. Мистический, на первый взгляд, страх бюрократии перед "спекулянтика- ми, рвачами и сплетниками" находит таким образом свое вполне естествен- ное объяснение. Не будучи еще способно удовлетворять элементарные нужды населения, советское хозяйство порождает и возрождает на каждом шагу спекулянтские и рваческие тенденции. С другой стороны, привилегии новой
в начало наверх
аристократии пробуждают в массе населения склонность прислушиваться к "анти-советским сплетникам", т.е. ко всякому, кто хотя бы шепотом крити- кует произвольное и прожорливое начальство. Дело идет, таким образом, не о призраках прошлого, не об остатках того, чего больше нет, словом, не о прошлогоднем снеге, а о новых могущественных и постепенно возрождающихся тенденциях к личному накоплению. Первый пока еще очень скудный прилив благосостояния в стране, именно вследствие скудости своей, не ослабил, а усилил эти центробежные тенденции. С другой стороны, возросло одновре- менно стремление непривилегированных дать по рукам новой знати. Соци- альная борьба снова обостряется. Таковы источники могущества бюрократии. Но из тех же источников вырастает и угроза ее могуществу. Глава 6: РОСТ НЕРАВЕНСТВА И СОЦИАЛЬНЫХ АНТАГОНИЗМОВ Нужда, роскошь, спекуляция. Начав с "социалистического распределения", советская власть оказалась вынуждена в 1921 г. обратиться к рынку. Крайнее напряжение средств в эпоху первой пятилетки снова привело к государственному распределению, т.е. к повторению опыта "военного коммунизма" на более высокой основе. Однако, и эта основа оказалась еще слишком недостаточна. В течение 1935 г. система планового распределения снова уступает место торговле. Так двукратно обнаруживается, что жизненные методы распределения продуктов зависят больше от уровня техники и наличных материальных ресурсов, чем даже от форм собственности. Повышение производительности труда, в частности через сдельную плату, обещает в перспективе увеличение товарных масс и снижение цен, следова- тельно повышение уровня жизни населения. Но это только одна сторона де- ла, которая, как известно, наблюдалась и при капитализме в эпоху его подъема. Общественные явления и процессы надо, однако, брать в их связи и взаимодействии. Повышение производительности труда на основах товарно- го оборота означает, в то же время, рост неравенства. Подъем благососто- яния командующих слоев начинает далеко обгонять подъем жизненного уровня масс. Рядом с повышением государственного богатства идет процесс нового социального расслоения. По условиям повседневной жизни, советское общество уже сейчас делится на обеспеченное и привилегированное меньшинство и прозябающее в нужде большинство, причем на крайних полюсах неравенство принимает характер вопиющих контрастов. Продукты, предназначенные для широкого обихода, несмотря на высокие цены, по правилу - крайне низкого качества и, чем дальше от центров, тем труднее их достать. Не только спекуляция, но и прямое воровство предметов потребления принимают, в таких условиях, мас- совый характер и, если до вчерашнего дня они дополняли плановое распре- деление, то сегодня они служат коррективом к советской торговле. "Друзья" СССР имеют профессиональную привычку собирать впечатления с закрытыми глазами и с ватой в ушах: полагаться на них нельзя. Враги распространяют нередко злостную клевету. Обратимся к самой бюрократии. Так как она сама себе во всяком случае не враг, то ее официальные само- обличения, вызываемые всегда какими либо неотложными практическими пот- ребностями, заслуживают несравненно большего доверия, чем более частые и шумливые самовосхваления. Промышленный план 1935 г., как известно, перевыполнен. Но в отношении жилищного строительства он выполнен всего лишь на 55,7%, причем медлен- нее, хуже и неряшливее всего идет строительство домов для рабочих. Что касается колхозников, то те живут по прежнему в старых избах с телятами и тараканами. С другой стороны, советская знать жалуется в печати на то, что не во всех заново выстроенных для нее домах имеются "комнаты для до- машней работницы", т.е. для прислуги. Каждый режим находит свое монументальное отражение в строительстве и архитектуре. Для нынешней советской эпохи характерны многочисленные Дворцы и Дома советов, подлинные храмы бюрократии, иногда стоимостью в десятки миллионов рублей, дорогие театры, дома Красной Армии, т.е. воен- ные клубы, главным образом для офицерства, роскошные метрополитены - для платежеспособных, при чрезвычайном и неизменном отставании строительства рабочих жилищ, хотя бы казарменного типа. В области перевозки государственных грузов по железным дорогам дос- тигнуты серьезные ус<п>ехи. Но простой советский человек от этого выиг- рал очень мало. Бесчисленные приказы главы ведомства путей сообщения снова и снова вопиют "об антисанитарном состоянии вагонного парка и пас- сажирских зданий", о "возмутительных фактах бездействия в деле обслужи- вания пассажиров в пути", о "большом числе злоупотреблений, воровства и жульничества с проездными билетами..., сокрытия свободных мест и спеку- ляции ими, взяточничества..., хищения багажа на станциях и в пути". Та- кие факты "позорят социалистический транспорт". На самом деле они счита- ются уголовными преступлениями и на капиталистическом транспорте. Пов- торные жалобы красноречивого администратора безошибочно свидетельствуют о крайней недостаточности транспортных средств для потребностей населе- ния, об острой нужде в тех продуктах, которые транспорт перевозит, и, наконец, о циничном пренебрежении к простому смертному со стороны желез- нодорожных, как и всяких других властей. Себя самое бюрократия умеет прекрасно обслуживать и на земле, и на воде, и в воздухе, о чем свиде- тельствует большое число советских салон-вагонов, специальных поездов и пароходов, все больше заменяемых, впрочем, лучшими автомобилями и само- летами. Характеризуя успехи советской промышленности, ленинградский предста- витель ЦК Жданов, при аплодисментах со стороны непосредственно заинтере- сованных слушателей, обещал, что через год "наши активисты будут приез- жать на заседания не на нынешних скромных фордах, а на лимузинах". Со- ветская техника, поскольку она обращена лицом к человеку, направляет свои усилия прежде всего на удовлетворение повышенных потребностей изб- ранного меньшинства. Уличные трамваи - там, где они есть, - попрежнему переполнены до удушья. Когда народный комиссар пищевой промышленности Микоян хвалится, что низшие сорта конфет все более вытесняются в производстве высшими, и что "наши женщины" требуют хороших духов, то это значит лишь, что промышлен- ность, с переходом на денежный оборот, приспособляется к более квалифи- цированному потребителю. Таковы законы рынка, на котором не последнее место занимают высокопоставленные "жены". Наряду с этим обнаруживается, что 68 кооперативных лавок, из 95 обследованных в 1935 г. на Украине, вовсе не имели конфет, и что спрос на кондитерские изделия удовлетворял- ся лишь на 15-20%, при крайне низком качестве. "Фабрики работают, - жа- луются Известия, - не считаясь с требованием потребителя", - конечно ес- ли это не тот потребитель, который умеет за себя постоять. Академик Бах, подходя к вопросу под углом зрения органической химии, находит, что "наш хлеб иногда бывает из рук вон плох". То же думают ра- бочие и работницы, не посвященные в таинства процессов брожения; в отли- чие от почтенного академика они не имеют, однако, возможности выразить свою оценку на страницах печати. В Москве швейный трест рекламирует разнообразные фасоны шелковых платьев, выработанные специальным "Домом моделей"; в провинции, даже в крупных промышленных городах, рабочие по прежнему не могут без очередей и других мытарств достать ситцевую рубаху: не хватает! Доставить необхо- димое многим гораздо труднее, чем доставить избыточное немногим: вся ис- тория тому порукой. Перечисляя свои достижения, Микоян возвестил: "Новой является марга- риновая промышленность". Ее действительно не было при старом режиме. Не надо спешить с выводом, будто положение стало хуже, чем при царе: сли- вочного масла народ не видел и тогда. Но появление суррогата означает, во всяком случае, что в Советском Союзе имеются два класса потребителей: один предпочитает сливочное масло, другой мирится с маргарином. "Мы вдо- воль снабжаем махоркой всех, кому она нужна", хвалился тот же Микоян. Он забыл прибавить, что ни Европа ни Америка не знают такого низкопробного табака, как махорка. Одним из особенно ярких, чтоб не сказать вызывающих проявлений нера- венства является открытие в Москве и других крупных городах особых мага- зинов с высококачественными товарами, под очень выразительным, хотя и не русским названием "Люкс" (роскошь). В то же время не прекращающиеся жа- лобы на массовое воровство в гастрономических лавках Москвы и провинции означает, что продуктов питания хватает только для меньшинства, тогда как кормиться ими хотят все. Работница-мать имеет свой взгляд на общественный режим, и ее "потре- бительский" критерий, как презрительно выражается сановник, очень внима- тельный, впрочем, к собственному потреблению, является в последнем счете решающим. В конфликте между работницей и бюрократией Маркс, Ленин и мы с ними - на стороне работницы против бюрократа, который преувеличивает достижения, смазывает противоречия и держит работницу за горло, чтоб она не смела критиковать. Пусть маргарин и махорка сегодня - печальная необходимость. Но тогда незачем хвастать и прикрашивать действительность. Лимузины для "активис- тов", хорошие духи для "наших женщин", маргарин для рабочих, магази- ны-"люкс" для знати, вид деликатесов сквозь зеркальные витрины для плеб- са, - такой социализм не может не казаться массам новой перелицовкой ка- питализма. И эта оценка не столь уже ошибочна. На фундаменте "обобщенной нужды" борьба за необходимые предметы существования грозит воскресить "всю старую дребедень" и по частям воскрешает ее на каждом шагу. * * * Нынешние рыночные отношения отличаются от отношений НЭП'а (1921-1928 г.г.) тем, что должны развертываться без посредника и частного торговца, непосредственно между государственными, кооперативными, колхозными орга- низациями и отдельными гражданами. Однако, так обстоит дело только в принципе. Быстро растущий оборот розничной торговли, государственной и кооперативной, должен, по наметке, составить в 1936 г. 100 миллиардов рублей. Оборот колхозной торговли, составлявший 16 миллиардов в 1935 г., должен значительно вырасти в текущем году. Трудно определить, какое мес- то - во всяком случае не ничтожное - занимают нелегальные и полуле- гальные посредники как внутри этого оборота, так и рядом с ним. Не только крестьяне-единоличники, но и колхозы, особенно отдельные колхоз- ники, весьма склонны прибегать к посредникам. По тому же пути идут кус- тари, кооператоры, местная промышленность, имеющая дело с крестьянами. Время от времени всплывает неожиданно, что торговля мясом, маслом или яйцами в большом районе захвачена "спекулянтами". Даже самые нужные предметы обихода, как соль, спички, мука, керосин, имеющиеся на госу- дарственных складах в достаточном количестве, неделями и месяцами от- сутствуют в бюрократизированных сельских кооперативах: ясно, что крестьяне достают необходимые им товары другими путями. Советская печать сплошь да рядом упоминает о перекупщиках, как о чем то само собою разу- меющемся. Что касается других видов частного промысла и накопления, то они иг- рают, видимо, меньшую роль. Самостоятельные извозчики, содержатели пос- тоя<л>ых дворов, кустари-одиночки являются, подобно крестьянам-единолич- никам, полутерпимыми профессиями. В самой Москве имеется значительное число частных поделочных и ремонтных мастерских: на них закрывают глаза, потому что они заполняют важные прорехи хозяйства. Несравненно большее число частников работает, однако, под фальшивой вывеской всякого рода артелей и коопераций или укрывается под колхозной крышей. Как бы для то- го, чтоб подчеркнуть щели планового хозяйства, уголовный розыск в Москве
в начало наверх
арестует время от времени, в качестве злостных спекулянток, голодных женщин, торгующих с рук самодельными беретами или ситцевыми рубашками. "База спекуляции в нашей стране уничтожена, - провозгласил Сталин осенью 1935 г., - и если все же спекулянты у нас еще есть, то это можно объяснить только одним: недостаточной классовой бдительностью, либе- ральным отношением в отдельных звеньях советского аппарата к спекулян- там". Перед нами идеально чистая культура бюрократического мышления. Экономическая база спекуляции уничтожена? Но тогда нет надобности ни в какой бдительности. Если б государство могло, например, обеспечить насе- ление необходимым количеством скромных головных уборов, не было бы нужды арестовывать злополучных уличных торговок. Вряд ли, впрочем, такая нужда есть и теперь. Сами по себе перечисленные выше категории частников, как по числен- ности, так и по оборотам, не страшны. Нельзя же в самом деле опасаться штурма ломовых извозчиков, торговок беретами, часовых дел мастеров и скупщиков яиц на твердыни государственной собственности. Но голыми ариф- метическими соотношениями вопрос все же не решается. Обилие и разно- шерстность всякого рода спекулянтов, высыпающих наружу при малейшем ад- министративном послаблении, как сыпь при лихорадке, свидетельствует о постоянном напоре мелкобуржуазных тенденций. Степень опасности, какую представляют спекулянтские бациллы для социалистического будущего, опре- деляется целиком общей силой сопротивления экономического и политическо- го организма страны. Настроение и поведение рядовых рабочих и колхозников, т.е. примерно 90% населения, определяются в первую голову, изменениями их собственного реального заработка. Но никак не меньшее значение должно получить соот- ношение между их доходом и доходом лучше поставленных слоев. Закон отно- сительности наиболее непосредственно заявляет о себе как раз в области человеческого потребления!... Перевод всех общественных отношений на язык денежного расчета обнажит до конца реальную долю разных слоев об- щества в народном доходе. Даже при понимании исторической неизбежности неравенства в течение еще длительного времени, остаются открытыми вопро- сы о допустимых пределах неравенства, как и об его общественной целесо- образности в каждом конкретном случае. Неизбежная борьба за долю в на- родном доходе станет по необходимости политической борьбой. Является ли нынешний строй социалистическим или нет, будет решаться не софизмами бю- рократии, а отношением к строю самих масс, т.е. промышленных рабочих и колхозных крестьян. Расслоение пролетариата. Казалось бы, в рабочем государстве данные о реальной заработной плате должны бы особенно тщательно изучаться; да и вся вообще статистика дохо- дов, по категориям населения, должна бы отличаться полной прозрачностью и общедоступностью. На самом деле как раз область, затрагивающая наибо- лее жизненные интересы трудящихся, окутана непроницаемым покровом. Бюд- жет рабочей семьи в Советском Союзе, как это ни невероятно, представляет для исследования неср<а>вненно более загадочную величину, чем в любой капиталистической стране. Тщетно пытались бы мы установить кривую ре- альной заработной платы разных категорий рабочего класса хотя бы за годы второй пятилетки. Упорное молчание на этот счет источников и авторитетов так же красноречиво, как и их щеголянье ничего не говорящими суммарными цифрами. Согласно докладу наркома тяжелой промышленности, Орджоникидзе, месяч- ная выработка рабочего поднялась за десятилетие 1925-35 в 3,2 раза, а денежная заработная плата - в 4,5 раз. Какая часть этого последнего, столь внушительно выглядящего коэффициента поглощается специалистами и верхними слоями рабочих, и, что не менее важно, каково выражение этого номинала в реальных ценностях, - об этом мы ничего не узнаем ни из док- лада ни из газетных комментариев к нему. На съезде советской молодежи в апреле 1936 г. секретарь Комсомола, Косарев, заявил: "С января 1931 г. по декабрь 1935 г. заработная плата молодежи поднялась на 340%!". Но да- же в среде тщательно отобранных молодых орденоносцев, щедрых на овации, это хвастовство не вызвало ни одного хлопка: слушателям, как и оратору хорошо известно, что резкий переход к ценам рынка ухудшил материальное положение основной массы рабочих. "Средняя" годовая заработная плата, если объединить директора треста и подметальщицу, составляла в 1935 г. около 2.300 рублей, а в 1936 году должна составить около 2.500 рублей, т.е. 7.500 франц. франков по номи- налу, вряд ли больше 3.500-4.000 франков по реальной покупательной спо- собности. Эта цифра очень скромная сама по себе, еще более сожмется, ес- ли принять во внимание, что повышение заработной платы в 1936 г. есть лишь частичная компенсация за упразднение льготных цен на предметы пот- ребления и отмену ряда бесплатных услуг. Но, главное, 2.500 рублей в год, 208 рублей в месяц, представляют, как сказано, среднюю плату, т.е. арифметическую фикцию, которая призвана маскировать реальность - жесто- кое неравенство в оплате труда. Совершенно бесспорно, что положение верхнего рабочего слоя, особенно так называемых стахановцев, за последний год значительно поднялось: не- даром печать старательно перечисляет, сколько те или другие орденоносцы купили себе костюмов, сапог, граммофонов, велосипедов или банок консер- вов. Попутно обнаруживается, кстати сказать, как мало эти блага доступны рядовым рабочим. О побудительных пружинах стахановского движения Сталин заявил: "Жить стало лучше, жить стало веселей. А когда весело живется, работа спорится". В этом очень характерном для правящего слоя оптимисти- ческом освещении сдельщины есть та доля прозаической правды, что выделе- ние рабочей аристократии оказалось возможным только благодаря предшест- вующим экономическим успехам страны. Движущим мотивом стахановцев явля- ется, однако, не "веселое" настроение само по себе, а стремление больше заработать. Эту поправку к Сталину внес Молотов: "непосредственным толч- ком к высокой производительности труда стахановцев - заявил он, - явля- ется простой интерес к увеличению своего заработка". Действительно: в течение нескольких месяцев успел выдвинуться целый слой рабочих, которых называют "тысячниками", так как их заработок превышает тысячу рублей в месяц; есть такие, которые заработывают даже свыше 2.000 рублей, тогда как рабочие низших категорий получают нередко в месяц менее 100 рублей. Казалось бы, уже одна амплитуда заработной платы устанавливает совер- шенно достаточное различие меж<ду> "знатным" и "незнатным" рабочим. Но бюрократии этого мало! Стахановцев буквально осыпают привилегиями: им отводят новые квартиры или ремонтируют старые; их отправляют вне очереди в дома отдыха и санатории; им посылают на дом бесплатных учителей и вра- чей; им выдают даровые билеты в кино; кое-где их даже стригут и бреют бесплатно и вне очереди. Многие из этих привилегий как бы нарочно расс- читаны на то, чтоб уязвить и оскорбить среднего рабочего. Причиной на- зойливой благожелательности властей является, наряду с карьеризмом, не- чистая совесть: местные правящие группы жадно цепляются за возможность выйти из изоляции, приобщив к привилегиям верхний слой рабочих. В ре- зультате реальная заработная плата стахановцев превосходит нередко в 20-30 раз заработок рабочих низших категорий. Что касается особо удачли- вых специалистов, то их жалованьем можно во многих случаях оплатить ра- боту 80-100 чернорабочих. По размаху неравенства в оплате труда СССР не только догнал, но и далеко перегнал капиталистические страны! Лучшие из стахановцев, т.е. те, которыми действительно руководят со- циалистические мотивы, не радуются привилегиям, а томятся ими. И немуд- рено: индивидуальное пользование всякого рода материальными благами, на фоне общей скудости, окружает их кольцом зависти и неприязни и отравляет их существование. От социалистической морали такого рода отношения отс- тоят дальше, чем отношения рабочих капиталистической фабрики, связанных единством борьбы против эксплуатации. За всем тем повседневная жизнь не легка и для квалифицированного ра- бочего, особенно в провинции. Помимо того, что 7-часовый рабочий день все больше приносится в жертву повышенной выработке, немалое число часов уходит на дополнительную борьбу за существование. Как признак особого благополучия лучших рабочих совхозов, указывается, например, на то, что трактористы, комбайнеры и проч., т.е. уже заведомая аристократия, имеют собственных коров и свиней. Теория, гласившая, что социализм без молока лучше, чем молоко без социализма, покинута. Теперь признано, что рабочим государственных сельско-хозяйственных предприятий, где, казалось бы, нет недостатка ни в коровах ни в свиньях, нужно для обеспечения своего су- ществования создать свое собственное карманное хозяйство. Не менее пора- зительно звучит победное сообщение о том, что в Харькове 96 тысяч рабо- чих имеют свои огороды; другие города призываются равняться по Харькову. Какое страшное расхищение человеческих сил означают "своя корова" и "свой огород", и каким бременем ложится средневековое копанье в навозе и в земле на рабочего и особенно на его жену и детей! Что касается основной массы, то у нее нет, разумеется, ни коров, ни огорода, ни, зачастую, даже своего угла. Заработная плата необученных рабочих составляет 1.200 - 1.500 рублей в год, и даже менее того, что при советских ценах означает режим нищеты. Жилищные условия, наиболее надежный показатель материального и культурного уровня, очень тяжелы, часто - невыносимы. Подавляющее большинство рабочих ютится в общежитиях, которые по оборудованию и содержанию гораздо хуже казарм. Когда нужно оправдать производственные неудачи, прогулы и брак, сама администрация, через своих журналистов, дает такие описания жилищных условий: "рабочие спят на полу, так как в кроватях их заедают клопы, стулья переломаны, нет кружки, чтобы напиться воды" и пр. "В одной комнате живут две семьи. Крыша протекает. В дождь выносят воду из комнаты ведрами". "В отврати- тельном состоянии отхожие места". Число этих описаний, относящихся к разным частям страны, можно увеличить по произволу. В результате невыно- симых условий "текучесть рабочих, - пишет, например, руководитель нефтя- ной промышленности, - достигла очень высоких размеров... Из-за недостат- ка рабочих большое количество буровых вовсе оставлено"... В некоторых особо неблагоприятных районах соглашаются работать только штрафные, уво- ленные с других мест за различные нарушения дисциплины. Так, на дне про- летариата оседает слой отверженных и бесправных, советских париев, кото- рыми вынуждена, однако, широко пользоваться такая важная отрасль промыш- ленности, как нефтяная. В результате вопиющих различий в заработной плате, усугубляемых про- извольными привилегиями, бюрократии удается вносить острые антагонизмы в среду пролетариата. Отчеты о стахановской кампании давали подчас картину малой гражданской войны. "Аварии и поломки механизмов - излюбленное (!) средство борьбы против стахановского движения", писал, например, орган профессиональных союзов. "Классовая борьба, читаем далее, напоминает о себе на каждом шагу". В этой "классовой" борьбе рабочие стоят по одну сторону, профессиональные союзы - по другую. Сталин публично рекомендо- вал - давать сопротивляющимся "в зубы". Другие члены ЦК не раз грозили смести "обнаглевших врагов" с лица земли. На опыте стахановского движе- ния особенно ярко обнаружились и глубокая отчужденность между властью и пролетариатом, и та свирепая настойчивость, с какою бюрократия применяет не ею, правда, выдуманное правило: "разделяй и властвуй!". Зато в утеше- ние рабочим форсированная сдельщина именуется "социалистическим соревно- ванием". Название это звучит, как издевательство! Соревнование, корни которого покоются в нашей биологии, останется не- сомненно - очистившись предварительно от корысти, зависти, привилегий - важнейшим двигателем культуры и при коммунизме. Но и в более близкую, подготовительную эпоху действительное утверждение социалистического об- щества может и будет совершаться не теми унизительными мерами отсталого капитализма, к каким прибегает советское правительство, а приемами, бо- лее достойными освобожденного человека, и прежде всего не из-под бюрок- ратической палки. Ибо сама эта палка есть наиболее отвратительное насле- дие старого мира. Она должна быть сломана на куски и сожжена на публич- ном костре, прежде чем можно будет без краски стыда говорить о социализ- ме! Социальные противоречия колхозной деревни.
в начало наверх
Если промышленные тресты являются "в принципе" социалистическими предприятиями, то о колхозах этого сказать нельзя. Они опираются не на государственную, а на групповую собственность. Это шаг крупный вперед по сравнению с индивидуальной распыленностью. Но приведут ли колхозные хо- зяйства к социализму, зависит от целого ряда обстоятельств, часть кото- рых лежит внутри колхозов; часть - вне их, в общих условиях советской системы; наконец, часть, и не меньшая, - на мировой арене. Борьба между крестьянством и государством далеко не прекратилась. Ны- нешняя, еще крайне неустойчивая организация сельского хозяйства предс- тавляет не что иное, как временный компромисс борющихся лагерей, после грозного взрыва гражданской войны. Правда, коллективизировано 90% крестьянских дворов, с колхозных полей собрано 94% всей сельско-хо- зяйственной продукции. Даже если принять во внимание известный процент фиктивных колхозов, за которыми укрываются в сущности единоличники, то не остается, как будто, ничего другого, как признать, что победа над ин- дивидуальным хозяйством одержана, по меньшей мере, на 9/10. Однако, действительная борьба сил и тенденций в деревне ни в каком случае не ук- ладывается в рамки голого противопоставления единоличников и колхозни- ков. В целях замирения крестьян, государство оказалось вынуждено пойти на очень большие уступки собственническим и индивидуалистическим тенденциям деревни, начав с торжественной передачи колхозам их земельных участков в "вечное" пользование, что есть по существу дела ликвидация социализации земли. Юридическая фикция? В зависимости от соотношения сил она может оказаться реальностью и представить уже в ближайший период крупные зат- руднения для планового хозяйства в государственном масштабе. Гораздо важнее, однако, то, что государство увидело себя вынужденным допустить возрождение индивидуальных крестьянских хозяйств, на особых карликовых участках, со своими коровами, свиньями, овцами, домашней птицей и пр. В обмен за нарушение социализации и за ограничение коллективизации крестьянин соглашается мирно, хотя пока и без большого усердия, работать в колхозах, которые дают ему возможность выполнить свои обязательства по отношению к государству и получить кое-что в собственное распоряжение. Новые отношения имеют еще настолько незрелые формы, что их трудно было бы измерить цифрами даже в том случае, если б советская статистика была честнее. Многое позволяет, тем не менее, заключить, что для личного су- ществования крестьян карликовые хозяйства имеют пока не меньшее значе- ние, чем колхозы. Это и значит, что борьба между индивидуалистическими и коллективистическими тенденциями проходит еще через всю толщу деревни, и что исход ее не решен. Куда больше клонит само крестьянство? Оно не зна- ет этого точно и само. Народный комиссар земледелия говорил в конце 1935 г.: "до последнего времени мы имели большое сопротивление со стороны кулацких элементов де- лу выполнения государственного плана хлебозаготовок". Это значит, други- ми словами, что колхозники в большинстве своем считали "до последнего времени" (а сегодня?) сдачу зерна государству невыгодной для себя опера- цией и тяготели к частной торговле. В другом порядке о том же свиде- тельствуют драконовские законы для охраны колхозного достояния от расхи- щения со стороны самих колхозников. Крайне поучителен и тот факт, что имущество колхозов застраховано у государства на 20 миллиардов рублей, а частное имущество колхозников - на 21 миллиард. Если это соотношение не означает необходимо, что колхозники, отдельно взятые, богаче колхозов, то оно во всяком случае означает, что колхозники более заботливо страху- ют свое личное имущество, чем общее. Не менее показателен, с интересующей нас точки зрения, ход развития скотоводства. В то время, как количество лошадей продолжало сокращаться до 1935 г., и только в результате ряда правительственных мер началось за последний год легкое повышение конского поголовья, прирост рогатого ско- та уже за предшествующий год составил 4 миллиона голов. План по лошадям выполнен в благополучном 1935 г. только на 94%, тогда как по рогатому скоту значительно перевыполнен. Смысл этих данных станет ясным из того факта, что лошади только в колхозной собственности, тогда как коровы уже входят в личную собственность большинства колхозников. Остается еще при- бавить, что в тех степных районах, где колхозникам разрешено, в виде изъятия, иметь свою лошадь, прирост конского стада у этих собственников идет значительно быстрее, чем у колхозов, которые, в свою очередь, обго- няют совхозы. Из всего этого вовсе не вытекает вывод о преимуществе частного мелкого хозяйства над крупным обобществленным. Но переход от первого ко второму, от варварства к цивилизации, таит в себе много труд- ностей, которых нельзя устранить одним лишь административным напором. "Право никогда не может быть выше, чем экономический строй и обусловлен- ное им культурное развитие общества"... Сдача земли в аренду, запрещен- ная законом, практикуется на самом деле очень широко, притом в наиболее вредных формах, именно в виде отработков. Землю в аренду сдают одни кол- хозы другим, иногда - посторонним лицам, наконец - собственным более предприимчивым членам. К сдаче земли прибегают, как это ни невероятно, совхозы, т.е. "социалистические" предприятия и, что особенно поучи- тельно, совхозы ГПУ! Под прикрытием этого высокого учреждения, стоящего на страже закона, директора совхозов налагают на крестьян-арендаторов условия, как бы списанные со старых помещичьих кабальных договоров. Мы имеем, таким образом, случаи эксплуатации крестьян бюрократами уже не в качестве агентов государства, а в качестве полулегальных лэндлордов. Нимало не преувеличивая размеров такого рода уродливых явлений, не поддающихся, конечно, статистическому учету, нельзя, однако, не видеть их огромного симптоматического значения. Они безошибочно свидетельствуют о силе буржуазных тенденций в той, еще крайне отсталой отрасли хо- зяйства, которая охватывает подавляющее большинство населения. Тем вре- менем рыночные отношения неизбежно усиливают индивидуалистические тен- денции и углубляют социальную дифференциацию деревни, несмотря на новую структуру имущественных отношений. В среднем на колхозный двор пришлось за 1935 год около 4.000 рублей денежного дохода. Но в отношении крестьян "средние" цифры еще более об- манчивы, чем в отношении рабочих. В Кремле докладывалось, например, что рыбаки-колхозники заработали в 1935 г. больше, чем в 1934 г., именно по 1.919 рублей, причем аплодисменты по поводу этой последней цифры показа- ли, сколь значительно она поднимается над заработком главной массы кол- хозов. С другой стороны, существуют колхозы, где на каждый двор пришлось около 30.000 рублей, не считая ни денежных и натуральных доходов от ин- дивидуальных хозяйств, ни натуральных доходов всего предприятия в целом: в общем доход каждого из таких крупных колхозных фермеров в 10-15 раз превышает заработную плату "среднего" рабочего и низового колхозника. Градация доходов лишь отчасти определяется умением и прилежанием в работе. Как колхозы, так и личные участки крестьян, поставлены по необ- ходимости в чрезвычайно неравные условия, в зависимости от климата, поч- вы, рода культуры, а также от расположения по отношению к городам и про- мышленным центрам. Противоположность между городом и деревней не только не смягчилась за время пятилеток, но наоборот, в результате лихорадочно быстрого роста городов и новых промышленных районов, чрезвычайно возрос- ла. Эта основная социальная противоположность советского общества неиз- бежно порождает производные противоречия между колхозами и внутри колхо- зов, главным образом, благодаря дифференциальной ренте. Неограниченная власть бюрократии является не менее могущественным орудием социальной дифференциации. В ее руках такие рычаги, как заработ- ная плата, цены, налоги, бюджет и кредит. Совершенно непомерные прибыли ряда центрально-азиатских хлопковых колхозов в гораздо большей степени зависят от устанавливаемого правительством соотношения цен, чем от рабо- ты самих колхозников. Эксплуатация одних слоев населения другими не ис- чезла, но получила замаскированный характер. Первые десятки тысяч "зажи- точных" колхозов обросли достатком за счет остальной массы колхозов и промышленных рабочих. Поднять все колхозы на уровень зажиточности - за- дача неизмеримо более трудная и длительная, чем предоставить привилегии меньшинству за счет большинства. Если в 1927 году левая оппозиция конс- татировала, что "у кулака доход вырос несравненно больше, чем у рабоче- го", то и теперь это положение остается в силе, правда, в измененном ви- де: доход колхозных верхов вырос несравненно больше, чем доход основной крестьянской и рабочей массы. Различия материальных уровней сейчас, по- жалуй, даже более значительны, чем накануне раскулачивания. Дифференциация, совершающаяся внутри колхозов, отчасти находит свое выражение в области личного потребления, отчасти отлагается в личном, приусадебном хозяйстве, так как основные средства самого колхоза обоб- ществлены. Дифференциация между колхозами имеет и сейчас уже более глу- бокие последствия, так как перед богатым колхозом открывается возмож- ность применять больше удобрений, больше машин и следовательно быстрее богатеть. Преуспевающие колхозы нередко нанимают рабочую силу из бедных колхозов, и власти закрывают на это глаза. Закрепление неравноценных зе- мельных участков за колхозами чрезвычайно облегчает дальнейшую дифферен- циацию между ними, и следовательно, выделение своего рода "буржуазных" колхозов, или "колхозов-миллионеров", как их именуют уже теперь. Конечно, государственная власть имеет возможность вмешиваться, в ка- честве регулятора, в процесс социальной дифференциации крестьянства. Но в каком направлении и в каких пределах? Ударить по кулацким колхозам и колхозникам значило бы открыть новый конфликт с наиболее "прогрессивны- ми" слоями крестьянства, которые именно теперь, после болезненного пере- рыва, почувствовали особенно жадный вкус к "счастливой жиз<н>и". А затем - и это главное - сама государственная власть чем дальше, тем меньше становится способной к социалистическому контролю. В сельском хозяйстве, как и в промышленности, она ищет поддержки и дружбы крепких, преуспеваю- щих, "стахановцев полей", колхозов-миллионеров. Начиная с забот о разви- тии производительных сил, она кончает неизменно заботами о себе. Именно в сельском хозяйстве, где потребление так непосредственно свя- зано с производством, коллективизация открыла грандиозные возможности для паразитизма бюрократии, и вместе с тем для ее сплетения с колхозными верхами. Почетные "подарки", которые колхозники доставляют вождям на торжественные заседания в Кремле, представляют только символическое вы- ражение той несимволической дани, которую они вносят в пользу местных представителей власти. Так, в земледелии еще в несравненно большей степени, чем в промышлен- ности, <н>изкий уровень производства вступает в постоянные конфликты с социалистическими и даже кооперативными (колхозными) формами собствен- ности. Бюрократия, которая в последнем счете, выросла из этого противо- речия, в свою очередь, углубляет его. Социальная физиономия правящего слоя. В советской политической литературе можно нередко встретить обличения "бюрократизма", как некоторых дурных привычек мысли или приемов работы (обличения всегда направлены сверху вниз и являются приемом самозащиты верхов). Но чего нельзя встретить совершенно, это исследований о бюрок- ратии, как правящем слое, об ее численности и структуре, об ее плоти и крови, об ее привилегиях и аппетитах, о поглощаемой ею доле народного дохода. Между тем она существует. И тот факт, что она так тщательно пря- чет свою социальную физиономию, свидетельствует, что у нее есть специфи- ческое сознание господствующего "класса", который, однако, далек еще от уверенности в своем праве на господство. Представить советскую бюрократию в точных цифрах совершенно невозмож- но, притом по причинам двоякого порядка: во-первых, в стране, где госу- дарство - почти единственный хозяин, трудно сказать, где кончается адми- нистративный аппарат; во-вторых, в интересующем нас вопросе советские статистики, экономисты и публицисты хранят, как уже сказано, особенно сосредоточенное молчание. Им подражают и "друзья". Отметим мимоходом, что на 1.200 страницах своего компилятивного труда Веббы совершенно не остановились на советской бюрократии, как социальной категории. Не муд-
в начало наверх
рено: ведь они писали, в сущности, под ее диктовку! Центральный государственный аппарат насчитывая 1 ноября 1933 г., по официальным данным, около 55.000 лиц руководящего персонала. Но в это число, которое за последние годы чрезвычайно возросло, не включены, с одной стороны<,> военно-морское ведомство и ГПУ, с другой - кооператив- ный центр и ряд так называемых общественных организаций, вроде Осоавиа- хима и пр. Каждая из республик имеет, кроме того, свой собственный пра- вительственный аппарат. Параллельно с государственным, профессиональным, кооперативным и прочими генеральными штабами, отчасти переплетаясь с ни- ми, высится могущественный штаб партии. Мы вряд ли преувеличим, если ис- числим командующую верхушку СССР и республик в 400 тысяч душ. Возможно, что сейчас это число поднялось уже до полумиллиона. Это не просто чинов- ники, а так сказать "сановники", "вожди", правящая каста в собственном смысле слова, правда, иерархически разделенная, в свою очередь, очень важными горизонтальными перегородками. Полумиллионную верхушку поддерживает тяжелая административная пирами- да с широким и многогранным основанием. Исполнительные комитеты област- ных, городских и районных советов, вместе с параллельными органами пар- тии, профессиональных союзов и комсомола, местными органами транспорта, кома<н>дным составом армии, флота и агентурой ГПУ должны дать число, приближающееся к двум миллионам. Надо не забыть еще председателей сове- тов 600.000 сел и деревень! Непосредственное управление промышленными предприятиями сосредоточено было в 1933 г. (более поздних данных нет) в руках 17.000 директоров и заместителей. Весь административно-технический персонал заводов, фабрик и шахт, в том числе и низшие его звенья, до десятников включительно, составлял около 250.000 душ (из них, правда, 54 тысячи специалистов без административных функций в собственном смысле слова). Сюда надо присое- динить партийный и профессиональный аппараты на заводах, где управление ведется, как известно, по типу "треугольника". Цифра в полмиллиона для администрации промышленных предприятий общесоюзного значения не будет в настоящий момент преувеличенной. Надо прибавить еще управленческий пер- сонал предприятий отдельных республик и местных советов. В другом разрезе официальная статистика указывает для 1933 г. свыше 860 тысяч администраторов и специалистов всего советского хозяйства в целом; в том числе: в промышленности - свыше 480 тысяч, на транспорте - свыше 100 тысяч, в сельском хозяйстве - 93 тысячи, в торговле - 25 ты- сяч. Сюда вошли, правда, и специалисты без административной власти; но не вошли ни колхозы ни кооперация. И эти данные за последние два с поло- виной года также оставлены далеко позади. На 250 тысяч колхозов, если считать только председателей и партийных организаторов, придется полмиллиона администраторов. На самом деле число их несравненно выше. Если прибавить совхозы и машинно-тракторные стан- ции, то общее число командиров обобществленного земледелия далеко пере- валит за миллион. Государство имело в 1935 г. 113 тысяч торговых отделений; кооперация - 200 тысяч. Руководители тех и других являются, по существу, не торго- выми служащими, а чиновниками государства и, сверх того, - монополиста- ми. Даже советская печать время от времени жалуется на то, что "коопера- торы перестали видеть в колхозниках своих избирателей". Как будто меха- низм кооперации может качественно отличаться от механизма профессио- нальных союзов, советов и самой партии! Весь тот слой, который не занимается непосредственно производительным трудом, а управляет, приказывает, командует, милует и карает, - учителей и ученых мы оставляем в стороне, - должен быть исчислен в 5-6 миллионов душ. Эта суммарная цифра, как и вошедшие в ее состав слагаемые, ни в ка- ком случае не претендует на точность: но она все же годится, как первое приближение. Она позволяет убедиться, что "генеральная линия" руко- водства - не бесплотный дух. В разных этажах командующего слоя, следуя снизу вверх, прослойка ком- мунистов составляет от 20 до 90%. На всю массу бюрократии коммунисты, вместе с комсомольцами, образуют массив в 1,5-2 миллиона; сейчас, в виду непрерывных чисток, скорее даже меньше, чем больше. Это и есть костяк государственной власти. Те же коммунисты-администраторы образуют костяк партии и комсомола. Бывшая большевистская партия есть ныне не авангард пролетариата, а политическая организация бюрократии. Остальная масса членов партии и комсомола служит только для выделения из нее "актива", т.е. резерва для самопополнения бюрократии. Той же цели служит и беспар- тийный "актив". Гипотетически можно принять, что к такому же, примерно, числу, какое мы приняли для бюрократии: пять-шесть миллионов душ, может быть меньше, приближается рабочая и колхозная аристократия: стахановцы, беспартийный актив, доверенные лица, родственники и свойственники. С семьями оба вза- имопроникающие друг друга слоя составят до 20-25 миллионов. Мы сравни- тельно низко оцениваем численность семей по той причине, что в состав аппарата входят нередко и муж и жена, иногда также сын или дочь. К тому же женщинам правящего слоя гораздо легче ограничивать размеры своей семьи, чем работницам и, особенно, крестьянкам. Нынешняя кампания против абортов исходит от бюрократии, но не касается ее самой. 12%, может быть, 15% населения, - такова подлинная социальная база самодержавной верхуш- ки. Где отдельная комната, достаточная пища, опрятная одежда все еще дос- тупны лишь небольшому меньшинству, миллионы бюрократов, больших и малых, стремятся использовать власть прежде всего для обеспечения собственного благополучия. Отсюда величайший эгоизм этого слоя, его крепкая внутрен- няя спайка, его страх перед недовольством масс, его бешеная настойчи- вость в удушении всякой критики, наконец, его лицемерно-религиозное преклонение перед "вождем", который воплощает и охраняет власть и приви- легии новых господ. Сама бюрократия еще несравненно менее однородна, чем пролетариат или крестьянство. Между председателем сельсовета и сановником Кремля - про- пасть. Существование низовых чиновников разных категорий протекает, в сущности, на очень примитивном уровне, уступающем жизни квалифициро- ван<н>ого рабочего на Западе. Но все относительно: уровень окружающего населения значительно ниже. Судьба председателя колхоза, партийного ор- ганизатора, низового кооператора, как и более высоких начальников совер- шенно не зависит от так называемых "избирателей". Каждым из чиновников выше стоящее начальство может в любой момент пожертвовать, чтоб успоко- ить недовольство. Но зато каждый из них может при случае подняться сту- пенью выше. Все они - по крайней мере, до первого серьезного толчка - связаны круговой порукой с Кремлем. По условиям жизни правящий слой заключает в себе все градации, от мелкой буржуазии захолустья до крупной буржуазии столиц. Материальным условиям соответствуют привычки, интересы и круг идей. Нынешние руково- дители советских профессиональных союзов, по своему психологическому ти- пу, не так уж отличаются от Ситриных, Жуо и Гринов. Другие традиции, иная фразеология, но то же презрительно-опекунское отношение к массе, та же бессовестная ловкость во второстепенных маневрах, тот же консерва- тизм, та же узость горизонта, та же черствая забота о собственном покое, наконец, то же преклонение перед наиболее тривиальными формами буржуаз- ной культуры. Советские полковники и генералы в большинстве своем мало чем разнятся от полковников и генералов пяти частей света и, во всяком случае, стараются как можно больше походить на них. Советские дипломаты переняли у западных дипломатов не только фрак, но и склад мыслей. Со- ветские журналисты не меньше дурачат читателей, чем их иностранные кол- леги, хоть и делают это на особый манер. Если трудно исчислить самое бюрократию, то еще труднее определить ее доходы. Уже в 1927 г. оппозиция протестовала против того, что "разбухший и привилегированный управленческий аппарат проедает очень значительную часть прибавочной стоимости". В оппозиционной платформе было подсчитано, что один лишь торговый аппарат "съедает громадную долю народного дохода: более одной десятой валовой продукции". После того власть приняла необ- ходимые меры, чтоб сделать такие подсчеты невозможными. Но именно поэто- му накладные расходы не сократились, а возрасли. Не лучше, чем в сфере торговли, обстоит и в других областях. Нужна была, как писал Раковский в 1930 г., мимолетная ссора между партийными и профессиональными бюрократами, чтобы население узнало из печати, что из бюджета профсоюзов, в 400 миллионов рублей, 80 миллионов уходило на со- держание персонала. Отметим: речь шла только о легальном бюджете. Сверх того бюрократия профсоюзов получает, в знак дружбы, от бюрократии про- мышленной крупные даяния деньгами, квартирами, средствами транспорта и проч. "Сколько идет на содержание партийного, кооперативного, колхозно- го, совхозного, промышленного, административного, со всеми их разветвле- ниями, аппаратов? - спрашивал Раковский. - Об этом, отвечал он, мы даже и предположительных сведений не имеем". Бесконтрольность неминуемо влечет за собою злоупотребления, в том числе и денежные. 29 сентября 1935 г. правительство, вынужденное снова поставить вопрос о плохой работе кооперации, за подписью Молотова и Ста- лина, констатировало не в первый раз "наличие крупных хищений и растрат и убыточность работы многих сельских потребительских обществ". На сессии ЦИКа в январе 1936 г. народный комиссар финансов жаловался на то, что местные исполкомы допускают совершенно произвольное расходование госу- дарственных средств. Если нарком умалчивал о центральных учреждениях, то только потому, что сам он принадлежит к их кругу. Исчислить, какую долю народного дохода присваивает себе бюрократия, нет никакой возможности. Не только потому, что она тщательно скрывает даже свои легализованные доходы; и даже не только потому, что, оставаясь на самой границе злоупотребления и часто переступая эту границу, она ши- роко пользуется непредусмотренными доходами; но главным образом потому, что весь прогресс общественного благоустройства, городской техники, ком- форта, культуры, искусства служит пока что главным образом, если не иск- лючительно, верхнему, привилегированному слою. Относительно бюрократии, как потребительницы, можно с необходимыми изменениями, повторить то, что в своем месте сказано было о буржуазии: нет ни основания ни смысла преувеличивать ее аппетит в отношении предме- тов личного потребления. Но положение резко меняется, как только мы при- мем во внимание почти монопольное использование ею старых и новых завое- ваний цивилизации. Формально эти блага открыты, конечно, всему населе- нию, по крайней мере, городскому; на деле оно имеет доступ к ним лишь в виде исключения. Наоборот, бюрократия располагает ими по правилу, когда хочет и сколько хочет, точно предметами своего личного обихода. Если учесть не только жалованье, все виды натурального обслуживания и всякие полузаконные дополнительные источники, но и присоединить долю бюрократии и советской аристократии в театрах, дворцах отдыха, больницах, санатори- ях, курортах, музеях, клубах, учреждениях спорта и проч. и проч., то пришлось бы, вероятно, сказать, что на долю 15, скажем 20%, населения приходится не многим меньше, чем на долю остальных 80-85%. "Друзья" захотят оспорить наши цифры? Пусть дадут нам другие, более точные. Пусть добьются от бюрократии опубликования приходо-расходной книги советского общества. До тех пор мы остаемся при своем мнении. Распределение земных благ в СССР, не спорим, несравненно демократичнее, чем оно было в царской России и даже, - чем в самых демократических странах Запада. Но с социализмом оно имеет пока еще мало общего. Глава 7: СЕМЬЯ, МОЛОДЕЖЬ, КУЛЬТУРА Семейный термидор.
в начало наверх
Октябрьская революция честно выполнила обязательства по отношению к женщине. Молодая власть не только дала ей все политические и юридические права, наравне с мужчиной, но, что еще важнее, сделала все, что могла, и во всяком случае - неизмеримо больше, чем какая-либо другая власть, чтоб действительно открыть ей доступ ко всем видам хозяйственной и культурной работы. Однако, самая смелая революция, как и "всемогущий" британский парламент, не может превратить женщину в мужчину или, лучше сказать, не может разделить между ними поровну ношу беременности, родов, кормления и воспитания детей. Революция сделала героическую попытку разрушить так называемый "семейный очаг", т.е. то архаическое, затхлое и косное учреж- дение, в котором женщина трудящихся классов отбывает каторжные работы с детских лет и до смерти. Место семьи, как замкнуто мелкого предприятия, должна была, по замыслу, занять законченная система общественного ухода и обслуживания: родильные дома, ясли, детские сады, школы, общественные столовые, общественные прачечные, амбулатории, больницы, санатории, спортивные организации, кино, театры и проч. Полное поглощение хо- зяйственных функций семьи учреждениями социалистического общества, свя- зывающего солидарностью и взаимной заботой все поколения, должно было принести женщине, и тем самым - любящей чете, действительное освобожде- ние от тысячелетных оков. Доколе эта задача задач не разрешена, 40 мил- лионов советских семей остаются, в подавляющем большинстве своем, гнез- дами средневековья, женской кабалы и истерии, повседневных детских уни- жений, женских и детских суеверий. Никакие иллюзии на этот счет недопус- тимы. Именно поэтому последовательные изменения постановки вопроса о семье в СССР наилучше характеризуют действительную природу советского общества и эволюцию его правящего слоя. Взять старую семью штурмом не удалось. Не потому, что не хватило доб- рой воли. И не потому, что семья так прочно держалась в сердцах. Наобо- рот, после короткого периода недоверия к государству, его яслям, детским садам и подобным учреждениям, работницы, а за ними и передовые крестьян- ки оценили неизмеримые преимущества коллективного ухода за детьми, как и обобществления всего семейного хозяйства. К несчастью, общество оказа- лось слишком бедно и мало культурно. Планам и намерениям коммунистичес- кой партии не отвечали реальные ресурсы государства. Семью нельзя "отме- нить": ее надо заменить. Действительное освобождение женщины неосущест- вимо на фундаменте "обобщенной нужды". Опыт скоро обнаружил эту суровую истину, которую Маркс формулировал за 80 лет до того. В голодные годы рабочие везде, где могли, отчасти и семьи их, корми- лись в заводских и иных общественных столовых, и этот факт официально расценивался, как переход к социалистическим формам быта. Нет надобности снова останавливаться на особенностях отдельных периодов: военного ком- мунизма, НЭП'а, первой пятилетки. Факт таков, что с момента отмены кар- точной системы в 1935 г. все лучше поставленные рабочие начали возвра- щаться к домашнему столу. Было бы неправильно расценивать это отступле- ние, как осуждение социалистической системы, которая вовсе и не подвер- галась испытанию. Но тем более уничтожающую оценку дали рабочие и их же- ны "общественному питанию", организованному бюрократией. Тот же самый вывод приходится распространить на общественные прачечные, где больше расхищают и портят белье, чем стирают его. Назад к семейному очагу! Но домашний стол и домашняя стирка, которые теперь полустыдливо рекламиру- ются ораторами и журналистами, означают возвращение рабочих жен к горш- кам и корытам, т.е. к старому рабству. Вряд ли резолюция Коминтерна о "полной и бесповоротной победе социализма в СССР" звучит очень убеди- тельно для женщины предместья! Деревенская семья, связанная не только с домашним, но и с сельским хозяйством, несравненно устойчивее и консервативнее городской. Только малочисленные, и, по общему правилу, худосочные сельско-хозяйственные коммуны вводили у себя в первый период общественное питание и ясли. Кол- лективизация, как возвещалось вначале, должна была произвести реши- тельный переворот и в сфере семьи: не даром же у крестьян экспроприиро- вались не только коровы, но и куры. В сообщениях о триумфальном шествии общественного питания в деревне недостатка, во всяком случае, не было. Но когда началось отступление, реальность сразу выступила из-под пены хвастовства. С колхоза крестьянин получает, по общему правилу, только хлеб для себя и корм для скота. Мясо, молочные продукты и овощи достав- ляются почти целиком приусадебными участками. А раз важнейшие жизненные продукты добываются изолированными усилиями семьи, не может быть и речи об общественном питании. Так карликовые хозяйства, создавая новую основу для домашнего очага, ложатся на женщину двойной ношей. Число постоянных мест в яслях в 1932 г. составляло всего на всего 600.000; сезонных мест, только на время полевых работ, - около 4 миллио- нов. В 1935 г. числилось около 5,6 миллионов ясельных коек, но постоян- ные составляли по прежнему лишь незначительную часть общего числа. К то- му же существующие ясли, даже в Москве, Ленинграде и других центрах, не удовлетворяют, по общему правилу, самым невзыскательным требованиям. "Ясли, в которых ребенок чувствует себя хуже, чем дома - не ясли, а пло- хой приют", жалуется руководящая советская газета. Не мудрено, если луч- ше поставленные рабочие семьи избегают яслей. А для основной массы тру- дящихся число даже этих "плохих приютов" слишком ничтожно. В самое пос- леднее время ЦИК вынес постановление о том, чтобы подкидышей и сирот сдавать на воспитание в частные руки: в виде своего высшего органа, бю- рократическое государство признало таким образом свою несостоятельность в отношении важнейшей социалистической функции. Число детей, охватывае- мых детскими садами поднялось за пятилетие 1930-1935 с 370.000 до 1.181.000. Поражает незначительностью цифра 1930 г.! Но и цифра 1935 г. кажется каплей в море советских семейств. Дальнейшее расследование пока- зало бы с несомненностью, что главная и, во всяком случае, лучшая часть этих детских садов приходится на семьи администрации, технического пер- сонала, стахановцев и пр. Тот же ЦИК вынужден был недавно открыто засвидетельствовать, что "ре- шение о ликвидации беспризорности и безнадзорности детей осуществляется слабо". Что скрывается за этим бесстрастным признанием? Только случайно мы узнаем из печатаемых мелким шрифтом газетных заметок, что в Москве более тысячи детей находятся в "чрезвычайно тяжелых семейно-бытовых ус- ловиях"; что в так называемых детских домах столицы имеется около 1.500 подростков, которые не имеют никуда доступа и предоставлены улице; что за два осенних месяца 1935 года в Москве и Ленинграде "привлечены к от- ветственности 7.500 родителей, оставляющих своих детей без надзора". Ка- кую пользу принесли судебные привлечения? Сколько тысяч родителей избег- ли этой участи? Сколько детей, находящихся в "чрезвычайно-тяжелых усло- виях", осталось неучтено? Чем чрезвычайно-тяжелые условия отличаются от просто тяжелых? Вот вопросы, которые остаются без ответа. Огромные раз- меры детской беспризорности, не только явной и открытой, но и замаскиро- ванной, являются прямым результатом великого социального кризиса, в те- чение которого старая семья продолжает распадаться гораздо скорее, чем новые учреждения оказываются способными заменить ее. Из тех же случайных газетных заметок, из эпизодов уголовной хроники читатель может узнать о существовании в СССР проституции, т.е. пре- дельной деградации женщины в интересах мужчины, который способен пла- тить. Осенью прошлого года "Известия" неожиданно сообщили, например, об аресте в Москве "до 1.000 женщин, тайно торгующих собою на улицах проле- тарской столицы". Среди арестованных оказались: 177 работниц, 92 служа- щих, 5 студенток и т.д. Что гнало их на тротуар? Недостаточный зарабо- ток, нужда, необходимость "подработать на платье, на туфли". Тщетно пы- тались бы мы узнать хоть приблизительные размеры социального зла. Цело- мудренная бюрократия приказывает статистике молчать. Но именно вынужден- ное молчание безошибочно свидетельствует о многочисленности "класса" со- ветских проституток. Здесь дело, по самому существу своему, не может ид- ти об "остатках прошлого": проститутки рекрутируются из молодых поколе- ний. Ни одному разумному человеку не придет, разумеется, в голову ста- вить эту язву, столь же старую, как цивилизация, в особую вину советско- му режиму. Но непростительно, при наличии проституции, говорить о тор- жестве социализма. Газеты утверждают, правда, - поскольку им вообще раз- решено касаться этой щекотливой темы, - что "проституция уменьшается"; возможно, что это действительно так по сравнению с годами голода и рас- пада (1931-1933). Но происшедшее после того восстановление денежных от- ношений, устраняя всякие натуральные виды кормления, неизбежно ведет к новому возрастанию проституции, как и беспризорности детей. Где есть привилегированные, там есть и парии. Массовая беспризорность детей есть, несомненно, самый безошибочный и самый трагический признак тяжелого положения матери. На этот счет даже оптимистическая Правда вынуждена подчас делать горькие признания. "Рож- дение ребенка является для многих женщин серьезной угрозой их положе- нию"... Именно поэтому революционная власть принесла женщине право на аборт, которое в условиях нужды и семейного гнета есть одно из ее важ- нейших гражданских, политических и культурных прав, что бы на этот счет ни говорили евнухи и старые девы обоего пола. Однако, и это, само по се- бе мрачное право женщины при фактическом социальном неравенстве превра- щается в привилегию. Отдельные проникающие в печать сведения о практике абортов имеют поистине потрясающий характер. Так, через одну только сельскую лечебницу в одном из районов Урала прошло в 1935 г. "195 изуро- дованных бабками женщин", в том числе 33 работницы, 28 служащих, 65 кол- хозниц, 58 домохозяек и проч. Уральский район отличается от большинства других районов только тем, что сведения о нем попали в печать. Сколько же женщин уродуется ежегодно на всем протяжении Союза?... Обнаружив свою неспособность обслужить женщин, вынужденных прибегать к вытравлению плода, необходимой медицинской помощью и гигиенической обстановкой, государство резко меняет курс и становится на путь запреще- ний. Как и в других случаях, бюрократия превращает нужду в добродетель. Один из членов высшего советского суда, Сольц, специалист по вопросам брака, обосновывает предстоящее запрещение абортов тем, что в социалис- тическом обществе, где нет безработицы и пр. и пр., женщина не имеет права отказываться от "радостей материнства". Философия попа, который обладает в придачу властью жандарма. Только что мы слышали от цент- рального органа правящей партии, что рождение ребенка является для мно- гих женщин, вернее было бы сказать, для подавляющего большинства, "угро- зой их положению". Только что мы слышали от верховного советского учреж- дения: "ликвидация беспризорности и безнадзорности осуществляется сла- бо", что несомненно означает новый рост беспризорности. Но вот высокий советский судья возвещает нам, что в стране, где "весело жить", аборты должны караться тюрьмою, - точь в точь, как и в капиталистических стра- нах, где жить грустно. Заранее ясно, что в СССР, как и на Западе, в лапы тюремщика будут попадаться главным образом работницы, прислуги, крестьянки, которым трудно утаить шило в мешке. Что касается "наших жен- щин", предъявляющих спрос на хорошие духи и другие приятные вещи, то они будут попрежнему делать, что найдут нужным, под самым носом у благожела- тельной юстиции. "Нам нужны люди", дополняет себя Сольц, закрыв глаза на беспризорных. "Тогда потрудитесь рожать их сами", могли бы ответить вы- сокому судье миллионы трудящихся женщин, если б бюрократия не запечатала их уста печатью молчания. Эт<и> господа, видимо, окончательно забыли, что социализм должен устранить причины, толкающие женщину на выкидыш, а не принуждать ее к "радостям материнства" при помощи подлого полицейско- го вмешательства в самую интимную для каждой женщины сферу. Законопроект о запрещении абортов был поставлен на так называемое всенародное обсуждение. Даже сквозь частое сито советской печати прорва- лось наружу не мало горьких жалоб и сдавленных протестов. Обсуждение бы- ло так же внезапно прекращено, как и объявлено. 27 июня ЦИК превратил постыдный законопроект в трижды постыдный закон. Даже кое-кто из присяж- ных адвокатов бюрократии смутился. Луи Фишер объявил законодательный акт чем то вроде прискорбного недоразумения. На самом деле новый закон про- тив женщин, с изъятиями для дам, представляет собою закономерный плод термидорианской реакции! Торжественная реабилитация семьи, происходящая одновременно - какое провиденциальное совпадение! - с реабилитацией рубля, порождена матери- альной и культурной несостоятельностью государства. Вместо того, чтобы открыто сказать: мы оказались еще слишком нищи и невежественны для соз- дания социалистических отношений между людьми, эту задачу осуществят на- ши дети и внуки, - вожди заставляют не только склеивать заново черепки разбитой семьи, но и считать ее, под страхом лишения огня и воды, свя- щенной ячейкой победоносного социализма. Трудно измерить глазом размах отступления!
в начало наверх
Все и вся втянуты в новый курс: законодатель и беллетрист, суд и ми- лиция, газета и школьная кафедра. Когда наивный и честный комсомолец от- важивается написать в свою газету: "Вы лучше занялись бы разрешением за- дачи: как выйти женщине из тисков семьи", он получает в ответ пару уве- систых тумаков и - умолкает. Азбука коммунизма объявлена "левацким заги- бом". Тупые и черствые предрассудки малокультурного мещанства возрождены под именем новой морали. А что происходит в повседневной жизни, во всех углах и закоулках необъятной страны? Печать лишь в ничтожной доле отра- жает глубину термидорианской реакции в области семейного вопроса. Так как благородная страсть проповедничества растет вместе с ростом пороков, то седьмая заповедь приобретает в правящем слое большую попу- лярность. Советским моралистам приходится лишь слегка обновлять фразео- логию. Открыт поход против слишком частых и легких разводов. Творческая мысль законодателя уже изобрела такую "социалистическую" меру, как взи- мание денежной платы при регистрации развода и повышение ее при повтор- ных разводах. Недаром мы отметили выше, что возрождение семьи идет рука об руку с повышением воспитательной роли рубля. Налог несомненно затруд- нит регистрацию для тех, кому трудно платить. Для верхов плата, надо на- деяться, не представит препятствий. К тому же люди, располагающие хоро- шими квартирами, автомобилями и другими благами, устраивают свои личные дела без излишней огласки, следовательно и без регистрации. Ведь только на социальном дне проституция носит тяжелый и унизительный характер, - на верхах советского общества, где власть сочетается с комфортом, прос- титуция принимает элегантные формы маленьких взаимных услуг и даже об- личье "социалистической семьи". От Сосновского мы слышали уже о важности "автомобильно-гаремного фактора" в перерождении правящего слоя. Лирические, академические и прочие "друзья Советского Союза" имеют глаза для того, чтобы ничего не видеть. Тем временем брачно-семейное за- конодательство Октябрьской революции, некогда предмет ее законной гор- дости, переделывается и калечится путем широких заимствований из законо- дательной сокровищницы буржуазных стран. Как бы для того, чтоб запечат- леть измену издевательством, те самые доводы, какие приводились раньше в пользу безусловной свободы разводов и абортов - "освобождение женщины", "защита прав личности", "охрана материнства", - повторяются ныне в пользу их ограничения или полного запрета. Отступление не только принимает формы отвратительного ханжества, но и по существу заходит неизмеримо дальше, чем того требует железная необхо- димость хозяйства. К объективным причинам, вызывающим возврат к таким буржуазным нормам, как выплата алиментов, присоединяется социальный ин- терес правящего слоя в углублении буржуазного права. Самым повелительным мотивом нынешнего культа семьи является, несомненно, потребность бюрок- ратии в устойчивой иерархии отношений и в дисциплинировании молодежи посредством 40 миллионов опорных пунктов авторитета и власти. Когда жива была еще надежда сосредоточить воспитание новых поколений в руках государства, власть не только не заботилась о поддержании авто- ритета "старших", в частности отца с матерью, но наоборот, стремилась, как можно больше отделить детей от семьи, чтоб оградить их тем от тради- ций косного быта. Еще совсем недавно, в течение первой пятилетки, школа и комсомол широко пользовались детьми для разоблачения, устыжения, вооб- ще "перевоспитания" пьянствующего отца или религиозной матери; с каким успехом - вопрос особый. Во всяком случае этот метод означал потрясение родительского авторитета в самых его основах. Ныне и в этой немаловажной области произошел крутой поворот: наряду с седьмой пятая заповедь пол- ностью восстановлена в правах, правда, еще без ссылки на бога; но и французская школа обходится без этого атрибута, что не мешает ей с успе- хом насаждать консерватизм и рутину. Забота об авторитете старших повела уже, впрочем, к изменению полити- ки в отношении религии. Отрицание бога, его помощников и его чудес явля- лось наиболее острым клином из всех, какие революционная власть вгоняла между детьми и отцами. Обгоняя рост культуры, серьезной пропаганды и на- учного воспитания, борьба с церковью, под руководством людей типа Ярос- лавского, вырождалась нередко в бутафорию и в озорство. Ныне штурм не- бес, как и штурм семьи, приостановлен. Озабоченная репутацией своей со- лидности бюрократия приказала молодым безбожникам сдать боевые доспехи и засесть за книжки. По отношению к религии устанавливается постепенно ре- жим иронического нейтралитета. Но это только первый этап. Не трудно было бы предсказать второй и третий, еслиб ход событий зависел только от пре- держащих властей. Лицемерие господствующих воззрений всегда и везде развивается, как квадрат или куб социальных противоречий: таков, примерно, исторический закон идеологий в переводе на язык математики. Социализм, если он вообще заслуживает этого имени, означает человеческие отношения без корысти, дружбу - без зависти и интриги, любовь - без низменного расчета. Офици- альная доктрина тем повелительнее объявляет эти идеальные нормы уже осу- ществленными, чем громче действительность протестует против таких ут- верждений. "На основе действительного равенства мужчины и женщины - го- ворит, например, новая программа комсомола, принятая в апреле 1936 г., - создается новая семья, о процветании которой заботится советское госу- дарство". Официальный коментарий дополняет программу: "Наша молодежь при выборе друга жизни - жены или мужа, знает только один мотив, одно побуж- дение - любовь. Буржуазный брак по расчету, из-за денег не существует для нашего подрастающего поколения" ("Правда", 4 апр. 1936 г.). Пос- кольку речь идет о рядовых рабочем или работнице, это более или менее верно. Но "брак по расчету" сравнительно мало свойствен и рабочим капи- талистических стран. Совсем иначе обстоит дело в средних и верхних сло- ях. Новые социальные группировки автоматически подчиняют себе область личных отношений. Пороки, которые власть и деньги создают вокруг половых отношений, так пышно расцветают в рядах советской бюрократии, как если б она и в этом отношении поставила себе целью перегнать буржуазию Запада. В полном противоречии с только что приведенным утверждением "Правды", "брак по расчету", как признает в часы случайной или вынужденной откро- венности сама советская печать, возродился ныне полностью. Квалификация, заработок, должность, количество ромбов на военном мундире приобретают все большее значение, ибо с этим связаны вопросы о туфлях, о шубе, о квартире, о ванной, и предел всех мечтаний - об автомобиле. Одна лишь борьба за комнату в Москве соединяет и разводит ежегодно не малое число пар. Исключительное значение получил вопрос о родне: полезно иметь тес- тем военного командира или влиятельного коммуниста, тещей - сестру са- новника. Нужно ли этому удивляться? Может ли быть иначе? Одну из очень драматических глав в большой советской книге составит повесть о разладе и распаде тех советских семей, где муж, в качестве партийца, профессионалиста, военного командира или администратора, рос, развивался и вырабатывал новые вкусы к жизни, а подавленная семьей жена оставалась на старом уровне. Путь двух поколений советской бюрократии усеян трагедиями отставших и отвергнутых жен. То же явление наблюдается ныне в новом поколении. Больше всего грубости и жестокости можно встре- тить, пожалуй, именно на верхах бюрократии, где очень высокий процент составляют малокультурные выскочки, считающие, что им все позволено. Ар- хивы и мемуары раскроют когда-нибудь прямые уголовные преступления в от- ношении жен и вообще женщин со стороны недосягаемых для судебной власти проповедников семейной морали и принудительных "радостей материнства". Нет, советская женщина еще не свободна. Полное равноправие дало до сих пор несравненно большие выгоды женщинам верхних слоев, представи- тельницам бюрократического, технического, педагогического, вообще умственного труда, чем работницам и особенно - крестьянкам. Пока общест- во не способно взять на себя материальные заботы о семье, женщина-мать может с успехом выполнять общественную функцию лишь при том условии, ес- ли к услугам ее имеется белая рабыня: няня, прислуга, кухарка и пр. Из 40 миллионов семейств, составляющих население Советского Союза, 5%, а может быть и 10%, прямо или косвенно строят свой "очаг" на труде домаш- них рабынь и рабов. Точное число советских прислуг имело бы не меньшее значение для социалистической оценки положения женщин в СССР, чем все советское законодательство, как бы прогрессивно оно ни было. Но именно поэтому статистика скрывает прислуг под именем работниц или "прочих". Положение матери семейства, почтенной коммунистки, у которой есть ку- харка, телефон для заказов в магазинах, автомобиль для разъездов и пр., имеет мало общего с положением работницы, которая вынуждена бегать по лавкам, сама готовить обед и пешком приводить детей из детского сада, если он вообще существует. Никакие социалистические этикетки не скроют этого социального контраста, который не меньше, чем контраст между бур- жуазной дамой и пролетаркой в любой стране Запада. Действительно социалистическая семья, с которой общество снимет пов- седневную обузу невыносимых и унизительных забот, не будет нуждаться ни в какой регламентации, и самое понятие законодательства об абортах или разводе будет для нее звучать не многим лучше, чем воспоминанья о домах терпимости или человеческих жертвоприношениях. Октябрьское законода- тельство сделало смелый шаг в сторону такой семьи. Экономическая и культурная отсталость вызвала жестокую реакцию. Термидорианское законо- дательство отступает к буржуазным образцам, прикрывая отступление фальшивыми речами о святости "новой" семьи. Социалистическая несостоя- тельность и в этом вопросе прикрывается ханжеской респектабельностью. Есть искренние наблюдатели, которых, особенно в вопросе о детях, пот- рясает противоречие между высокими принципами и неприглядной действи- тельностью. Один такой факт, как свирепые уголовные кары против беспри- зорных детей, способен внушить мысль, что социалистическое законода- тельство в защиту женщины и ребенка - не что иное, как сплошное лицеме- рие. Есть противоположный род наблюдателей, которых подкупает широта и великодушие замысла, облеченного в форму законов и административных ор- ганов; при виде бьющихся в нужде матерей, проституток и беспризорных эти оптимисты говорят себе, что дальнейший рост материального богатства на- полнит постепенно социалистические законы плотью и кровью. Не легко ре- шить, какой из двух подходов ошибочнее и вреднее. Не видеть широты и смелости социального плана, значительности первых этапов его выполнения и открывающихся великих возможностей могут только люди, пораженные исто- рической слепотой. Но нельзя, с другой стороны, не возмущаться пассив- ным, по существу индифферентным оптимизмом тех, которые закрывают глаза на рост социальных противоречий и утешают себя видами на будущее, ключ от которого они почтительно предлагают оставить в руках бюрократии. Как будто равенство прав женщины и мужчины не превратилось уже в равенство их бесправия перед бюрократией! И как будто в какой-нибудь вещей книге твердо обещано, что советская бюрократия не может принести новый гнет, вместо освобождения. Как мужчина порабощал женщину; как эксплуататор подчинял себе их обо- их; как трудящиеся пробовали ценою крови освободиться от рабства и только сменили одни цепи на другие, - обо всем этом история может расс- казать многое; в сущности она не рассказывает ничего другого. Но как действительно освободить ребенка, женщину, человека, на этот счет гото- вых положительных примеров еще нет. Весь прошлый исторический опыт, насквозь отрицательный, требует от трудящихся прежде всего непримиримого недоверия к привилегированным и бесконтрольным опекунам! Борьба с молодежью. Всякая революционная партия прежде всего находит опору в молодом по- колении восходящего класса. Политическое одряхление выражается в утрате способности привлекать под свое знамя молодежь. Повально сходящие со сцены партии буржуазной демократии вынуждены уступать молодежь либо ре- волюции, либо фашизму. Большевизм в подполье всегда был партией молодых рабочих. Меньшевики опирались на более солидную и квалифицированную вер- хушку рабочего класса, весьма кичились этим и глядели на большевиков сверху вниз. Дальнейшие события немилосердно обнаружили им их ошибку: в решающий момент молодежь потянула за собой более зрелые слои и даже ста- риков.
в начало наверх
Революционный переворот дал грандиозный исторический толчок новым со- ветским поколениям, одним ударом оторвав их от консервативных форм быта и раскрыв им ту великую тайну, - первую из тайн диалектики, - что на земле нет ничего неизменного, и что общество делается из пластических материалов. Как глупа теория неизменных рассовых типов в свете событий нашей эпохи! Советский Союз представляет грандиозный тигель, в котором переплавляется характер десятков народностей. Мистика "славянской души" отходит, как шлак. Но толчок, который получили молодые поколения еще не нашел себе выхо- да в соответственной исторической работе. Правда, молодежь очень дея- тельна в области хозяйства. В СССР числится 7 миллионов рабочих в воз- расте до 23 лет: 3.140 тысяч - в промышленности, 700 т. - на железных дорогах, 700 т. - на стройках. На новых заводах-гигантах молодые рабочие составляют около половины общего числа. В колхозах числится ныне 1.200 т. одних лишь комсомольцев. Сотни тысяч членов комсомола мобилизованы за последние годы на стройки, на лесозаготовки, на угольные шахты, на золо- тую промышленность, для работ в Арктике, на Сахалине, или на Амуре, где строится новый город Комсомольск. Новое поколение поставляет ударников, отличников, стахановцев, мастеров, низовых администраторов. Молодежь учится, и значительная часть учится прилежно. Не менее, если не более она деятельна в области спорта, в самых его дерзких формах, как парашю- тизм, или воинственных - как стрелковое дело. Предприимчивые и отважные уходят во всякого рода опасные экспедиции. "Лучшая часть нашей молодежи, - говорил недавно известный полярный исследователь Шмидт, - стремится работать там, где ее ждут трудности". Так оно несомненно и есть. Но во всех областях пореволюционные поколения еще остаются под опекой. Что делать и как делать, им указывают сверху. Политика, как высшая форма командования, остается целиком в руках так называемой "старой гвардии". И при всех горячих, нередко льстивых речах по адресу молодежи, старики зорко охраняют свою монополию. Не мысля развития социалистического общества без отмирания госу- дарства, т.е. без замены всякого рода полицейщины самоуправлением культурных производителей и потребителей, Энгельс возлагал завершение этой задачи на молодое поколение, "которое вырастет в новых, свободных общественных условиях и окажется в состоянии совершенно выкинуть вон весь этот хлам государственности". Ленин прибавляет от себя: "всякой го- сударственности, в том числе и демократически-республиканской"... Так примерно располагалась в сознании Энгельса и Ленина перспектива построе- ния социалистического общества: поколение, завоевавшее власть, "старая гвардия", начинает работу ликвидации государства; ближайшее поколение завершает ее. Как же обстоит в действительности? 43% населения СССР родились после Октябрьского переворота. Если возрастной границей взять 23 года, то ока- жется, что свыше 50%, советского человечества не достигают этой границы. Большая половина населения страны не знает, следовательно, по личным воспоминаниям, никакого другого режима, кроме советского. Но как раз эти новые поколения формируются не в "свободных общественных условиях", как мыслил Энгельс, а под невыносимым и все возрастающим гнетом правящего слоя, того самого, который, согласно официальной фикции, совершил вели- кий переворот. На заводе, в колхозе, в казарме, в университете, в школе, даже в детском саду, если не в яслях, главными доблестями человека объявляются: личная верность вождю и безусловное послушание. Многие пе- дагогические афоризмы и прописи последнего времени могли бы казаться списанными у Геббельса, если б сам он не списал их в значительной мере у сотрудников Сталина. Школа и общественная жизнь учащихся насквозь проникнуты формализмом и лицемерием. Дети научились проводить бесчисленные удушливо скучные соб- рания, с неизбежным почетным президиумом, со славословием в честь доро- гих вождей и заранее размеченными благоправными прениями, в которых, со- вершенно как и у взрослых, говорится одно, а думается другое. Самые не- винные кружки школьников, пытающихся создать оазисы в пустыне казенщины, вызывают свирепые репрессии. Через свою агентуру ГПУ вносит ужасающий разврат доносов и предательств в так называемую "социалистическую" шко- лу. Более вдумчивые педагоги и детские писатели, несмотря на принуди- тельный оптимизм, не могут подчас скрыть своего ужаса пред лицом этого мертвящего школьную среду духа принуждения, фальши и скуки. Не имея в своем прошлом опыта классовой борьбы и революции, новые по- коления могли бы созреть для самостоятельного участия в общественной жизни страны только в условиях советской демократии, только при созна- тельной переработке опыта прошлого и уроков настоящего. Самостоятельный характер, как и самостоятельная мысль не могут развернуться без критики. Между тем в элементарной возможности обмениваться мыслями, ошибаться, проверять и исправлять ошибки, свои и чужие, советской молодежи начисто отказано. Все вопросы, в том числе и ее собственные, решаются за нее. Ей предоставляется только выполнять и петь славу. На каждое слово критики бюрократия отвечает тем, что выворачивает шейные позвонки. Все выдающее- ся и непокорное в рядах молодежи систематически уничтожается, подавляет- ся или физически истребляется. Этим и объясняется тот факт, что миллионы и миллионы комсомола не выдвинули ни одной крупной фигуры. Бросаясь в технику, науку, литературу, спорт или шахматы молодежь как бы завоевывает себе шпоры для будущих больших дел. Во всех этих областях она соперничает с плохо подготовленным старшим поколением, кое где дого- няет и перегоняет его. Но при каждом прикосновении к политике - обжигает себе пальцы. У нее остаются, таким образом, три возможности: приобщиться к бюрократии и сделать карьеру; молчаливо подчиняясь гнету, уйти в хо- зяйственную работу, в науку или в свои маленькие личные дела; наконец, спуститься в подполье, чтоб учиться бороться и закаляться для будущего. Путь бюрократической карьеры доступен лишь маленькому меньшинству. На другом полюсе маленькое меньшинство становится в ряды оппозиции. Средняя группа, т.е. преобладающая масса, в свою очередь, крайне неоднородна. Под чугунным прессом в ней происходят хоть и скрытые, но крайне многоз- начительные процессы, которые во многом определят будущее Советского Со- юза. Аскетические тенденции эпохи гражданской войны уступили в период НЭП'а место более эпикурейским, чтобы не сказать более жадным настроени- ям. Первая пятилетка снова стала временем невольного аскетизма, но уже только для масс и молодежи: правящий слой успел прочно окопаться на по- зициях личного благополучия. Вторая пятилетка несомненно окрашена острой реакцией против аскетизма. Заботы о личном преуспевании захватывают ши- рокие слои населения, особенно молодежи. Факт, однако, таков, что и в новом советском поколении достаток и благополучие доступны только той тонкой прослойке, которой удается подняться над массой и, так или иначе, приобщиться к правящему слою. С своей стороны, бюрократия сознательно выращивает и отбирает аппаратчиков и карьеристов. "Советской молодежи - уверял на съезде комсомола (апрель 1936 г.) главный докладчик, - не свойственны жажда наживы, мещанская ограничен- ность, низменный эгоизм". Слова эти звучат явным диссонансом рядом с господствующим ныне лозунгом "зажиточной и красивой жизни", методами сдельщины, премиями и орденами. Социализм не аскетичен; наоборот, глубо- ко враждебен аскетизму христианства, как и всякой вообще религии, своей привязанностью к этому миру, и только к нему. Но социализм имеет свою градацию земных ценностей. Человеческая личность начинается для него не с заботы о зажиточной жизни, а, наоборот, с прекращения такой заботы. Однако, перепрыгнуть через свою голову не дано ни одному поколению. Все стахановское движение построено пока-что на "низменном эгоизме". Самое мерило успехов: число заработанных брюк и галстуков, свидетельствует именно о "мещанской ограниченности". Пусть даже эта стадия исторически неизбежна; но нужно видеть ее такою, как она есть. Восстановление рыноч- ных отношений открывает несомненную возможность значительного повышения личного благополучия. Широкое стремление советской молодежи в инженеры объясняется не столько заманчивостью социалистического строительства, сколько тем, что инженеры зарабатывают несравненно лучше, чем врачи или учителя. Когда такого рода тенденции складываются в обстановке духовного гнета и идеологической реакции, при сознательном разнуздывании сверху карьеристских инстинктов, то насаждение "социалистической культуры" ока- зывается сплошь да рядом воспитанием в духе крайнего анти-общественного эгоизма. И все же было бы грубой клеветой на молодежь изображать ее, как одер- жимую исключительно или даже преимущественно личными интересами. Нет, в массе своей она великодушна, отзывчива, предприимчива. Карьеризм окраши- вает ее только сверху. В глубине живут разнородные, далеко не сложившие- ся тенденции, на подоплеке героизма, который еще только ищет применения. Этими настроениями питается в частности новейший советский патриотизм. Он несомненно очень глубок, искренен и динамичен. Но и через патриотизм проходит трещина, отделяющая молодых от стариков. Здоровым молодым легким невыносимо дышать в атмосфере лицемерия, не- отделимого от Термидора, т.е. от реакции, которая еще вынуждена рядиться в одежды революции. Вопиющее несоответствие между социалистическими пла- катами и реальной жизнью подрывает доверие к официальным канонам. Значи- тельные прослойки молодежи кичатся пренебрежением к политике, грубостью, разгулом. Во многих случаях, вероятно, в большинстве, индифферентизм и цинизм - только первобытная форма недовольства и затаенного стремления стать на собственные ноги. Исключения из комсомола и партии, аресты и ссылки сотен тысяч молодых "белогвардейцев" и "оппортунистов", с одной стороны, "большевиков-ленинцев", с другой, свидетельствуют, что источни- ки сознательной политической оппозиции, правой и левой, не иссякают; на- оборот, за последние год-два они забили с новой силой. Наконец, наиболее нетерпеливые, горячие, неуравновешенные, оскорбленные в своих интересах или чувствах, обращают свои мысли в сторону террористической мести. Та- ков примерный спектр политических настроений советской молодежи. История индивидуального террора в СССР ярко отмечает этапы общей эво- люции страны. На заре советской власти террористические акты устраива- лись белыми и эсерами, в атмосфере еще незаконченной гражданской войны. Когда бывшие господствующие классы утратили надежды на реставрацию, ис- чез и терроризм. Кулацкий террор, отголоски которого наблюдались до са- мого последнего времени, имел всегда локальный характер и дополнял пар- тизанскую войну против советского режима. Что касается новейшего терро- ризма, то он не опирается ни на старые господствующие классы ни на кула- ка. Террористы последнего призыва рекрутируются исключительно из среды советской молодежи, из рядов комсомола и партии, нередко из отпрысков правящего слоя. Совершенно бессильный разрешить те задачи, которые он себе ставит, индивидуальный террор имеет, однако, важнейшее симптомати- ческое значение, характеризуя остроту противоречия между бюрократией и широкими массами народа, в особенности молодежи. Все вместе: хозяйственный азарт, парашютизм, полярные экспедиции, де- монстративный индифферентизм, "романтика хулиганства", террористические настроения и отдельные акты террора, подготовляет взрыв молодого поколе- ния против нестерпимой опеки стариков. Война могла бы несомненно послу- жить отдушиной для накопившихся паров недовольства. Но не надолго. Моло- дежь в короткий срок приобрела бы необходимый боевой закал и столь не- достающий ей ныне авторитет. Тем временем репутация большинства "стари- ков" потерпела бы непоправимый ущерб. В лучшем случае война дала бы бю- рократии лишь некоторый мораториум; тем острее встал бы политический конфликт к окончанию войны. Было бы, конечно, слишком односторонним сводить основную политическую проблему СССР к проблеме поколений. Среди стариков бюрократия числит не мало явных или притаившихся противников, как и среди молодежи есть сотни тысяч законченных аппаратчиков. Но все же, с какой бы стороны ни пове- лась атака на позиции правящего слоя, слева или справа, атакующие будут вербовать главные свои силы в среде придавленной, политически бесправной и недовольной молодежи. Бюрократия превосходно понимает это. Она вообще обладает изощренной чувствительностью ко всему, что может угрожать ее господствующему положению. Естественно, если она старается заблаговре- менно консолидировать свои позиции. Главные траншеи и бетонные укрепле- ния возводятся ею при этом как раз против молодого поколения. В апреле 1936 г., как упоминалось уже, собрался в Кремле X съезд Ком-
в начало наверх
сомола. Никто не потрудился, конечно, объяснить, почему, вразрез с уста- вом, съезд не созывался целых пять лет. Зато очень скоро выяснилось, что тщательно подобранный и просеянный съезд созван на этот раз исключи- тельно для политической экспроприации молодежи: по новому уставу комсо- мол даже и юридически лишается права участия в общественной жизни стра- ны. Его единственная сфера отныне: просвещение и культурное воспитание. Генеральный секретарь комсомола, по поручению сверху, заявил в докладе: "нам надо... прекратить болтовню о промфинплане, о снижении себестоимос- ти, хозрасчете, севе и прочих других важнейших государственных задачах, как будто мы их решаем". Вся страна могла бы повторить последние слова: "как будто мы их решаем". Наглый окрик: "прекратить болтовню" отнюдь не вызвавший энтузиазма архипокорного съезда, кажется тем более порази- тельным, что советский закон определяет политическое совершеннолетие в 18 лет, давая с этого возраста юношам и девушкам все избирательные пра- ва, тогда как предельный возраст для комсомола, по старому уставу - 23 года, причем фактически целая треть членов организации превышала этот предел. Последний съезд совершил одновременно две реформы: легализовал участие в комсомоле старших возрастов, тем самым повысив число комсо- мольцев-избирателей, и в то же время лишил организацию в целом права вторгаться в область не только общей политики (об этом вообще не может быть речи), но и текущих вопросов хозяйства. Упразд<н>ение старой воз- растной границы продиктовано тем, что переход из комсомола в партию, со- вершавшийся ранее почти автоматически, ныне крайне затруднен. Отнятие последнего остатка политических прав, даже видимости их, вызвано стрем- лением полностью и окончательно закрепостить комсомол очищенной партией. Обе меры, явно противоречащие одна другой, исходят, тем не менее, из од- ного и того же источника: страха бюрократии перед молодым поколением. Докладчики съезда, выполнявшие, по собственным словам, прямые поруче- ния Сталина, - такие предупреждения имели целью заранее исключить самую возможность прений, - объясняли цели реформы с почти поразительной отк- ровенностью: "нам никакой второй партии не нужно". Этот довод обнаружил, что, по мнению правящей верхушки, комсомол, если его не придушить окон- чательно, грозит превратиться во вторую партию. Как бы для того, чтоб определить ее возможные тенденции, докладчик предупреждающе заявил: "В свое время не кто иной, как Троцкий пытался, демагогически заигрывая с молодежью, привить ей анти-ленинскую, анти-большевистскую мысль о необ- ходимости создания второй партии", и т.д. Историческая справка докладчи- ка заключает в себе анахронизм: на самом деле Троцкий лишь предупреждал "в свое время", что дальнейшая бюрократизация режима неизбежно приведет к разрыву с молодежью и выдвинет опасность второй партии. Но все равно: ход событий, подтвердив предупреждение, тем самым превратил его в прог- рамму. Переродившаяся партия сохраняла притягательную силу только для карьеристов. Честных и мыслящих юношей и девушек не может не тошнить от византийского раболепия, от фальшивой риторики, прикрывающей привилегии и произвол, от самохвальства заурядных бюрократов, превозносящих друг друга, от всех этих маршалов, которые не хватают звезд с небес, зато на- вешивают себе их на разные части тела. Дело идет таким образом уже не об "опасности" второй партии, как 12-13 лет тому назад, а об ее историчес- кой необходимости, как единственной силы, которая способна повести дальше дело Октябрьской революции. Изменение устава комсомола, хотя бы и подкрепленное новыми полицейскими угрозами, не остановит, разумеется, политического возмужания молодежи и не предотвратит ее враждебного столкновения с бюрократией. В какую сторону повернет молодежь в случае большой политической встряски? Под каким знаменем соберет она свои ряды? Сейчас никто еще не дает уверенного ответа на этот вопрос, и меньше всего сама молодежь. Противоречивые тенденции бороздят ее сознание. В последнем счете самооп- ределение главной ее массы будет определено историческими событиями ми- рового значения: войной, новыми успехами фашизма или, наоборот, победой пролетарской революции на Западе. Во всяком случае бюрократии придется убедиться, что эта бесправная молодежь представляет исторический снаряд могущественной разрывной силы. В 1894 г. русское самодержавие, устами молодого царя Николая II, от- ветило земцам, робко мечтавшим приобщиться к политической жизни, знаме- нитыми словами: "бессмысленные мечтания!". В 1936 г. советская бюрокра- тия ответила на смутные пока еще претензии молодого поколения еще более грубым окриком: "перестаньте болтать". Эти слова тоже войдут в историю. Режим Сталина может поплатиться за них не менее тяжко, чем тот режим, который возглавлялся Николаем II. Нация и культура. Национальная политика большевизма, обеспечившая победу Октябрьской революции, помогла Советскому Союзу удержаться и в дальнейшем, несмотря на внутренние центробежные силы и враждебное окружение. Бюрократическое перерождение государства легло на национальную политику тяжелым камнем. Именно по национальному вопросу Ленин собирался дать первый бой бюрокра- тии, и прежде всего Сталину, на XII съезде партии, весною 1923 года. Но прежде, чем собрался съезд, Ленин вышел из строя. Документы, которые он тогда готовил, и сейчас еще остаются под запретом цензуры. Культурные потребности пробужденных революцией наций нуждаются в са- мой широкой автономии. В то же время хозяйство может успешно развиваться только при подчинении всех частей Союза общему централистическому плану. Но хозяйство и культура не отделены друг от друга непроницаемыми пере- борками. Тенденции культурной автономии и хозяйственного централизма ес- тественно вступают поэтому время от времени в конфликт. Однако, противо- речие между ними вовсе не является непримиримым. Если для разрешения его нет и не может быть раз и навсегда готовой формулы, то есть зато упругая воля самих заинтересованных масс: только их действительное участие в уп- равлении собственными судьбами может провести на каждом новом этапе не- обходимую разграничительную черту между законными требованиями хо- зяйственного централизма и жизненными притязаниями национальных культур. Беда, однако, в том, что воля населения СССР, в лице всех его нацио- нальных частей, полностью подменена ныне волей бюрократии, которая под- ходит и к хозяйству и к культуре под углом зрения удобств управления и специфических интересов правящего слоя. Правда, в области национальной политики, как и в области хозяйства, советская бюрократия продолжает еще выполнять известную часть прогрес- сивной работы, хотя и с непомерными накладными расходами. Это относится прежде всего к отсталым национальностям Союза, которые должны по необхо- димости пройти через более или менее длительный период заимствований, подражаний и ассимиляции готового. Бюрократия пролагает для них мост к элементарным благам буржуазной, отчасти и до-буржуазной культуры. По от- ношению к ряду областей и народностей советская власть выполняет, в зна- чительной мере, ту историческую работу, которую Петр I и его сподвижники выполнили по отношению к старой Московии, только в большем масштабе и более быстрыми темпами. В школах Союза преподавание ведется сейчас не менее, как на 80 язы- ках. Для большинства из них приходилось создавать новый алфавит или за- менять азиатский, крайне аристократический, более демократическим - ла- тинским. На таком же числе языков издаются газеты, которые впервые при- общают крестьян и пастухов-кочевников к элементарным идеям человеческой культуры. На заброшенных окраинах царской империи поднимается своя про- мышленность. Старый полуродовой быт разру<ш>ается трактором. Наряду с письменностью возникает своя агрономия и медицина. Трудно переоценить значение этой работы поднятия новых человеческих пластов. Не напрасно Маркс говорил, что революция - локомотив истории. Но и самый мощный локомотив не совершает чудес: он не меняет законов пространства, а лишь ускоряет движение. Самая необходимость знакомить десятки миллионов взрослых людей с азбукой и газетой или с простейшими правилами гигиены показывает, какой большой путь приходится проделать прежде, чем можно будет действительно поставить вопрос новой, социалис- тической культуры. Пресса сообщает, например, что в Запад<н>ой Сибири, ойроты, не знавшие ранее, что значит умываться, имеют теперь "во многих селениях бани, куда иногда за 30 километров приезжают мыться". Этот крайний пример взятый на низшем полюсе культуры, ярко освещает, однако, уровень многих других достижений, и не только на отсталых окраинах. Ког- да глава правительства, для иллюстрации роста культуры, ссылается на то, что в колхозах поднимается спрос на "железные кровати, стенные часы, вя- заное белье, свитеры, велосипеды" и проч., то это значит лишь, что зажи- точные верхи советской деревни начинают пользоваться теми промышленными изделиями, которые давно вошли в обиход крестьянских масс Запада. Изо дня в день повторяются, в речах и печати, поучения на тему о "культурной социалистической торговле". По существу же дело идет о том, чтоб придать чистый и привлекательный вид государственным магазинам, снабдить их не- обходимым техническим оборудованием и достаточным ассортиментом товаров, не гноить яблок, прилагать к чулкам нитки для штоптанья, наконец, приу- чать продавцов внимательно и вежливо относиться к покупателю, словом, достигнуть обычных приемов капиталистической торговли. До разрешения этой крайне важной задачи, в которой нет, однако, ни грана социализма, пока еще не близко. Если оставить на минуту в стороне законы и учреждения, а взять пов- седневную жизнь основного массива населения, и если не морочить намерен- но головы ни себе ни другим, то придется признать, что в нравах и быте советской страны наследство царской и буржуазной России имеют еще неиз- меримое преобладание над зародышами социализма. Об этом убедительнее всего говорит само население, которое при малейшем повышении жизненного уровня, с жадностью набрасывается на готовые западные образцы. Молодые советские служащие, нередко и рабочие стараются в одежде и манерах под- ражать американским инженерам и техникам, с которыми им случилось близко соприкоснуться на заводе. Промышленные или канцелярские работницы пожи- рают глазами иностранную туристку, чтоб перенять моду и манеры. Счастли- вица, которой это удается, становится предметом повального подражания. Вместо старой челки, лучше оплачиваемые работницы заводят себе "вечную завивку". Молодежь охотно записывается в "кружки западных танцев". В из- вестном смысле все это - прогресс. Но в нем выражаются пока не преиму- щества социализма перед капитализмом, а перевес мелкобуржуазной культуры над патриархальностью, города - над деревней, центра - над захолустьем, Запада - над Востоком. Привилегированные советские слои делают тем временем свои заимствова- ния в более высоких капиталистических сферах, причем законодателями выс- тупают дипломаты, директора трестов, инженеры, которым часто приходится совершать поездки в Европу и Америку. Советская сатира молчит на этот счет, ибо ей начисто запрещено касаться верхних "десяти тысяч". Между тем нельзя, с горечью, не отметить, что высокие эмиссары Советского Сою- за не сумели проявить перед лицом капиталистической цивилизации ни собственного стиля, ни даже какой-либо самостоятельной черты. Они не нашли в себе достаточной внутренней устойчивости для пренебрежения к внешнему блеску и для соблюдения необходимой дистанции. Главную свою ам- бицию они полагают обычно в том, чтоб как можно меньше отличаться от на- иболее законченных буржуазных снобов. Словом, они чувствуют и держат се- бя в большинстве не как представители нового мира, а как заурядные выс- кочки! Сказать, что Советский Союз проделывает сейчас в основном ту культур- ную работу, которую передовые страны давно проделали на базисе капита- лизма, будет, однако, только половина правды. Новые общественные формы совсем не безразличны: они не только открывают отсталой стране возмож- ность достигнуть уровня передовых, но и позволяют ей выполнить эту зада- чу в гораздо более короткие сроки, чем те, какие понадобились в свое время на Западе. Разгадка ускорения маршрута проста: буржуазные пионеры должны были изобретать свою технику и учиться применять ее в области хо- зяйства и культуры. Советский Союз берет готовое, в его последних дости- жениях, и, благодаря обобществленным средствам производства, применяет заимствования не частично и постепенно, а сразу и в гигантских масшта- бах. Военные авторитеты прошлого не раз прославляли роль армии, как носи- теля культуры, в особенности по отношению к крестьянству. Не делая себе
в начало наверх
иллюзий насчет той специфической "культуры", которую насаждает буржуаз- ный милитаризм, нельзя все же оспорить, что многие прогрессивные навыки вносились в народные массы через армию: недаром же в революционных, осо- бенно крестьянских движениях бывшие солдаты и унтер-офицеры оказывались обычно во главе восставших. Советский режим имеет возможность воз- действовать на повседневную жизнь народа не только через армию, но и че- рез весь государственный аппарат и переплетенные с ним аппараты партии, комсомола и профессиональных союзов. Усвоение готовых образцов техники, гигиены, искусства, спорта в несравненно более короткие сроки, чем те, какие требовались для их выработки на родине, обеспечивается госу- дарственными формами собственности, политической диктатурой, плановыми методами руководства. Если б Октябрьская революция не дала ничего, кроме этого ускоренного движения, она была бы исторически оправдана, ибо упадочный буржуазный режим оказался не способен за последнюю четверть века продвинуть серьез- но вперед ни одну из отсталых стран ни в одной части света. Однако, русский пролетариат совершал переворот во имя гораздо дальше идущих за- дач. Как ни придавлен он сейчас политически, но в лучшей своей части он не отказался от коммунистической программы и связанных с нею великих на- дежд. Бюрократия вынуждена приспособляться к пролетариату, отчасти в са- мом направлении своей политики, главным образом - в ее истолковании. От того каждый шаг вперед в области хозяйства или быта, независимо от его действительного исторического содержания или его реального значения для жизни масс, провозглашается невиданным, небывалым завоеванием "социалис- тической культуры". Слов нет, сделать туалетное мыло и зубную щетку дос- тоянием миллионов, которые не знали до вчерашнего дня простейших требо- ваний опрятности, есть очень большая культурная работа. Но ни мыло, ни щетка, ни даже духи, которых требуют "наши женщины", не создают еще со- циалистической культуры, особенно в условиях когда эти жалкие атрибуты цивилизации доступны каким-нибудь 15% населения. "Переделка людей", о которой так часто говорят в советской печати, действительно идет полным ходом. Но в какой мере это социалистическая переделка? Русский народ не знал в прошлом ни великой религиозной рефор- мации, как немцы, ни великой буржуазной революции, как французы. Из этих двух горнил, если оставить в стороне реформацию-революцию XVII века у британских островитян, вышла на свет буржуазная индивидуальность, очень важная ступень в развитии человеческой личности вообще. Русские револю- ции 1905 и 1917 годов означали по необходимости первое пробуждение инди- видуальности в массах, выделение ее из первобытной среды, т.е. выполня- ли, в сокращенном объеме и ускоренным маршем, воспитательную работу бур- жуазных реформаций и революций Запада. Однако, задолго до того, как эта работа была, хотя бы вчерне, закончена, русская революция, возникшая на закате капитализма, оказалась переброшена ходом классовой борьбы на со- циалистические рельсы. Противоречия в области советской культуры только отражают и преломляют выросшие из этого скачка экономические и соци- альные противоречия. Пробуждение личности, по необходимости, приобретает при этом, в большей или меньшей мере мелкобуржуазный характер, не только в хозяйстве, но и в семейной жизни и в лирике. Носительницей крайнего, подчас разнузданного буржуазного индивидуализма стала сама бюрократия. Допуская и поощряя развитие экономического индивидуализма (сдельщина, приусадебные участки, премии, ордена), она жестоко подавляет в то же время прогрессивные стороны индивидуализма в сфере духовной культуры (критический взгляд, выработка своего мнения, воспитание личного досто- инства). Чем значительнее уровень развития данной национальной группы, или чем выше сфера культурного творчества, чем ближе оно захватывает проблемы общества и личности, тем тяжелее и невыносимее становятся тиски бюрокра- тизма. Не может быть, в самом деле, и речи о своеобразии национальных культур, когда одна и та же дирижерская палочка, вернее, одна и та же полицейская палка, берется регулировать все умственные отправления всех народов Союза. Украинские, белорусские, грузинские или тюркские газеты и книги являются только переводами бюрократических императивов на язык со- ответственных национальностей. Под именем образцов народного творчества московская печать ежедневно публикует в русских переводах оды премиро- ванных национальных поэтов в честь вождей, поистине жалкие вирши, кото- рые отличаются друг от друга только степенями бездарности и сервилизма. Великорусская культура, страдающая от режима гауптвахты никак не меньше других, живет главным образом за счет старшего поколения, сложив- шегося еще до революции. Молодежь как бы придавлена чугунной доской. Де- ло идет, таким образом, не о гнете одной национальности над другой, в собственном смысле слова, а о гнете централизованного полицейского аппа- рата над культурным развитием всех наций, начиная с великорусской. Нельзя, однако, не обратить внимания на то, что 90% изданий СССР выходит на русском языке. Правда, если этот процент находится в вопиющем проти- воречии с относительной численностью великорусского населения, то он, пожалуй, более соответствует общему влиянию русской культуры, и по ее самостоятельному весу и по ее роли, как посредницы между отсталыми наро- дами страны и Западом. Не означает ли, при всем том, чрезмерно высокая доля великороссов в издательстве (и не только в нем, конечно) их факти- ческую великодержавную привилегированность за счет других национальнос- тей Союза? Весьма возможно. Но на этот огромной важности вопрос нельзя ответить с необходимой категоричностью, ибо в жизни он решается не столько сотрудничеством, соревнованием и взаимооплодотворением культур, сколько безапеляционным арбитражем бюрократии. А так как резиденцией власти является Кремль, и периферия вынуждена равняться по центру, то бюрократизм неизбежно принимает великодержавный, руссификаторский отте- нок, предоставляя другим национальностям единственное бесспорное культурное право: славить арбитра на своем языке. * * * Официальная доктрина культуры меняется в зависимости от хозяйственных зигзагов и административных соображений; но при всех своих поворотах она сохраняет характер абсолютной категоричности. Одновременно с теорией "социализма в отдельной стране" получила официальное признание бывшая до того времени в загоне теория "пролетарской культуры". Противники этой теории ссылались на то, что режим пролетарской диктатуры имеет строго переходный характер; что, в отличие от буржуазии, пролетариат не собира- ется господствовать в течение ряда исторических эпох; что задача настоя- щего поколения нового правящего класса сводится прежде всего к ассимиля- ции всего ценного в буржуазной культуре; что чем больше пролетариат ос- тается пролетариатом, т.е. несет на себе следы вчерашнего угнетения, тем меньше он способен подняться над историческим наследством прошлого; что возможности нового творчества станут по настоящему раскрываться лишь по мере того, как пролетариат будет растворяться в социалистическом общест- ве. Все это значит, другими словами, что на смену буржуазной культуре должна прийти социалистическая, а не пролетарская. В полемике против теории лабораторного "пролетарского искусства" ав- тор этих строк писал: "Культура питается соками хозяйства, и нужен мате- риальный избыток, чтобы культура росла, усложнялась и утончалась". Даже самое успешное разрешение элементарных экономических задач "ни в коем случае не означало бы еще полной победы нового исторического принципа: социализма. Только движение вперед, на всенародной основе, научной мысли и развитие нового искусства знаменовали бы, что историческое зерно не только проросло стеблем, но и дало цветок. В этом смысле развитие ис- кусства есть высшая проверка жизненности и значительности каждой эпохи". Эта точка зрения, еще накануне господствовавшая, внезапно провозглашена была в официальной декларации "капитулянтской", продиктованной "невери- ем" в творческие силы пролетариата. Открывался период Сталина - Бухари- на, из которых второй издавна выступал глашатаем "пролетарской культу- ры"<,> а первый вообще никогда не задумывался над этими вопросами. Оба они считали, во всяком случае, что движение к социализму будет совер- шаться "черепашьим шагом", и что у пролетариата окажутся в распоряжении десятки лет для создания своей собственной культуры. Что касается харак- тера ее, то идеи теоретиков были так же смутны, как и непритязательны. Бурные годы первой пятилетки опрокинули черепашью перспективу. Страна уже в 1931 году, накануне жесточайшего голода, "вступила в социализм". Прежде, таким образом, чем официально покровительствуемые писатели, ар- тисты и художники успели создать пролетарское искусство, или хотя бы первые значительные его образцы, правительство возвестило, что пролета- риат растворился в бесклассовом обществе. Оставалось примириться с тем фактом, что для создания пролетарской культуры у пролетариата не оказа- лось самого необходимого условия: времени. Вчерашняя концепция немедлен- но предается забвению: в порядок дня ставится сразу "социалистическая культура". Выше мы уже познакомились отчасти с ее содержанием. Духовное творчество требует свободы. Самый замысел коммунизма: подчи- нить природу технике, а технику - плану и заставить сырую материю давать без отказу все, что нужно человеку, и далеко сверх того, имеет своей высшей целью: освободить окончательно и раз навсегда творческие силы че- ловека от всяких тисков, ограничений и унижающих зависимостей. Личные отношения, наука, искусство не будут знать никакого извне навязанного "плана", ни даже тени принуждения. В какой мере духовное творчество бу- дет индивидуальным или коллективным, будет целиком зависеть от самих творцов. Другое дело - переходный режим. Диктатура отражает прошлое вар- варство, а не будущую культуру. Она налагает по необходимости суровые ограничения на все виды деятельности, в том числе и на духовное твор- чество. Программа революции с самого начала видела в этих ограничениях временное зло и обязывалась, по мере упрочения нового режима, устранять одно за другим все стеснения свободы. Во всяком случае и в наиболее го- рячие годы гражданской войны вождям революции было ясно, что прави- тельство может, руководясь политическими соображениями, ограничивать свободу творчества, но ни в каком случае не претендовать на роль коман- дира в области науки, литературы и искусства. При довольно "консерватив- ных" личных художественных вкусах, Ленин политически оставался в высшей степени осторожен в вопросах искусства, охотно ссылаясь на свою некомпе- тентность. Покровительство Луначарского, народного комиссара просвещения и искуств, всяким видам модернизма нередко смущало Ленина, но он ограни- чивался ироническими замечаниями в частных беседах и оставался крайне далек от мысли превратить свои литературные вкусы в закон. В 1924 г., уже на пороге нового периода, автор этой книги так формулировал отноше- ние государства к различным художественным группировкам и течениям: "ставя над всеми ими категорический критерий: за революцию или против революции, - предоставлять им в области художественного самоопределения полную свободу". Когда диктатура имела горячую массовую базу под собою и перспективу мирового переворота пред собою, она не боялась опытов, исканий, борьбы школ, ибо понимала, что только на этом пути может быть подготовлена но- вая культурная эпоха. Народные толщи еще трепетали всеми фибрами и дума- ли вслух впервые за тысячу лет. Все лучшие молодые силы искусства были захвачены за живое. В те первые годы, богатые надеждами и отвагой, соз- даны были не только наиболее цельные образцы социалистического законода- тельства, но и лучшие произведения революционной литературы. К тому же времени относится, кстати сказать, и создание замечательных советских фильмов, которые, при бедности технических средств, поразили воображение всего мира свежестью и напряженностью подхода к действительности. В процессе борьбы против партийной оппозиции, литературные школы ока- зались одна за другой задушены. Дело шло, впрочем, не об одной литерату- ре. Во всех областях идеологии производилось опустошение, тем более ре- шительно, что на большую половину бессознательное. Нынешний правящий слой считает себя призванным не только политически контролировать духов- ное творчество, но и предписывать ему пути развития. Безапеляционное ко- мандование распространяется в одинаковой мере на концентрационные лаге- ри, агрономию и музыку. Центральный орган партии печатает анонимные ди- рективные статьи, имеющие характер военных приказов, по архитектуре, ли- тературе, драматическому искусству, балету, не говоря уже о философии, естествознании и истории.
в начало наверх
Бюрократия суеверно боится того, что не служит ей непосредственно, как и того, что ей непонятно. Когда она требует связи между естествозна- нием и производством, она - в широких масштабах - права; но когда она повелевает, чтобы исследователи ставили себе только непосредственные практические цели, она грозит закупорить наиболее ценные источники твор- чества, в том числе - и тех практических открытий, которые чаще всего появляются на непредвиденных путях. Наученные горьким опытом естествен- ники, математики, филологи, военные теоретики избегают широких обобщений - из страха, что какой-нибудь "красный профессор", чаще всего невежест- венный карьерист, грозно одернет новатора притянутой за волосы цитатой из Ленина и даже из Сталина. Отстаивать в таких случаях свою мысль и свое научное достоинство значит наверняка навлечь на себя репрессии. Но неизмеримо хуже обстоит дело в области общественных наук. Эконо- мисты, историки, даже статистики, не говоря уже о журналистах, больше всего озабочены тем, как бы хоть косвенно не попасть в противоречие с сегодняшним зигзагом официального курса. О советском хозяйстве, о внут- ренней и внешней политике можно писать не иначе, как прикрывши тыл и фланги банальностями из речей "вождя" и поставив себе заранее задачей доказать, что все идет именно так, как должно идти, и даже лучше того. Хотя стопроцентный конформизм и освобождает от житейских неприятностей, зато он влечет за собою самую тяжкую из кар: бесплодие. Несмотря на то, что формально марксизм является в СССР государствен- ной доктриной, за последние 12 лет не появилось ни одного марксистского исследования - ни по экономике, ни по социологии, ни по истории, ни по философии, - которое заслуживало бы внимания или перевода на иностранные языки. Марксистская продукция не выходит за пределы схоластических ком- пиляций, которые пересказывают одни и те же зар<а>нее одобренные мысли и перетасовывают старые цитаты, сообразно потребностям административной кон<ъ>юнктуры. В миллионах экземпляров распространяются по государствен- ным каналам никому не нужные книги и брошюры, сработанные при помощи клейстера, лести и других липких веществ. Марксисты, которые могли бы сказать что-либо ценное и самостоятельное, сидят под замком или вынужде- ны молчать. И это несмотря на то, что эволюция общественных форм выдви- гает на каждом шагу грандиозные научные проблемы! Поругано и растоптано то, без чего нет теоретической работы: добросо- вестность. Даже пояснительные замечания к сочинениям Ленина подвергаются в каждом новом издании радикальной переработке под углом зрения личных интересов правящего штаба, - возвеличения "вождей", очернения противни- ков, заметания следов. То же относится к учебникам по истории партии и революции. Факты искажаются, документы скрываются или, наоборот, фабри- куются, репутации создаются или разрушаются. Простое сопоставление пос- ледовательных вариантов одной и той же книги за последние 12 лет позво- ляет безошибочно проследить процесс вырождения мысли и совести правящего слоя. Не менее губительно действует "тоталитарный" режим на художественную литературу. Борьба направлений и школ сменилась истолкованием воли вож- дей. Для всех группировок создана общая принудительная организация, сво- его рода концентрационный лагерь художественного слова. В классики воз- ведены посредственные, но благонамеренные повествователи, как Серафимо- вич или Гладков. Даровитых писателей, которые не умеют достаточно наси- ловать себя, преследует по пятам свора наставников, вооруженных беззас- тенчивостью и дюжиной цитат. Выдающиеся художники либо кончают самоу- бийством, либо ищут материала в глуби времен, либо умолкают. Честные и талантливые книги появляются как бы случайно, вырываясь откуда-то из под спуда, и имеют характер художественной контрабанды. Жизнь советского искуства - своеобразный мартиролог. После директив- ной статьи "Правды" против "формализма" начинается эпидемия унизительных покаяний писателей, художников, режиссеров и даже оперных певиц. Все на- перерыв отрекаются от собственных прошлых грехов, - на всякий случай, - воздерживаясь, однако, от более точного определения формализма, чтоб не попасть впросак. В конце концов власть вынуждена новым приказом приоста- новить слишком обильный поток покаяний. Перестраиваются в несколько не- дель литературные оценки, переделываются учебники, переименовываются улицы и воздвигаются памятники в зависимости от похвального замечания Сталина о поэте Маяковском. Впечатления высоких посетителей от новой оперы немедленно превращаются в музыкальную директиву для композиторов. Секретарь комсомола говорит на совещании писателей: "указания товарища Сталина являются законом для всех", - и все аплодируют, хотя некоторые, вероятно, и сгорают со стыда. Как бы в довершение издевательства над ли- тературой Сталин, который не умеет правильно построить русской фразы, объявлен классиком в области стиля. Есть нечто глубоко трагическое в этой византийщине и полицейщине, несмотря на непроизвольный комизм от- дельных ее проявлений! Официальная формула гласит: культура должна быть социалистической по содержанию, национальной по форме. Однако, насчет содержания социалисти- ческой культуры возможны только более или менее счастливые гипотезы. Пе- ресадить ее на недостаточный экономический базис не дано никому. Искуст- во в неизмеримо меньшей степени, чем наука, способно предвосхищать буду- щее. Во всяком случае, такие рецепты, как: "изображать строительство бу- дущего", "показывать путь к социализму", "переделывать человека", спо- собны дать творческому воображению не многим больше, чем прейскурант на- пильников или расписание железных дорог. Национальная форма искуства отождествляется с его общедоступностью. "Что не нужно народу, - диктует художникам Правда - то не может и иметь эстетического значения". Эта старонародническая формула, снимающая зада- чу художественного воспитания масс, получает тем более реакционный ха- рактер, что право решать, какое искуство нужно народу и какое не нужно, остается за бюрократией: она печатает книги по собственному выбору, она же принудительно продает их, не предоставляя никакого выбора читателю. В конце концов дело сводится для нее к тому, чтоб искуство усвоило себе ее интересы и нашло для них такие формы, которые сделали бы бюрократию привлекательной для народных масс. Тщетно! Никакая литература не разрешит этой задачи. Сами руководители оказываются вынуждены признать, что "ни первая, ни вторая пятилетка не дали пока новой литературной волны, которая перекрыла бы первую волну, вынесенную из Октября". Это очень мягко сказано. На самом деле, несмотря на отдельные исключения, в истории художественного творчества эпоха Тер- мидора войдет преимущественно как "эпоха" бездарностей, лауреатов и про- лаз! Глава 8: ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА И АРМИЯ От мировой революции - к status quo. Внешняя политика всегда и везде - продолжение внутренней, ибо ведется тем же господствующим классом и преследует те же исторические задачи. Перерождение правящего слоя в СССР не могло не сопровождаться соот- ветственным изменением целей и методов советской дипломатии. Уже "тео- рия" социализма в отдельной стране, впервые возвещенная осенью 1924 го- да, знаменовала стремление освободить советскую внешнюю политику от программы международной революции. Бюрократия, однако, и не подумала ликвидировать при этом свою связь с Коминтерном, ибо это неминуемо прев- ратило бы его в оппозиционную международную организацию с вытекающими отсюда неблагоприятными последствиями для соотношения сил внутри СССР. Наоборот, чем меньше политика Кремля сохраняла свой былой интернациона- лизм, тем крепче правящая верхушка сжимала в своих руках руль Коминтер- на. Под старым именем он должен был отныне служить новым целям. Для но- вых целей понадобились, однако, новые люди. С осени 1923 г. история Ко- минтерна есть история полного обновления его московского штаба и штабов всех национальных секций путем серии дворцовых переворотов, чисток свер- ху, исключений и пр. В настоящее время Коминтерн представляет собою со- вершенно покорный и всегда готовый к любому зигзагу аппарат на службе советской внешней политики. Бюрократия не только порвала с прошлым, но и лишилась способности по- нимать его важнейшие уроки. Главный из них тот, что советская власть не могла бы устоять и двенадцати месяцев без прямой помощи мирового, осо- бенно европейского пролетариата и без революционного движения колони- альных народов. Свое наступление на Советскую Россию австро-германская военщина не довела до конца только потому, что уже чувствовала за своей спиной горячее дыхание революции. Через каких-нибудь три-четверти года восстания в Германии и Австро-Венгрии положили конец Брест-литовскому мирному договору. Восстание французских военных моряков в Черном море, в апреле 1919 г. заставило правительство Третьей республики отказаться от развития военных операций на советском юге. Великобританское прави- тельство сняло в сентябре 1919 г. свои экспедиционные войска с советско- го Севера под прямым давлением своих рабочих. После отступления Красной армии из-под Варшавы в 1920 г. только мощная волна революционных протес- тов помешала Антанте прийти на помощь Польше, чтоб разгромить советы. Руки лорда Курзона, предъявившего в 1923 г. грозный ультиматум Москве, оказались в решающий момент связаны сопротивлением британских рабочих организаций. Эти яркие эпизоды не стоят особняком; они полностью окраши- вают собою первый наиболее трудный период существования советов: хоть революция за пределами России и не победила нигде, однако надежды на нее вовсе не оказались тщетными. Советское правительство заключило уже в те годы ряд договоров с бур- жуазными правительствами: Брест-литовский мир в марте 1918 г.; договор с Эстонией в феврале 1920 г.; Рижский мир с Польшей в октябре 1920 г.; Раппальский договор с Германией в апреле 1922 г. и другие, менее значи- тельные дипломатические соглашения. Ни советскому правительству в целом, ни кому-либо из его членов в отдельности не могло бы, однако, прийти в голову изображать своих буржуазных контрагентов, как "друзей мира", и еще менее - приглашать коммунистические партии Германии, Польши или Эс- тонии поддерживать своим голосованием буржуазные правительства, заклю- чившие эти договора. Между тем именно этот вопрос имеет решающее значе- ние для революционного воспитания масс. Советы не могли не подписать Брест-литовского мира, как истощенные в конец стачечники не могут не подписать самых жестких условий капиталиста; но голосование за этот мир германской социал-демократии, в лицемерной форме "воздержания", клейми- лось большевиками, как поддержка насилия и насильников. Хотя раппальское соглашение с демократической Германией было, через четыре года, заключе- но на началах формального "равноправия" сторон, однако, если бы немецкая коммунистическая партия вздумала, по этому поводу, выразить доверие дип- ломатии своей страны, она была бы немедленно исключена из Интернациона- ла. Основная линия международной политики советов покоилась на том, что те или другие торговые, дипломатические или военные сделки советского государства с империалистами, неизбежные сами по себе, не должны ни в каком случае ограничивать или смягчать борьбу пролетариата соответствен- ных капиталистических стран, ибо в последнем счете спасение самого рабо- чего государства будет обеспечено только развитием мировой революции. Когда Чичерин во время подготовки к генуэзской конференции предложил, в угоду "общественному мнению" Америки, внести в советскую конституцию "демократические" изменения, Ленин в официальном письме от 23 января 1922 г. настойчиво рекомендовал немедленно отправить Чичерина в санато- рию. Если б кто-нибудь осмелился в те дни предложить купить благораспо- ложение "демократического" империализма присоединением, скажем, к пусто- му и фальшивому пакту Келлога или смягчением политики Коминтерна, Ленин, с своей стороны, предложил бы, несомненно, посадить новатора в сумасшед- ший дом, - и вряд ли встретил бы оппозицию в Политбюро. С особенной непримиримостью относилось тогдашнее руководство ко вся- кого рода пацифистским иллюзиям - в отношении Лиги Наций, коллективной безопасности, третейских судов, разоружения и пр., - видя в них только средство убаюкиванья рабочих масс, чтоб тем вернее захватить их врасплох в момент взрыва новой войны. В выработанной Лениным и принятой на съезде 1919 года программе партии находим по этому поводу следующие недвусмыс- ленные строки: "Растущий натиск со стороны пролетариата и особенно его
в начало наверх
победы в отдельных странах усиливают сопротивление эксплуататоров и вы- зывают с их стороны создание новых форм международного объединения капи- талистов (Лига Наций и т.п.), которые, организуя в мировом масштабе сис- тематическую эксплуатацию всех народов земли, ближайшие свои усилия нап- равляют на непосредственное подавление революционных движений пролетари- ата всех стран. Все это с неизбежностью приводит к сочетанию гражданской войны внутри отдельных государств с революционными войнами как обороняю- щихся пролетарских стран, так и угнетаемых народов против ига империа- листских держав. При этих условиях лозунги пацифизма, международного ра- зоружения при капитализме, третейских судов и т.п. являются не только реакционной утопией, но и прямым обманом трудящихся, направленным к ра- зоружению пролетариата и отвлечению его от задачи разоружения эксплуата- торов". Эти строки большевистской программы заключают в себе данную за- ранее и притом поистине бичующую оценку нынешней советской внешней поли- тики, как и политики Коминтерна, со всеми их пацифистскими "друзьями" во всех частях света. После периода интервенций и блокады экономическое и военное давление капиталистического мира на Советский Союз оказалось, правда, значительно слабее, чем можно было опасаться. Европа стояла еще под знаком прошлой, а не будущей войны. Потом нагрянул небывалый мировой экономический кри- зис, ввергший в прострацию правящие классы всего мира. Только благодаря этому Советский Союз мог безнаказанно пройти через испытания первой пя- тилетки, когда страна снова стала ареной гражданской войны, голода и эпидемий. Первые годы второй пятилетки, принесшие явное улучшение внут- реннего состояния СССР, совпали с началом экономического оживления в ка- питалистическом мире, новым приливом надежд, аппетитов, нетер<п>ения и военных вооружений. Опасность комбинированного нападения на СССР только потому принимает на наших глазах осязательные формы, что страна советов все еще изолирована; что на значительном своем протяжении "одна шестая часть земного шара" представляет царство первобытной отсталости; что производительность труда, несмотря на национализацию средств произ- водства, еще гораздо ниже, чем в капиталистических странах; наконец, - и это сейчас важнее всего, - что главные отряды мирового пролетариата раз- биты, неуверены в себе и лишены надежного руководства. Так, Октябрьская революция, в которой вожди ее видели только вступление к мировой револю- ции, но которая ходом вещей получила на время самодовлеющее значение, обнаруживает на новой исторической ступени свою глубокую зависимость от мирового развития. Снова становится очевидно, что исторический вопрос: кто - кого? не может быть разрешен в национальных рамках; что внутренние успехи или неудачи лишь подготовляют более или менее благоприятные усло- вия для его разрешения на мировой арене. Советская бюрократия, надо отдать ей эту справедливость, приобрела огромный опыт управления людскими массами: их убаюкиванья, их разделения и обессиления, их прямого обмана - с целью неограниченного властвования над ними. Но именно по этой самой причине она утратила всякие следы спо- собности революционного воспитания масс. Задушив самостоятельность и инициативу народных низов у себя дома, она и на мировой арене естествен- но уже не может пробуждать критическую мысль и революционную отвагу. К тому же, как правящий и привилегированный слой, она неизмеримо более це- нит на Западе помощь и дружбу родственных ей по социальному типу буржу- азных радикалов, реформистских парламентариев, профсоюзных бюрократов, чем отделенных от нее социальной пропастью рядовых рабочих. Здесь не место для истории упадка и вырождения Третьего Интернационала, - вопрос, которому автор посвятил ряд самостоятельных исследований, опубликованных почти на всех языках цивилизованного мира. Факт таков, что, в качестве руководительницы Коминтерна, национально-ограниченная и консервативная, невежественная и безответственная советская бюрократия не принесла миро- вому рабочему движению ничего, кроме бедствий. Как бы в виде историчес- кого воздаяния, нынешнее международное положение СССР определяется в го- раздо большей степени последствиями поражений мирового пролетариата, чем успехами изолированного социалистического строительства. Достаточно на- помнить, что разгром китайской революции 1925-1927 г.г., развязавший ру- ки японскому милитаризму на Востоке, и разгром германского пролетариата, приведший к торжеству Гитлера и бешеному росту германского милитаризма, являются в одинаковой мере плодами политики Коминтерна. Предав мировую революцию, но чувствуя себя преданной ею, термидори- анская бюрократия главные свои усилия направила на то, чтоб "нейтрализо- вать" буржуазию. Для этого надо было казаться умеренной, солидной, под- линной опорой порядка. Но чтоб долго и с успехом казаться чем-либо, надо стать им на деле. Об этом позаботилась органическая эволюция правящего слоя. Так, отступая постепенно перед последствиями собственных ошибок, бюрократия пришла к мысли застраховать неприкосновенность СССР путем включения его в систему европейско-азиатского статус-кво. Что может быть, в самом деле, лучше вечного пакта о взаимном ненападении между со- циализмом и капитализмом? Нынешняя официальная формула внешней политики, широко рекламированная не только советской дипломатией, которой позволи- тельно говорить на условном языке своей професии, но и Коминтерном, ко- торому полагается говорить на языке революции, гласит: "Ни пяди чужой земли не хотим, но не уступим ни вершка и своей земли". Как будто дело идет о простом столкновении из-за кусков земли, а не о мировой борьбе двух непримиримых социальных систем! Когда СССР счел более благоразумным уступить Японии Восточно-китайс- кую железную дорогу, этот акт слабости, подготовленный крушением китайс- кой революции, воспевался, как проявление уверенной в себе силы на служ- бе мира. На самом деле, сдавая врагу крайне важную стратегическую ма- гистраль, советское правительство облегчило Японии ее дальнейшие захваты в северном Китае и ее нынешние покушения на Монголию. Вынужденная жертва означала не "нейтрализацию" опасности, а, в лучшем случае, короткую отс- рочку, чрезвычайно разжигая в то время аппетиты правящей военной клики в Токио. Вопрос о Монголии есть уже вопрос о ближайших стратегических позициях Японии в войне против СССР. Советское правительство увидело себя на этот раз вынужденным открыто заявить, что на вторжение японских войск в Мон- голию ответит войною. Между тем дело не идет здесь непосредственно о за- щите "своей земли": Монголия - независимое государство. Пассивной охраны советских границ казалось достаточно в тот период, когда никто им серьезно не угрожал. Действительный метод обороны СССР состоит в том, чтоб ослаблять позиции империализма и усиливать позиции пролетариата и колониальных народов во всем мире. Невыгодное соотношение сил может зас- тавить уступить много "пядей" земли, как это было в момент Брест-литовс- кого мира, затем Рижского мира, наконец, в случае с уступкой Восточ- но-китайской дороги. В то же время борьба за благоприятное изменение со- отношения мировых сил налагает на рабочее государство постоянную обязан- ность приходить на помощь освободительным движениям в других странах. Но именно эта основная задача находится в непримиримом противоречии с кон- сервативной политикой статус-кво. Лига Наций и Коминтерн. Вызванное победой германского национал-социализма сближение, <а> за- тем и прямое военное соглашение с Францией, главной охранительницей ста- тус-кво, дает Франции несравненно больше выгод, чем Советам. Обязанность военной помощи со стороны СССР имеет, согласно договору, безусловный ха- рактер; наоборот, помощь со стороны Франции обусловлена предварительным согласием Англии и Италии, что открывает неограниченное поле для враж- дебных СССР махинаций. События, связанные с Рейнской зоной показали, что при более реалистической оценке положения и при большей выдержке Москва могла добиться от Франции более серьезных гарантий, поскольку договоры вообще могут считаться "гарантиями" в эпоху резких поворотов обстановки, постоянных дипломатических кризисов, сближений и разрывов. Но уже не в первый раз обнаруживается, что советская бюрократия проявляет гораздо более твердости в борьбе с передовыми рабочими собственной страны, чем в переговорах с буржуазными дипломатами. Нельзя придавать серьезного значения утверждениям, будто помощь со стороны СССР мало действительна в виду отсутствия у него общей границы с Германией. В случае нападения Германии на СССР необходимая общая граница будет, очевидно, найдена нападающей стороной. В случае нападения Герма- нии на Австрию, Чехословакию, Францию, Польша не сможет оставаться нейт- ральной ни одного дня: признав свои союзные обязательства по отношении к Франции, она неизбежно откроет дорогу для Красной армии; наоборот, пор- вав союзный договор, она станет немедленно помощницей Германии; в этом последнем случае "общую границу" найдет без труда СССР. Сверх того морс- кие и воздушные "границы" сыграют в будущей войне не меньшую роль, чем сухопутные. Вхождение СССР в Лигу Наций, изображенное перед собственным населени- ем, при помощи достойной Геббельса режиссуры, как триумф социализма и результат "давления" мирового пролетариата, оказалось, на самом деле, приемлемо для буржуазии лишь в результате крайнего ослабления революци- онной опасности, и явилось не победой СССР, а капитуляцией термидорианс- кой бюрократии перед насквозь скомпрометированным женевским учреждением, которое, по знакомым уже нам словам программы, "ближайшие свои усилия направляет на подавление революционных движений". Что же изменилось столь радикально с того времени, когда принималась хартия большевизма: природа Лиги Наций? функция пацифизма в капиталистическом обществе? или же - политика советов? Поставить этот вопрос значит тем самым ответить на него. Опыт успел скоро показать, что участие в Лиге, ничего не прибавляя к тем практическим выгодам, какие можно было получить путем соглашений с отдельными буржуазными государствами, налагает в то же время серьезные ограничения и обязательства, которые именно СССР выполняет наиболее пе- дантично - в интересах своего еще свежего консервативного престижа. Не- обходимость приспособляться внутри Лиги не только к Франции, но и к ее союзникам, вынудила советскую дипломатию занять крайне двусмысленную по- зицию в итало-абиссинском конфликте. В то время, как Литвинов, который в Женеве был лишь тенью Лаваля, выражал благодарность дипломатам Франции и Англии за их усилия "в пользу мира", столь благополучно закончившиеся разгромом Абиссинии, кавказская нефть продолжала питать итальянский флот. Если можно еще понять, что московское правительство уклонялось от открытого нарушения торгового договора, то профессиональные союзы во всяком случае не обязаны были считаться с обязательствами комиссариата внешней торговли. Фактическая приостановка экспорта в Италию решением советских профессиональных союзов вызвала бы несомненно мировое движение бойкота, неизмеримо более действительное, чем вероломные "санкции", за- ранее отмеренные дипломатами и юристами, по соглашению с Муссолини. Ес- ли, однако, советские союзы, в отличие от 1926 г., когда они открыто со- бирали миллионы рублей на стачку британских углекопов, не ударили на этот раз пальцем о палец, то только потому, что подобная инициатива была запрещена им правящей бюрократией, главным образом, в угоду Франции. Между тем в предстоящей мировой войне никакие военные союзы не возместят СССР утраченного доверия со стороны колониальных народов, как и вообще трудящихся масс. Неужели же этого не понимают в Кремле? "Основная цель германского фа- шизма - отвечает нам советский официоз - состояла в изоляции СССР... Ну и что-ж? СССР имеет теперь больше друзей в мире, чем когда бы то ни бы- ло". (Известия, 17 сентября 1935 г.). Итальянский пролетариат в цепях фашизма; китайская революция разгромлена и Япония хозяйничает в Китае; германский пролетариат настолько раздавлен, что плебисциты Гитлера не встречают никакого сопротивления; по рукам и по ногам связан пролетариат Австрии; революционные партии на Балканах попраны; во Франции и Испании рабочие идут в хвосте радикальной буржуазии. Несмотря на все это, со- ветское правительство, со времени вступления в Лигу Наций, "имеет больше друзей в мире, чем когда бы то ни было". Эта фантастическая, на первый взгляд, похвальба получает свой вполне реальный смысл, если отнести ее не к рабочему государству, а к его правящему слою. Ведь как раз жестокие поражения мирового пролетариата позволили советской бюрократии узурпиро- вать власть в собственной стране и снискать большее или меньшее благо- расположение "общественного мнения" в капиталистических странах. Чем меньше Коминтерн способен угрожать позициям капитала, тем политически кредитоспособнее кремлевское правительство в глазах французской, чехос-
в начало наверх
ловацкой и иной буржуазии. Так сила бюрократии, внутренняя и международ- ная, оказывается обратно пропорциональной силе СССР, как социалистичес- кого государства и опорной базы пролетарской революции. Однако, это только одна сторона медали; есть и другая. Ллойд Джордж, в скачках и сенсациях которого нередки проблески острой проницательности, предостерегал в ноябре 1934 г. Палату Общин против осуждения фашистской Германии, которая, по словам его, призвана стать наиболее надежным оплотом против коммунизма в Европе. "Мы еще будем ее приветствовать, как нашего друга". Многозначительные слова! Полу-покро- вительственные, полу-иронические похвалы со стороны мировой буржуазии по адресу Кремля ни в малейшей мере не являются сами по себе гарантией мира или хотя бы простым смягчением военной опасности. Эволюция советской б<ю>рократии интересует мировую буржуазию, в последнем счете, под углом зрения возможных изменений форм собственности. Наполеон I, радикально покончивший с традициями якобинизма, надевший корону и восстановивший католический культ, оставался, тем не менее, предметом ненависти всей правящей полуфеодальной Европы, поскольку продолжал охранять созданную революцией новую собственность. До тех пор, пока не снята монополия внешней торговли и не восстановлены права капитала, СССР, несмотря на все заслуги своего правящего слоя, остается в глазах буржуазии всего ми- ра непримиримым врагом, а германский национал-социализм - если не сегод- няшним, то завтрашним другом. Уже во время переговоров Барту и Лаваля с Москвой крупная французская буржуазия, несмотря на остроту опасности со стороны Гитлера и на крутой поворот французской коммунистической партии к патриотизму, упорно не хотела ставить свою ставку на советскую карту. Подписавшего договор с СССР Лаваля обвиняли слева в том, что он, запуги- вая Берлин Москвой, ищет на самом деле сближения с Берлином и Римом про- тив Москвы. Эта оценка может быть несколько упреждает события, но никак не находится в противоречии с их естественным развитием. Как бы, однако, ни оценивать выгоды и невыгоды франко-советского пак- та, ни один серьезный революционный политик не станет отрицать права со- ветского государства искать дополнительной опоры для своей неприкосно- венности во временном соглашении с тем или иным империализмом. Надо только ясно и открыто указывать массам место такого частного, тактичес- кого соглашения в общей системе исторических сил. Чтоб использовать, в частности, антагонизм между Францией и Германией, нет ни малейшей надоб- ности идеализировать буржуазного союзника или ту комбинацию империалис- тов, которая временно прикрывается ширмой Лиги Наций. Между тем не только советская дипломатия, но, по следам ее, и Коминтерн систематичес- ки перекрашивают эпизодических союзников Москвы в "друзей мира", обманы- вают рабочих лозунгами "коллективной безопасности" и "разоружения" и тем превращаются на деле в политическую агентуру империалистов перед рабочи- ми массами. Пресловутое интервью, данное Сталиным председателю Скриппс-Говард Ньюспейперс Рой Говарду 1-го марта 1936 г., представляет собою неоцени- мый документ для характеристики бюрократической слепоты в больших вопро- сах мировой политики и той фальши, какая установилась между вождями СССР и мировым рабочим движением. На вопрос: неизбежна ли война? Сталин отве- чает: "я считаю, позиции друзей мира укрепляются; друзья мира могут ра- ботать открыто, они опираются на мощь общественного мнения, в их распо- ряжении такие инструменты, как, например, Лига Наций". В этих словах нет ни грана реализма. Буржуазные государства вовсе не делятся на "друзей" и "врагов" мира, тем более, что "мира", как такового, вообще не существу- ет. Каждая империалистская страна заинтересована в сохранении своего ми- ра, и заинтересована тем острее, чем невыносимее этот мир для ее против- ников. Общая для Сталина, Болдуина, Леона Блюма и пр. формула: "мир был бы действительно огражден, еслиб все государства сплотились в Лиге на его защиту", означает лишь, что мир был бы обеспечен, если б не сущест- вовало причин для его нарушения. Мысль, пожалуй, правильная, но не очень содержательная. Великие державы, которые не входят в Лигу, как Соединен- ные Штаты, ценят очевидно развязанные руки выше, чем абстракцию "мира". Для чего именно им нужна свобода рук, они в свое время покажут. Те госу- дарства, которые уходят из Лиги, как Япония и Германия, или временно "отлучаются" из нее, как Италия, тоже имеют на то достаточные матери- альные причины. Их разрыв с Лигой изменяет лишь дипломатическую форму антагонизмов, но не их природу и не природу самой Лиги. Те праведники, которые клянутся в неизменной верности Лиге, ставят себе задачей тем ре- шительнее использовать ее для поддерживания своего мира. Но и между ними нет согласия. Англия вполне готова продлить мирный период - за счет ин- тересов Франции в Европе или в Африке. Франция, в свою очередь, готова пожертвовать безопасностью британских морских путей - за поддержку Ита- лии. Но для защиты собственных интересов каждая из них готова прибегнуть к войне, разумеется, к самой справедливой из всех войн. Наконец, мелкие государства, которые, за неимением лучшего, ищут укрытия под сенью Лиги, окажутся в конце концов не на стороне "мира", а на стороне более сильной группировки в войне. Лига на охране статус-кво - не организация "мира", а организация на- силия империалистского меньшинства над подавляющим большинством челове- чества. Этот "порядок" может поддерживаться лишь при помощи постоянных войн, малых и больших, сегодня - в колониях, завтра - между метрополия- ми. Империалистская верность статус-кво имеет всегда условный, временный и ограниченный характер. Италия выступала вчера за статус-кво в Европе, но не в Африке; какова будет завтра ее политика в Европе, никому неиз- вестно. Но уже изменение границ в Африке немедленно отражается в Европе. Гитлер отважился ввести войска в Рейнскую зону только потому, что Муссо- лини вторгся в Абиссинию. Трудно причислить Италию к "друзьям" мира. Между тем Франция дружбой с Италией дорожит неизмеримо больше, чем друж- бой с Советским Союзом. Англия, с своей стороны, ищет дружбы Германии. Группировки меняются; аппетиты остаются. Задача так называемых сторонни- ков статус-кво состоит, по существу, в том, чтоб найти в Лиге наиболее благоприятную комбинацию сил и наиболее выгодное прикрытие для подготов- ки будущей войны. Кто и как начнет ее, зависит от обстоятельств второго порядка. Но кто-нибудь должен будет начать, ибо статус-кво есть погреб взрывных веществ. Программа "разоружения", при сохранении империалистских антагонизмов, есть вреднейшая из фикций. Даже если б она оказалась осуществленной пу- тем общего соглашения, - допущение явно фантастическое! - это ни в каком случае не могло бы предупредить новой войны. Империалисты воюют не пото- му, что есть оружие; наоборот, они куют оружие, когда им нужно воевать. Возможность нового, притом очень быстрого вооружения заложена в совре- менной технике. При всех и всяких соглашениях, ограничениях и "разоруже- ниях" арсеналы, военные заводы, лаборатории, капиталистическая индустрия в целом сохраняют свою силу. Так, обезоруженная под тщательным контролем победителей Германия (единственная, кстати сказать, реальная форма "ра- зоружения"!), снова становится, благодаря своей мощной индустрии, цита- делью европейского милитаризма. Она собирается, в свою очередь, "разору- жать" кое-кого из своих соседей. Идея так называемого "прогрессивного разоружения" означает лишь попытку сокращения непосильных военных расхо- дов в мирное время: вопрос кассы, а не миролюбия. Но и эта задача оказы- вается неосуществимой. Вследствие различий географического положения, экономического могущества и колониальной насыщенности любые нормы разо- ружения должны были бы изменить соотношение сил к выгоде для одних и к невыгоде для других. Отсюда бесплодность женевских попыток. Почти двад- цать лет переговоров и разговоров оставляет далеко позади все, что виде- но было в этой области до сих пор. Строить революционную политику проле- тариата на программе разоружения значит строить ее даже не на песке, а на дымовой завесе милитаризма. Удушение классовой борьбы в интересах беспрепятственного хода импери- алистской бойни, можно обеспечить только через посредство вождей массо- вых рабочих организаций. Лозунги, под которыми эта задача разрешалась в 1914 году: "последняя война", "война против прусского милитаризма", "война за демократию" слишком скомпрометированы историей д<в>ух послед- них десятилетий. "Коллективная безопасность" и "всеобщее разоружение" пришли им на смену. Под видом поддержки Лиги Наций вожди рабочих органи- заций Европы подготовляют новое издание "священного единения", не менее необходимого для войны, чем танки, авиация и "запрещенные" удушливые га- зы. Третий Интернационал родился из возмущенного протеста против соци- ал-патриотизма. Но революционный заряд, заложенный в него Октябрьской революцией, давно израсходовался. Коминтерн стоит ныне под знаком Лиги Наций, как и Второй Интернационал, только с более свежим запасом циниз- ма. Когда британский социалист сэр Стеффорд Криппс называет Лигу Наций интернациональным объединением громил, что может быть неучтиво, но не так уж несправедливо, "Таймс" иронически спрашивает: "как объяснить в таком случае присоединение к Лиге Наций Советского Союза?" Ответить не легко. Так московская бюрократия приносит ныне могущественную поддержку социал-патриотизму, которому Октябрьская революция нанесла в свое время сокрушительный удар. Рой Говард пытался получить и на этот счет объяснение. Как обстоит дело - спросил он Сталина - с планами и намерениями насчет мировой рево- люции! - "Таких намерений у нас никогда не было". - Но ведь... "Это яв- ляется плодом недоразумения". Говард: "Трагическим недоразумением?" Ста- лин: "Нет, комическим, или, пожалуй, трагикомическим". Мы цитируем дос- ловно. "Какую опасность могут видеть, - продолжал Сталин, - в идеях со- ветских людей окружающие государства, если эти государства действительно крепко сидят в седле?" Ну, а как быть, - мог бы спросить интервьюер, - если они сидят не крепко? Сталин привел еще один успокоительный аргу- мент: "Экспорт революции, это чепуха. Каждая страна, если она этого за- хочет, сама произведет свою революцию, а если не захочет, то революции не будет. Вот например, наша страна, захотела произвести революцию и произвела ее"... Мы цитируем дословно. От теории социализма в отдельной стране совершенно естественен переход к теории революции в отдельной стране. Зачем же в таком случае существует Интернационал? - мог бы спро- сить интервьюер. Но он, очевидно, знал границы законной любознательнос- ти. Успокоительные объяснения Сталина, которые читаются не только капи- талистами, но и рабочими, зияют, однако, прорехами. Прежде чем "наша страна" захотела совершить революцию, мы импортировали идеи марксизма из других стран и пользовались чужим революционным опытом. Мы в течение де- сятилетий имели заграницей свою эмиграцию, которая руководила борьбой в России. Мы получали моральную и материальную помощь от рабочих организа- ций Европы и Америки. После нашей победы мы организовали в 1919 г. Ком- мунистический Интернационал. Мы не раз провозглашали обязанность проле- тариата победившей страны приходить на помощь угнетенным и восстающим классам, притом не только идеями, но, если возможно, и оружием. Мы не ограничивались одними заявлениями. Мы помогли в свое время военной силой рабочим Финляндии, Латвии, Эстонии, Грузии. Мы сделали попытку помочь восстанию польского пролетариата походом Красной Армии на Варшаву. Мы посылали организаторов и командиров на помощь восставшим китайцам. В 1926 г. мы собирали миллионы рублей в пользу британских стачечников. Те- перь все это оказывается недоразумением. Трагическим? Нет, комическим. Недаром же Сталин объявил, что жить в Советском Союзе стало "весело": даже Коммунистический Интернационал из серьезного персонажа превратился в комический. Сталин произвел бы на собеседника более убедительное впечатление, ес- ли б, вместо клеветы на прошлое, открыто противопоставил политику Терми- дора политике Октября. "В глазах Ленина - мог бы он сказать - Лига Наций была машиной для подготовки новой империалистской войны. Мы же видим в ней - инструмент мира. Ленин говорил о неизбежности революционных войн. Мы же считаем экспорт революции - чепухой. Ленин клеймил союз пролетари- ата с империалистской буржуазией, как измену. Мы же изо всех сил толкаем международный пролетариат на этот путь. Ленин бичевал лозунг разоружения при капитализме, как обман трудящихся. Мы же строим на этом лозунге всю политику. Ваше траги-комическое недоразумение, - мог бы закончить Ста- лин, - состоит в том, что вы принимаете нас за продолжателей большевиз- ма, тогда как мы являемся его могильщиками". Красная Армия и ее доктрина. Старого русского солдата, воспитанного в патриархальных условиях де-
в начало наверх
ревенского "мира", отличала больше всего слепая стадность. Суворов, ге- нералиссимус Екатерины II и Павла, был неоспоримым мастером армии кре- постных рабов. Великая французская революция навсегда ликвидировала во- енное искусство старой Европы и царской России. Империя, правда, вписала еще после того в свою историю гигантские территориальные захваты, но по- бед над армиями цивилизованных наций она уже больше не знала. Нужен был ряд внешних поражений и внутренних потрясений, чтоб переплавить в их ог- не национальный характер. Только на новой социальной и психологической основе могла сложиться Красная Армия. Пассивность, стадность и преклоне- ние пред природой сменились в молодых поколениях духом дерзания и культом техники. Рядом с пробуждением личности открылся быстрый рост культурного уровня. Неграмотных новобранцев становится все меньше; из своих рядов Красная Армия не выпускает никого, кто не умел бы читать и писать. В армии и вокруг нее бурно развиваются все виды спорта. Среди рабочих, служащих, учащихся большую популярность приобрел значок отличия за хорошую стрельбу. Лыжи придают воинским частям в зимние месяцы недос- тупную ранее подвижность. В области парашютизма, безмоторного планирова- ния и авиации достигнуты выдающиеся успехи. Арктические полеты, как и полеты в стратосферу - в памяти у всех. Эти вершины характеризуют целую горную цепь достижений. Нет надобности идеализировать организационный или оперативный уровень Красной Армии в годы Гражданской войны. Для молодого командного состава они были, однако, временем великого крещения. Рядовые солдаты царской армии, унтер-офицеры, прапорщики обнаружили таланты организаторов и вое- начальников и закаляли свою волю в борьбе большого размаха. Этим само- родкам приходилось не раз быть битыми, но в конце концов им удалось по- бедить. Лучшие из них затем прилежно учились. Среди нынешних начальни- ков, прошедших сплошь школу гражданской войны, подавляющее большинство окончило академии или специальные курсы усовершенствования. Среди стар- шего командного состава около половины получили высшее военное образова- ние, остальные - среднее. Военная техника дала им необходимую дисциплину мысли, но не убила дерзания, пробужденного драматическими операциями гражданской войны. Этому поколению сейчас около 40-50 лет, - возраст равновесия физических и душевных сил, когда смелая инициатива опирается на опыт, но еще не подавляется им. Партия, комсомол, профессиональные союзы, - даже независимо от того, как они выполняют свою социалистическую миссию, - администрация национа- лизированной промышленности, кооперации, колхозов, совхозов - даже неза- висимо от того, как она справляется со своими хозяйственными задачами - воспитывают неисчислимые кадры молодых администраторов, привыкающих опе- рировать людскими и товарными массами и отождествлять себя с госу- дарством: они являются естественным резервуаром командного состава. Выс- шая допризывная подготовка учащейся молодежи создает другой самостоя- тельный резервуар. Студенчество группируется в особые учебные батальоны, которые, в случае мобилизации, могут с успехом развернуться в ускоренные школы командного состава. Для оценки размеров этого источника достаточно указать, что число окончивших высшие учебные заведения достигает сейчас 80 тысяч в год, число студентов превысило полмиллиона, а общее число учащихся во всех учебных заведениях страны приближается к 28 миллионам. В области хозяйства, особенно промышленности, социальный переворот обеспечил делу обороны такие преимущества, о которых старая Россия не могла и думать. Плановые методы означают, по сути дела, постоянную моби- лизацию промышленности в руках правительства и позволяют ставить во гла- ву угла интересы обороны уже при постройке и оборудовании новых предпри- ятий. Соотношение между живой и механической силой Красной Армии можно считать, в общем и целом, стоящим на уровне передовых армий Запада. В отношении артиллерийского переоборудования достигнуты решающие успехи уже в течение первой пятилетки. Огромные средства расходуются на произ- водство грузовых и броневых автомобилей, танков и самолетов. В стране сейчас около полумиллиона тракторов; в 1936 г. должно быть выпущено 160.000 штук, общей мощностью в 8,5 миллионов лошадиных сил. Строи- тельство танков идет параллельно. Мобилизационные расчеты Красной Армии исходят из 30-45 танков на километр активного фронта. В результате большой войны морской флот оказался сведен с 548.000 тонн в 1917 г. к 82.000 - в 1928 г. Здесь приходилось начинать почти сначала. В январе 1936 г. Тухачевский объявил на сессии ЦИК'а: "Мы соз- даем мощный морской флот; в первую очередь мы сосредоточили наши усилия на развитии подводного флота". Японский морской штаб хорошо осведомлен, надо думать, о достигнутых в этой области успехах. Не меньше внимания сейчас отдается Балтике. Все же в ближайшие годы морской флот сможет претендовать лишь на вспомогательную роль в области охранения морских границ. Зато далеко вперед выдвинулся воздушный флот. Свыше двух лет назад делегация французских авиационных техников была, по словам печати, "изумлена и восхищена" достигнутыми в этой области успехами. Она имела, в частности, возможность убедиться в том, что Красная Армия производит в возрастающем числе тяжелые бомбовозы для действия по радиусу в 1.200 - 1.500 километров: в случае войны на Дальнем Востоке политические и воен- ные центры Японии оказываются под ударом из советского Приморья. По про- никшим в печать данным, пятилетний план Красной Армии предусматривал на 1935 год 62 авиационных полка, способных одновременно выдвинуть на линию огня 5.000 самолетов. Вряд ли можно сомневаться в том, что план выпол- нен, скорее даже с избытком. Авиация неразрывно связана с той отраслью промышленности, которая в царской России почти отсутствовала, но за последний период сделала круп- нейшие успехи: с химией. Не секрет, что советское правительство, как, впрочем, и все правительства мира, не верило ни на минуту повторным "запрещениям" применения газов. Работа итальянских цивилизаторов в Абис- синии снова наглядно показала, чего стоят гуманитарные ограничения меж- дународного разбоя. Можно предполагать, что против каких-либо катастро- фических сюрпризов со стороны военной химии или военной бактериологии, этих наиболее таинственных и зловещих областей, Красная Армия вооружена вряд ли хуже армий Запада. Законные сомненья должен вызывать вопрос о качестве изделий военной промышленности. Напомним, однако, что средства производства выделываются в СССР лучше, чем предметы широкого обихода. Где заказчиками являются влиятельные группировки самой правящей бюрократии, там качество продук- ции значительно поднимается над средним, очень еще низким уровнем. Самый влиятельный заказчик - военное ведомство. Не мудрено, если машины ист- ребления выше по качеству не только, чем предметы потребления, но и чем средства производства. Военная промышленность остается, тем не менее, частью всей промышленности и, хоть в ослабленной степени, отражает на себе все ее недочеты. Ворошилов и Тухачевский не упускают случая публич- но напомнить хозяйственникам: "Мы не всегда полностью удовлетворены ка- чеством той продукции, которую вы даете Красной Армии". На закрытых за- седаниях руководители военного ведомства выражаются, надо полагать, бо- лее категорически. Предметы интендантского снабжения по общему правилу ниже боевого. Сапог хуже пулемета. Но и авиационн<ы>й мотор, несмотря на неоспоримые успехи, еще значительно отстает от лучших западных типов. В отношении военной техники в целом остается в силе старая задача: по воз- можности приблизиться к уровню будущих врагов. Хуже обстоит дело с сельским хозяйством. В Москве нередко повторяют, что так как доход от промышленности уже превысил доход от сельского хо- зяйства, то СССР, тем самым, из аграрно-индустриальной страны стал ин- дустриально-аграрной. На самом деле новое соотношение доходов определя- ется не столько ростом промышленности, как ни значителен он сам по себе, сколько чрезвычайно низким уровнем земледелия. Чрезвычайная уступчи- вость, проявлявшаяся в течение ряда лет советской дипломатией по отноше- нию к Японии, вызвана была, в числе других причин, острыми продо- вольственными затруднениями. Последние три года принесли, однако, значи- тельное облегчение и позволили, в частности, создать серьезные воен- но-продовольственные базы на Дальнем Востоке. Самым уязвимым пунктом армии, как это ни парадоксально, является ло- шадь. В разгуле сплошной коллективизации погибло около 55% конского по- головья. Между тем, несмотря на моторизацию, нынешней армии нужна, как и во времена Наполеона, одна лошадь на трех солдат. За последний год прои- зошел, однако, благоприятный перелом и в этом отношении: число лошадей в стране снова начало расти. Во всяком случае, если б война разразилась даже в ближайшие месяцы, государство со 170-миллионным населением всегда будет иметь возможность произвести мобилизацию необходимых дл<я> фронта продовольственных ресурсов и лошадей, разумеется, в ущерб остальному на- селению. Но народные массы всех стран, в случае войны, не могут вообще надеяться ни на что, кроме как на голод, отравленные газы и эпидемии. * * * Великая французская революция создала свою армию путем амальгамы но- вых формирований с королевскими линейными батальонами. Октябрьская рево- люция упразднила царскую армию целиком и без остатка. Красная Армия строилась заново, с первых кирпичей. Ровесница советскому режиму, она разделила в большом и малом его судьбу. Своим неизмеримым перевесом над царской армией она целиком обязана великому социальному перевороту. Она не осталась, однако, в стороне от процессов перерождения советского ре- жима; наоборот, в ней они нашли наиболее законченное выражение. Прежде, чем попытаться определить возможную роль Красной Армии в будущем военном катаклизме, необходимо остановиться на эволюции ее руководящих идей, как и ее структуры. Декрет Совета народных комиссаров от 12 января 1918 г., полагая нача- ло регулярным вооруженным силам, следующими словами определил их назна- чение: "С переходом власти к трудящимся и эксплоатируемым классам воз- никла необходимость создания новой армии, которая явится оплотом советс- кой власти... и послужит поддержкой для грядущей социалистической рево- люции в Европе". Повторяя в день Первого мая "социалистическую клятву", которая пока еще удержалась с 1918 г., молодые красноармейцы обязуются "пред лицом трудящихся классов России и всего мира" в борьбе "за дело социализма и братства народов - не щадить ни своих сил, ни самой жизни". Когда Сталин именует ныне международный характер революции "комическим недоразумением" и "чепухой", он обнаруживает, помимо всего прочего, не- достаточное уважение к основным декретам советской власти, не отмененным еще и до сего дня. Армия естественно питалась теми же идеями, что партия и государство. Законодательство, публицистика, устная агитация одинаково вдохновлялись международной революцией, как практической задачей. В рамках военного ведомства программа революционного интернационализма принимала нередко утрированный характер. Покойный С. Гусев, одно время начальник Полити- ческого управления армии, впоследствии ближайший союзник Сталина, писал в 1921 г. в официальном военном журнале: "мы готовим классовую армию пролетариата... не только к обороне против буржуазно-помещичьей контр-революции, но и к революционным войнам (и оборонительным и насту- пательным) против империалистских держав", причем Гусев ставил в прямую вину тогдашнему главе военного ведомства недостаточную подготовку Крас- ной Армии к ее международным задачам. Автор этих строк печатно разъяснял Гусеву, что внешняя военная сила призвана выполнить в революционном про- цессе не основную, а вспомогательную роль: лишь при наличии благоприят- ных условий она способна ускорить развязку и облегчить победу. "Военное вмешательство, как щипцы акушера: примененное во время, оно способно об- легчить родовые муки; пущенное в ход преждевременно, оно может дать лишь выкидыш" (5 декабря 1921 г.). Мы не можем, к сожалению, с необходимой полнотой излагать здесь историю этой немаловажной проблемы. Отметим, од- нако, что нынешний маршал Тухачевский обращался в 1921 г. к Коммунисти- ческому Интернационалу с письменным предложением создать при его прези- диуме "международный генеральный штаб": интересное письмо это тогда же опубликовано было Тухачевским в сборнике его статей под выразительным заглавием: "Война классов". Талантливый, но склонный к излишней стреми- тельности полководец должен был узнать из печатного разъяснения, что "международный генеральный штаб мог бы возникнуть только на основе наци- ональных штабов нескольких пролетарских государств; пока этого нет, меж-
в начало наверх
дународный штаб неизбежно превратился бы в карикатуру". Если не сам Ста- лин, который вообще избегал занимать определенную позицию по принципи- альным вопросам, особенно новым, то многие из его будущих ближайших со- ратников стояли в те годы "влево" от руководства партии и армии. В их взглядах было не мало наивных преувеличений, или, если угодно, "комичес- ких недоразумений": возможен ли, однако, без этого великий переворот? Против левой "карикатуры" на интернационализм мы вели борьбу задолго до того, как пришлось повернуть оружие против не менее карикатурной теории "социализма в отдельной стране". Вопреки установившимся позже ретроспективным представлениям, идейная жизнь большевизма, как раз в наиболее тяжкий период гражданской войны, била ключем. Во всех ярусах партии и государственного аппарата, в том числе и армии, шла широкая дискуссия по всем, особенно же по военным вопросам; политика руководства подвергалась свободной, нередко ожесто- ченной критике. По поводу некоторых излишеств военной цензуры тогдашний глава военного ведомства писал в руководящем военном журнале: "Охотно признаю, что цензура наделала бездну промахов и считаю весьма необходи- мым указать этой почтенной особе более скромное место. Цензура должна охранять военную тайну... а до всего остального цензуре дела нет" (23 февраля 1919 г.). Вопрос об интернациональном генеральном штабе был только небольшим эпизодом идейной борьбы, которая, удерживаясь в рамках дисциплины действия, привела даже к образованию чего-то вроде оппозиционной фракции внутри армии, по крайней мере, в ее верхнем слое. Школа "пролетарской военной доктрины", к которой принадлежали или примыкали Фрунзе, Туха- чевский, Гусев, Ворошилов и др., исходила из априорного убеждения, что не только по своим политическим целям, но и по своей структуре, страте- гии и тактике Красная Армия не может иметь ничего общего с национальными армиями капиталистических стран. Новый господствующий класс должен иметь во всех отношениях отличную военную систему. Оставалось ее только соз- дать. В течение гражданской войны дело ограничивалось, впрочем, главным образом принципиальными протестами против привлечения на службу "генера- лов", т.е. бывших офицеров царской армии, и фрондой против высшего ко- мандования, боровшегося с местными импровизациями и частыми нарушениями дисциплины. Крайние провозвестники нового слоя пытались, во имя страте- гических принципов "маневренности" и "наступательности", возведенных в абсолюты, отвергать даже централизованную организацию армии, как стесни- тельную для революционной инициативы на будущих международных полях сра- жений. По существу это была попытка возвести партизанские методы первого периода гражданской войны в постоянную и универсальную систему. Некото- рые из революционных полководцев тем охотнее выступали за новую доктри- ну, что не хотели изучать старой. Главным очагом этих настроений был Ца- рицын (ныне Сталинград), где начали свою военную работу Буденный, Воро- шилов, а позже Сталин. Только после перехода на мирное положение сделана была более система- тическая попытка возвести новаторские тенденции в законченную доктрину. Инициатором выступил один из выдающихся командиров Гражданской войны, покойный Фрунзе, бывший политический каторжанин, при поддержке Ворошило- ва и, отчасти, Тухачевского. По сути своей пролетарская военная доктрина была вполне аналогична доктрине "пролетарской культуры", полностью раз- деляя ее схематизм и метафизичность. В немногих оставленных сторонниками этого направления работах те или другие практические рецепты, обычно совсем не новые, выводились дедуктивным путем из стандартной характерис- тики пролетариата, как интернационального и наступательного класса, т.е. из неподвижных психологических абстракций, а не из реальных условий мес- та и времени. Марксизм, возвещавшийся в каждой строке, подменялся на са- мом деле чистейшим идеализмом. При всей искренности этих блужданий мыс- ли, в них нетрудно открыть зародыш быстро нараставшего самомнения бюрок- ратии, которая хотела думать и заставлять думать других, что она во всех областях, без особой подготовки и даже без материальных предпосылок, способна совершать исторические чудеса. Тогдашний руководитель военного ведомства отвечал Фрунзе в печати: "Я тоже не сомневаюсь, что если бы страна с развитым социалистическим хо- зяйством оказалась вынужденной вести войну с буржуазной страной, картина стратегии социалистической страны была бы совсем иная. Но это не дает никаких оснований для попыток высасывать сегодня из пальца "пролетарскую стратегию"... Развивая социалистическое хозяйство, повышая культурный уровень масс,... мы, несомненно, обогатим военное дело новыми методами". Но для этого необходимо прилежно учиться у передовых капиталистических стран, не пытаясь "умозрительным путем вывести из революционной природы пролетариата новую стратегию" (11 апреля 1922 г.). Архимед обещал пере- вернуть землю, если ему дадут точку опоры. Это было неплохо сказано. Од- нако, если б ему предоставили необходимую точку, обнаружилось бы, что в его распоряжении нет ни рычага, ни силы для приведения его в действие. Победоносная революция дала новую точку опоры. Но, чтоб перевернуть зем- лю, нужно еще строить рычаги. "Пролетарская военная доктрина" была партией отвергнута, как и ее старшая сестра, доктрина "пролетарской культуры". Однако, в дальнейшем судьбы их, по крайней мере, по видимости, разошлись. Знамя "пролетарской культуры" было поднято Сталиным - Бухариным, правда, без ощутимых ре- зультатов, в течение семилетнего периода между провозглашением социализ- ма в отдельной стране и упразднением всех классов (1924-1931 г.г.). Нао- борот, "пролетарская военная доктрина" уже не знала возрождения, несмот- ря на то, что бывшие ее сторонники встали вскоре у кормила правления. Внешнее различие в судьбе двух столь родственных учений глубоко знамена- тельно для эволюции советского общества. "Пролетарская культура" охваты- вала невесомые материи, и бюрократия с тем большим великодушием предос- тавляла эту моральную компенсацию пролетариату, чем грубее отталкивала его от власти. Наоборот, военная доктрина захватывала за живое не только интересы обороны, но и интересы правящего слоя. Здесь идеологическому баловству не могло быть места. Бывшие противники привлечения в армию "генералов" сами стали тем временем генералами; глашатаи международного генерального штаба успокоились под сенью генерального штаба "в отдельной стране"; на смену "войне классов" пришла доктрина "коллективной безопас- ности"; перспектива мировой революции уступила место обоготворению ста- тус-кво. Чтоб вызывать доверие возможных союзников и не слишком раздра- жать противников требовалось уже не отличаться во что бы то ни стало от капиталистических армий, а наоборот, как можно больше походить на них. За изменениями доктрины и перекраской фасада происходили тем временем социальные процессы исторического значения. 1935 год ознаменовался для армии своего рода двойным государственным переворотом: в отношении мили- ционной системы и в отношении командного состава. Разгром милиции и восстановление офицерских чинов. В какой мере советские вооруженные силы, к концу второго десятилетия существования, отвечают тому типу, который написала на своем знамени большевистская партия? Армия пролетарской диктатуры должна, согласно программе, "иметь отк- рыто классовый характер, т.е. формироваться исключительно из пролетариа- та и близких ему полупролетарских слоев крестьянства. Лишь в связи с уничтожением классов подобная классовая армия превратится во всенародную социалистическую милицию". Отбрасывая на ближайший период всенародный характер армии, партия отнюдь не отказывалась от милиционной системы. Наоборот, согласно постановлению VIII съезда (март 1919 г.) "милицию мы переносим на классовые основы и превращаем ее в советскую милицию". За- дача военной работы определялась в постепенном создании армии "вне-ка- зарменным, по возможности, путем, т.е. в условиях, близких к трудовой обстановке рабочего класса". В конечном счете все части армии должны бы- ли территориально совпадать с заводами, шахтами, селами, сельско-хо- зяйственными коммунами и прочими органическими группировками, "с местным командным составом, с местными запасами вооружения и всего вообще снаб- жения". Земляческая, школьная, производственная и спортивная связь моло- дежи должна была с избытком заменить корпоративный дух, прививаемый ка- зармой, и привить сознательную дисциплину без помощи возвышающегося над армией профессионального офицерства. Наиболее отвечая природе социалистического общества, милиция требует, однако, высокого экономического фундамента. Для казарменной армии созда- ются искусственные условия; территориальная армия гораздо непосредствен- нее отражает реальное состояние страны. Чем ниже культура, чем резче различие между деревней и городом, тем несовершеннее и разнороднее мили- ция. Недостаточность железных, шоссейных и водных путей, при отсутствии автострад и слабости автосредств, обрекает территориальную армию в пер- вые критические недели и месяцы войны на крайнюю медлительность. Чтоб обеспечить прикрытие границ на время мобилизации, стратегических перево- зок и сосредоточения, необходимо, наряду с территориальными частями, иметь казарменные. Красная Армия строилась с самого начала, как вынуж- денный компромисс двух систем, с перевесом казармы. В 1924 г. тогдашний глава военного ведомства писал: "надо всегда иметь перед глазами два обстоятельства: если самая возможность перехода к милиции создана впервые установлением советского строя, то темп пере- хода определяется общим состоянием культуры страны, - техники, путей со- общения, грамотности и пр. Политические предпосылки для милиции у нас заложены прочно, тогда как экономически-культурные - крайне отстали". При наличии необходимых материальных условий территориальная армия не только не уступала бы казарменной, но далеко превосходила бы ее. Советс- кому Союзу приходится дорого платить за свою оборону, потому что он не- достаточно богат для более дешевой милиционной армии. Удивляться нечему: ведь именно по причине своей бедности советское общество посадило себе на шею дорогостоящую бюрократию. Одна и та же проблема: диспропорция между экономическим фундаментом и общественной надстройкой, возвращается к нам с замечательной пра- вильностью во всех без исключения областях общественной жизни. На фабри- ке, в колхозе, в семье, в школе, в литературе или в армии основу всех отношений образует противоречие между низким, даже с капиталистической точки зрения, уровнем производительных сил и социалистическими, в прин- ципе, формами собственности. Новые общественные отношения поднимают вверх культуру. Но недостаточная культура тянет общественные формы вниз. Советская действительность есть равнодействующая этих двух тенденций. В армии, благодаря крайней определенности структуры, равнодействующая из- меряется достаточно точными числами. Соотношение между казарменными и милиционными частями может служить неплохим показателем действительного продвижения к социализму. Природа и история наделили советское государство открытыми границами на расстоянии 10.000 километров одна от другой, при редком населении и плохих дорогах. 15 октября 1924 г. старое военное руководство, доживав- шее последние месяцы, еще раз призывало не забывать об этом: "В ближай- шее время милиционное строительство должно по необходимости носить под- готовительный характер. Каждый последующий шаг должен вытекать из строго проверенного успеха предшествующих шагов". Но с 1925 г. открылась новая эра: к власти пришли бывшие глашатаи пролетарской военной доктрины. По существу дела территориальная армия в корне противоречива тому идеалу "наступательности" и "маневренности", с какого начала эта школа. Но о мировой революции начали забывать. Войны новые вожди надеялись избежать "нейтрализовав" буржуазию. В течение ближайших лет 74% армии оказались переведены на милиционные основы! Пока Германия оставалась разоруженной, к тому же "дружественной", расчеты московского Генерального штаба в отношении западной границы ис- ходили из военных сил непосредственных соседей: Румынии, Польши, Литвы, Латвии, Эстонии, Финляндии, при вероятной материальной поддержке более могущественных противников, главным образом Франции: в ту далекую эпоху (она закончилась в 1933 г.) Франция еще не считалась провиденциальным "другом мира". Лимитрофы могли бы выставить в совокупности около 120 пе- хотных дивизий, примерно 3.500.000 человек. Мобилизационный план Красной Армии стремился обеспечить на западной границе армию первой очереди при- мерно такой же численности. На Дальнем Востоке, по всем условиям военно- го театра, дело может идти о сотнях тысяч, а не о миллионах бойцов. Каж-
в начало наверх
дая сотня воюющих требует в течение года, примерно, 75 человек на возме- щение убыли. Два года войны должны были бы извлечь из страны, если не принимать во внимание возвращающихся из лазаретов в строй, около 10-12 миллионов человек. Красная Армия насчитывала до 1935 г. всего 562.000 человек, с войсками ГПУ - 620.000, при 40.000 офицеров, причем еще в на- чале 1935 г. 74% приходилось, как уже сказано, на территориальные диви- зии и лишь 26% - на казарменные. Нужно ли было лучшее доказательство то- го, что социалистическая милиция победила, если не на 100, то на 74%, и во всяком случае "окончательно и бесповоротно"? Однако, все приведенные расчеты, достаточно условные сами по себе, после прихода Гитлера к власти сразу повисли в воздухе. Германия стала лихорадочно вооружаться, в первую голову - против СССР. Перспектива мир- ного сожительства с капитализмом сразу поблекла. Быстрое приближение во- енной опасности побудило советское правительство, наряду с доведением численности вооруженных сил до 1.300 тысяч человек, радикально изменить структуру Красной Армии: в настоящее время она заключает в себе 77% так называемых "кадровых" дивизии и только 23%, - территориальных. Этот разгром территориальных частей слишком похож на отказ от милиционной системы, если не забывать, что армия нужна не для безмятежного мира, а именно на случай военной опасности. Так исторический опыт, начиная с той области, которая меньше всего мирится с шутками, безжалостно обнаружива- ет, что "окончательно и бесповоротно" завоевано лишь то, что обеспечено производительным фундаментом общества. Все же спуск с 74%, к 23% представляется чрезмерным. Не обошлось, на- до думать, без "дружественного" нажима со стороны французского гене- рального штаба. Еще более вероятно, что бюрократия ухватилась за благоп- риятный повод для разгрома, продиктованного в значительной мере полити- ческими соображениями. Милиционные дивизии, по самому характеру своему, попадают в непосредственную зависимость от населения: в этом основное преимущество системы с социалистической точки зрения; но в этом же и ее опасность с точки зрения Кремля. Ведь именно по причине излишней близос- ти армии к народу отвергают милицию военные авторитеты передовых капита- листических стран, где технически она была бы вполне осуществима. Острое брожение в Красной Армии в годы первой пятилетки несомненно послужило серьезным мотивом для последующего разгрома территориальных дивизий. Наше предположение было бы неоспоримо потверждено точной диаграммой Красной Армии, до и после контрреформы; таких данных у нас, однако, нет, а если бы и были, мы не сочли бы возможным ими пользоваться публично. Но существует всем доступный факт, который не допускает двух толкований: в то самое время, как советское правительство снижает удельный вес милиции в армии на 57%, оно восстанавливает казачество, единственное милиционное формирование царской армии! Всякая кавалерия - привилегированная и наи- более консервативная часть армии. Казачество было всегда наиболее кон- сервативной частью кавалерии. Во время войны и революции оно служило по- лицейской силой - сперва царю, потом Керенскому. При советской власти оно неизменно оставалось Вандеей. Коллективизация, к тому же проведенная среди казачества с особенными насилиями, еще не могла, разумеется, изме- нить его традиций и склада. Зато, в виде из<ъ>ятия, казачеству возвраще- но право иметь собственных лошадей. Нет, конечно, недостатка и в других поблажках. Можно ли сомневаться, что степные всадники снова окажутся на стороне привилегированных против недовольных? На фоне непрекращающихся репрессий против оппозиционной рабочей молодежи восстановление казачьих лампасов и чубов есть, несомненно, одно из самых ярких выражений Терми- дора. * * * Еще более оглушительный удар нанесен принципам Октябрьской революции декретом, восстанавливающим офицерский корпус во всем его буржуазном ве- ликолепии. Командный состав Красной Армии, со своими недостатками, но и со своими неоценимыми достоинствами, вырос из революции и Гражданской войны. Молодежь, перед которой самостоятельная политическая деятельность закрыта выделяет, несомненно, немало выдающихся представителей в ряды Красной Армии. С другой стороны, прогрессирующее перерождение госу- дарственного аппарата не могло, в свою очередь, не отразиться на широких кругах командного состава. На одном из публичных совещаний Ворошилов, развивая общие места насчет необходимости для командиров быть образцом для своих подчиненных, тут же счел нужным сделать такое признание: "к сожалению, я не могу особенно хвастаться": низы растут, между тем "за- частую командные кадры не поспевают"; "нередко командиры не в состоянии должным образом ответить" на новые запросы и пр. Горькое признание наи- более ответственного, по крайней мере, формально, руководителя армии способно вызвать тревогу, но не удивление: то, что Ворошилов говорит о командирах, относится ко всей бюрократии. Правда, сам оратор не допуска- ет и мысли о том, что правящая верхушка может быть причислена к тем, ко- торые "не поспевают": не даром же она всегда и везде кричит на всех, сердито топает ногами и приказывает быть на высоте. Однако, на самом де- ле именно бесконтрольная корпорация "вождей", к которой принадлежит Во- рошилов, и является главной причиной отставанья, рутины и многого друго- го. Армия есть сколок общества и болеет всеми его болезнями, чаще всего при более высокой температуре. Ремесло войны слишком сурово, чтоб ми- риться с фикциями и подделками. Армия нуждается в свежем воздухе крити- ки. Командный состав нуждается в демократическом контроле. Организаторы Красной Армии не закрывали на это глаз с самого начала и считали нужным подготовлять такую меру, как выборность командного состава. "Рост внут- ренней спайки частей, выработка у солдат критического отношения к себе самим и к своим начальникам... - гласит основное решение партии по воен- ному вопросу, - создают благоприятные условия, в которых начало выбор- ности лиц командного состава может получить все более и более широкое применение". Однако, через пятнадцать лет после того, как вынесено было это решение, - срок, казалось бы, достаточный, для упрочения внутренней спайки и самокритики - правящая верхушка повернула на прямо противопо- ложный путь. В сентябре 1935 г. цивилизованное человечество, друзья, как и враги, не без изумления узнало, что Красная Армия будет увенчиваться ныне офи- церской иерархией, которая начинается лейтенантом и кончается маршалом. По объяснению Тухачевского, фактического руководителя военного ве- домства, "введение правительством военных званий создает более устойчи- вую основу для выращивания командирских и технических кадров". Объясне- ние сознательно двусмысленно. Командные кадры укрепляются прежде всего доверием солдат. Именно поэтому Красная Армия начала с упразднения офи- церского корпуса. Возрождение иерархической касты вовсе не требуется ин- тересами военного дела. Практическое значение имеет командный пост, а не чин. Инженеры или врачи не имеют чинов, однако же общество находит спо- собы поставить каждого из них на нужное место. Право на командный пост обеспечивается выучкой, дарованием, характером, опытом, которые нуждают- ся в непрерывной и притом индивидуальной оценке. Чин майора ничего не прибавит командиру батальона. Возведение в маршальское звание пяти стар- ших начальников Красной Армии не придаст им ни новых талантов ни допол- нительной власти. "Устойчивую основу" получает на самом деле не армия, а офицерский корпус, ценою отдаления от армии. Реформа преследует чисто политическую цель: придать новый социальный вес офицерству. Молотов так в сущности и определил смысл декрета: "поднять значение руководящих кад- ров нашей армии". Дело не ограничивается, при этом, одним лишь введением званий. Одновременно идет усиленное строительство квартир для командного состава: в 1936 г. должно быть построено 47.000 комнат; на выплату жало- ванья отпущено на 57% больше по сравнению с предшествующим годом. "Под- нять значение руководящих кадров" значит, ценою ослабления моральной связи армии, теснее связать офицерство с правящими верхами. Достойно вниманья, что реформаторы не сочли нужным изобрести для восстановляемых чинов свежие названья: наоборот, они явно хотели идти в ногу с Западом. В то же время они обнаружили свою ахиллесову пяту, не осмелившись восстановить звание генерала, которое на русском народном языке имеет слишком иронический характер. Сообщая о возведении в звание маршалов пяти военных сановников, - отбор пятерки произведен, кстати сказать, больше в зависимости от личной преданности Сталину, чем от да- рований и заслуг, - советская печать не забыла тут же напомнить о царс- кой армии, с ее... "кастовостью, чинопочитанием и подобострастием". К чему же, спрашивается, так рабски подражать ей? Создавая новые привиле- гии, бюрократия на каждом шагу пользуется доводами, которые служили не- когда для разрушения старых привилегий. Дерзость перемежается с тру- состью и дополняется все большими дозами лицемерия. Сколь неожиданным ни казалось, на первый взгляд, официальное возрож- дение "кастовости, чинопочитания и подобострастия", надо признать, что вряд ли у правительства оставалась большая свобода в выборе пути. Выдви- жение командиров по признаку личного качества осуществимо только при на- личии свободы инициативы и критики в самой армии и контроля над армией со стороны общественного мнения страны. Суровая дисциплина может отлично уживаться с широкой демократией и даже непосредственно опираться на нее. Однако, никакая армия не может быть демократичнее питающего ее строя. Источником бюрократизма, с его рутиной и чванством, являются не специ- альные потребности военного дела, а политические потребности правящего слоя. В армии они получают только наиболее законченное выражение. Восс- тановление офицерской касты через 18 лет после ее революционного упразд- нения свидетельствует с одинаковой силой: о той пропасти, которая уже успела отделить управляющих от управляемых; об утрате советской армией важнейших особенностей, которые позволяли ей называться "Красной"; нако- нец, о цинизме, с каким бюрократия возводит эти последствия разложения в закон. Буржуазная печать оценила контр-реформу по достоинству. Французский официоз Тан писал 25 сентября 1935 г.: "Это внешнее преобразование явля- ется одним из признаков глубокой трансформации, которая совершается ныне во всем Советском Союзе. Режим, ныне окончательно упроченный, постепенно стабилизуется. Революционные привычки и обычаи внутри советской семьи и советского общества уступают место чувствам и нравам, которые продолжают господствовать внутри так называемых капиталистических стран. Советы обуржуазиваются" (Le Temps, 25 сентября 1935 г.). К этой оценке почти нечего прибавить. СССР в войне. Военная опасность есть только одно из выражений зависимости Советско- го Союза от остального мира, следовательно один из доводов против утопии изолированного социалистического общества; но именно в настоящее время этот грозный "довод" выдвигается на передний план. Учесть заранее все факторы предстоящей свалки народов задача безна- дежная: еслиб такая априорная калькуляция была возможна, конфликт инте- ресов всегда кончался бы мирной бухгалтерской сделкой. В кровавом урав- нении войны слишком много неизвестных. На стороне Советского Союза име- ются, во всяком случае, крупные плюсы, как унаследованные от прошлого, так и созданные новым режимом. На опыте интервенций в период Гражданской войны снова доказано, что величайшим преимуществом России были и остают- ся ее пространства. Советскую Венгрию иностранный империализм, правда, не без помощи злополучного правительства Бела-Куна, опрокинул в нес- колько дней. Советская Россия, с самого начала отрезанная от окраин, бо- ролась против интервенций три года; в известные моменты территория рево- люции сводилась почти к старому московскому княжеству, но и этого оказа- лось достаточно, чтобы держаться, а в дальнейшем - и победить. Вторым великим преимуществом является человеческий резервуар. Вырас- тая почти на 3 миллиона душ в год, население СССР, видимо, уже перевали- ло за 170 миллионов. Один призывной возраст составляет около 1.300.000 человек. Самая строгая браковка, физическая и политическая, оставляет за бортом не более 400.000 душ. Резервы, которые можно теоретически опреде- лить в 18-20 миллионов, практически неограничены.
в начало наверх
Но природа и люди - только сырой материал войны. Так называемый воен- ный "потенциал" зависит прежде всего от экономической мощи государства. В этой области преимущества Советского Союза, по сравнению со старой Россией, огромны. Плановое хозяйство дало до сих пор, как уже сказано, наибольшие выгоды именно под военным углом зрения. Индустриализация ок- раин, особенно Сибири, сообщает степным и лесным пространствам совсем новую ценность. Тем не менее Советский Союз все еще остается отсталой страной. Низкая производительность труда, недостаточно высокое качество продукции и по индивидуальной производительности труда, учет себестои- мости и пр.) не пространством, естественными богатствами и численностью населения. В мирное время соразмерение экономической мощи враждебных со- циальных систем может быть отсрочено, - надолго, но вовсе не навсегда - при помощи политических мер, главным образом, монополии внешней торгов- ли. Во время войны проверка совершается непосредственно на полях сраже- ний. Отсюда опасность. Сами по себе военные поражения хоть и вызывают обычно крупные полити- ческие перемены, далеко не всегда, однако, ведут к потрясению экономи- ческих основ общества. Социальный режим, обеспечивающий более высокий уровень богатства и культуры, не может быть опрокинут штыками. Наоборот, победители перенимают учреждения и нравы побежденных, если те превосхо- дят их своим развитием. Формы собственности могут быть низвергнуты воен- ной силой лишь в том случае, если они находятся в остром несоответствии с экономическим фундаментом страны. Поражение Германии в войне против Советского Союза неизбежно повело бы за собой крушение не только Гитле- ра, но и капиталистической системы. С другой стороны, вряд ли можно сом- неваться и в том, что военное поражение оказалось бы фатальным не только для советского правящего слоя, но и для социальных основ СССР. Неустой- чивость нынешнего строя Германии обусловливается тем, что его производи- тельные силы давно переросли формы капиталистической собственности. Нао- борот, неустойчивость советского режима вызывается тем, что его произво- дительные силы еще далеко не доросли до форм социалистической собствен- ности. Социальным основам СССР военное поражение угрожает по той же са- мой причине, по которой эти основы в мирное время нуждаются в бюрократии и в монополии внешней торговли, т.е. по причине их слабости. Можно ли, однако, ожидать, что из предстоящей великой войны Советский Союз выйдет без поражения? На прямо поставленный вопрос ответим столь же прямо: если б война осталась только войною, поражение Советского Союза было бы неизбежно. В техническом, экономическом и военном смысле импери- ализм несравненно могущественнее. Если революция на Западе не парализует его, он сметет режим, вышедший из Октябрьской революции. Можно возразить, что "империализм" есть абстракция, ибо сам он разди- рается противоречиями. Совершенно верно: если б их не было, Советский Союз давно сошел бы со сцены. На этих противоречиях основаны, в частнос- ти, дипломатические и военные соглашения СССР. Однако, было бы роковой ошибкой не видеть того предела, у которого эти противоречия должны умолкнуть. Как борьба буржуазных и мелкобуржуазных партий, от самых ре- акционных до социал-демократических, затихает перед непосредственной опасностью пролетарской революции, так империалистские антагонисты всег- да найдут компромисс, чтоб помешать военной победе Советского Союза. Дипломатические соглашения, как не без основания сказал некий канц- лер, только "клочки бумаги". Нигде не сказано, что они доживут хотя бы до начала войны. Перед непосредственной опасностью социального переворо- та в какой-либо из частей Европы не устоит ни один из договоров с СССР. Достаточно было бы политическому кризису в Испании, не говоря уж о Фран- ции, вступить в революционную фазу, как проповедуемые Ллойд-Джорджем на- дежды на спасителя-Гитлера непреодолимо овладели бы всеми буржуазными правительствами. С другой стороны, если бы неустойчивое положение в Ис- пании, Франции, Бельгии и пр. завершилось победой реакции, от советских пактов опять-таки не осталось бы следа. Наконец, при том варианте, что "куски бумаги" сохранят еще свою силу в первый период военных операций, нельзя сомневаться в том, что группировка сил в решающем фазисе войны будет определена факторами неизмеримо более могущественного значения, чем клятвы дипломатов, клятвопреступников по профессии. Положение радикально изменилось бы, конечно, если бы буржуазные союз- ники получили материальные гарантии в том, что московское правительство стоит по одну с ними сторону не только военной, но и классовой траншеи. Пользуясь затруднениями СССР, попавшего меж двух огней, капиталистичес- кие "друзья мира" примут, разумеется, все меры к тому, чтобы пробить брешь в монополии внешней торговли и советских законах о собственности. Растущее "оборонческое" движение среди русской белой эмиграции во Фран- ции и Чехословакии целиком питается такого рода расчетами. И если допус- тить, что мировая борьба разыграется до конца только в военной плоскос- ти, то у союзников будут серьезные шансы добиться своей цели. Без вмеша- тельства революции социальные основы СССР должны потерпеть крушение не только в случае поражения, но и в случае победы. Более двух лет тому назад программный документ "IV Интернационал и война" следующими словами рисовал эту перспективу: "Под влиянием острой потребности государства в предметах первой необходимости, индивидуалис- тические тенденции крестьянского хозяйства получат значительное подкреп- ление, и центробежные силы внутри колхозов будут расти с каждым меся- цем... В раскаленной атмосфере войны можно ждать... привлечение иност- ранных "союзных" капиталов, брешей в монополии внешней торговли, ослаб- ления государственного контроля над трестами, обострения конкуренции между трестами, их столкновения с рабочими и проч.... Другими словами, в случае долгой войны, при пассивности мирового пролетариата, внутренние социальные противоречия в СССР не только могли бы, но должны были бы привести к буржуазно-бонапартистской контр-революции". События последних двух лет придают этому прогнозу удвоенную силу. Из предшествующего ни в каком случае не вытекают, однако, так называ- емые "пессимистические" выводы. Если мы не хотим закрывать глаза ни на огромный материальный перевес капиталистического мира, ни на неизбежное вероломство империалистских "союзников", ни на внутренние противоречия советского режима, то, с другой стороны, мы ни в какой мере не склонны переоценивать прочность капиталистической системы как враждебных, так и союзных стран. Задолго до того, как война на истощение успеет измерить до дна соотношение экономических сил, она подвергнет испытанию относи- тельную устойчивость их режимов. Все серьезные теоретики будущей бойни народов считаются с вероятностью, даже с неизбежностью революции в ее результате. Снова и снова выдвигаемая в известных кругах идея небольших "профессиональных" армий, немногим более реальная, чем идея единоборства героев, по образцу Голиафа - Давида, фантастичностью своей обнажает ре- альность страха перед вооруженным народом. Гитлер никогда не упускает случая подкрепить свое "миролюбие" ссылкой на неизбежность нового большевистского шторма в случае войны на Западе. Силой, сдерживающей до поры до времени фурию войны, являются не Лига Наций, не гарантийные пак- ты и не пацифистские референдумы, а исключительно и только спасительный страх пред революцией. Общественные режимы, как и все другие явления, надо оценивать сравни- тельно. Несмотря на все свои противоречия, советский режим, в отношении устойчивости, все еще имеет огромные преимущества в сравнении с режимом вероятных противников. Самая возможность господства наци над немецким народом порождена невыносимым напряжением социальных антагонизмов в Гер- мании. Они не устранены и даже не смягчены, а лишь придавлены плитой фа- шизма. Война выведет их наружу. У Гитлера гораздо меньше шансов, чем у Вильгельма II довести войну до победы. Только своевременная революция, оградив Германию от войны, могла бы оградить ее от нового поражения. Мировая пресса изображает кровавые расправы японских офицеров над ми- нистрами, как неосторожные проявления слишком пламенного патриотизма. На самом деле, эти акты, несмотря на разницу идеологий, подпадают под ту же историческую категорию, что и бомбы русских нигилистов против царской бюрократии. Население Японии задыхается под соединенным гнетом аграрной азиатчины и ультра-современного капитализма. Корея, Манчжоуго, Китай, при первом ослаблении военных тисков, поднимутся против японской тира- нии. Война принесет империи Микадо величайшую из социальных катастроф. Немногим лучше положение Польши. Режим Пилсудского, бесплоднейший из всех режимов, оказался неспособен хотя бы ослабить земельную кабалу крестьянина. Западная Украина (Галиция) живет под тяжелым национальным гнетом. Рабочие потрясают страну непрерывными стачками и возмущениями. Пытаясь застраховать себя союзом с Францией и дружбой с Германией, польская буржуазия способна своими маневрами лишь ускорить войну, чтоб тем вернее найти в ней гибель. Опасность войны и поражения в ней СССР есть реальность. Но и револю- ция есть реальность. Если революция не помешает войне, то война поможет революции. Вторые роды обычно легче первых. В новой войне не придется целых два с половиной года ждать первого восстания. Раз начавшись, рево- люция на этот раз уже не остановится на полдороге. Судьба СССР будет ре- шаться в последнем счете не на карте генеральных штабов, а на карте борьбы классов. Только европейский пролетариат, непримиримо противостоя- щий своей буржуазии, в том числе и в лагере "друзей мира", сможет огра- дить СССР от разгрома или от "союзного" удара в спину. Даже военное по- ражение СССР оказалось бы лишь коротким эпизодом в случае победы проле- тариата в других странах. И наоборот, никакая военная победа не спасет наследия Октябрьской революции, если в остальном мире удержится империа- лизм. Подголоски советской бюрократии скажут, что мы "недооцениваем" внут- ренние силы СССР, Красную Армию и пр., как они говорили, что мы "отрица- ем" возможность социалистического строительства в отдельном государстве. Эти аргументы стоят на таком низком уровне, что не допускают даже пло- дотворного обмена мнений. Без Красной Армии Советский Союз оказался бы раздавлен и расчленен наподобие Китая. Только ее упорное, героическое сопротивление будущим капиталистическим врагам может создать благоприят- ные условия для развертывания классовой борьбы в лагере империализма. Красная Армия является, таким образом, фактором огромного значения. Но это не значит, что она является единственным историческим фактором. Дос- таточно того, что она может дать могущественный толчок революции. Но только революция сможет выполнить главную работу, которая одной Красной Армии не под силу. Никто не требует от советского правительства международных авантюр, безрассудств, попыток насильственно форсировать ход мировых событий. На- оборот, поскольку такие попытки делались бюрократией в прошлом (Болга- рия, Эстония, Кантон и пр.), они играли только на руку реакции и встре- чали своевременно осуждение со стороны левой оппозиции. Дело идет об об- щем направлении политики советского государства. Противоречие между его внешней политикой и интересами мирового пролетариата и колониальных на- родов наиболее гибельное свое выражение находит в подчинении Коминтерна консервативной бюрократии с ее новой религией неподвижности. Не под знаменем статус-кво европейские рабочие, как и колониальные народы, могут подняться против империализма и той новой войны, которая должна вспыхнуть и опрокинуть статус-кво почти с такой же неизбежностью, с какой созревший младенец нарушает статус-кво беременности. У трудящих- ся нет ни малейшего интереса защищать нынешние границы, особенно в Евро- пе, - ни под командой своей буржуазии, ни, тем менее, в революционном восстании против нее. Упадок Европы вызывается как раз тем, что она эко- номически раздроблена между почти четырьмя десятками квази-национальных государств, которые, со своими таможнями, паспортами, денежными система- ми и чудовищными армиями на защите национального партикуляризма, стали величайшим препятствием на пути экономического и культурного развития человечества. Задача европейского пролетариата - не увековечение границ, а наоборот их революционное упразднение. Не статус-кво, а Социалистические Соеди- ненные Штаты Европы!
в начало наверх
Глава 9: ЧТО ТАКОЕ СССР? Социальные отношения СССР. В промышленности почти безраздельно царит государственная собствен- ность на средства производства. В сельском хозяйстве она господствует лишь в совхозах, которые охватывают не более 10% посевной площади. В колхозах кооперативная, или групповая собственность в разных пропорциях сочетается с государственной и личной. Земля, юридически принадлежащая государству, передана колхозам в "вечное" пользование, мало чем отличаю- щееся от групповой собственности. Тракторы и сложные машины составляют собственность государства; более мелкий инвентарь принадлежит колхозам. Каждый колхозник ведет, кроме того, индивидуальное хозяйство. Наконец, свыше 10% крестьян остаются единоличниками. Согласно переписи 1934 г. 28,1% населения составляли рабочие и служа- щие государственных предприятий и учреждений. Промышленные и строи- тельные рабочие, без семейств, достигали в 1935 г. 7,5 миллионов. Колхо- зы и кооперированное ремесло охватывали во время переписи 45,9%, населе- ния. Учащиеся, красноармейцы, пенсионеры и другие непосредственно зави- симые от государства элементы - 3,4%. В совокупности 74% населения отно- силось к "социалистическому сектору", причем на долю этих 74% приходи- лось 95,8% основного капитала страны. Индивидуальные крестьяне и ремес- ленники еще составляли в 1934 г. 22,5%; но в их руках сосредоточивалось лишь немногим больше 4%, национального капитала! С 1934 г. не было переписи: ближайшая предстоит в 1937 г. Несомненно, однако, что частно-хозяйственный сектор успел за последние два года еще более сократиться в пользу "социалистического". Индивидуальные крестьяне и ремесленники составляют ныне, по исчислениям официальных экономистов, всего около 10% населения, т.е. около 17 миллионов душ; их хозяйственное значение упало неизмеримо ниже, чем их численность. Секретарь ЦК Андреев заявил в апреле 1936 г.: "Удельный вес социалистического производства в нашей стране в 1936 г. должен будет составить 98,5%, т.е. какие-нибудь ничтожные 1,5%, относятся еще на несоциалистический сектор". Эти опти- мистические цифры служат, на первый взгляд, неопровержимым доказа- тельством "окончательной и бесповоротной" победы социализма. Но горе то- му, кто за арифметикой не видит социальной реальности! Самые цифры выведены с натяжкой: достаточно сказать, что приусадебные хозяйства колхозников отнесены к "социалистическому" сектору. Однако, центр вопроса не здесь. Огромный и вполне бесспорный статистический пе- ревес государственных и колхозных форм хозяйства, как ни важен он сам по себе для будущего, не устраняет другого не менее важного вопроса: о мо- гуществе буржуазных тенденций внутри самого "социалистического" сектора, причем не только в сельском хозяйстве, но и в промышленности. Достигну- тое повышение материального уровня страны достаточно значительно, чтобы пробудить повышенные потребности у всех, но совершенно недостаточно, чтобы удовлетворить их. В самой динамике хозяйственного подъема заложе- но, таким образом, пробуждение мелкобуржуазных аппетитов не только среди крестьян и представителей "умственного" труда, но и на верхах пролетари- ата. Голое противопоставление единоличников колхозникам, кустарей - го- сударственной промышленности не дает ни малейшего представления о взрыв- чатой силе этих аппетитов, которые проникают собою все хозяйство страны и выражаются, суммарно говоря, в стремлении всех и каждого как можно меньше дать обществу и как можно больше получить от него. На разрешение потребительских и стяжательских задач расходуется не меньше энергии и находчивости, чем на социалистическое строительство в собственном смысле слова: отсюда, в частности, крайне низкая производи- тельность общественного труда. В то время, как государство находится в непрерывной борьбе с молекулярной работой центробежных сил, сам правящий слой является главным резервуаром законных и незаконных личных накопле- ний. Замаскированные новыми юридическими нормами, мелкобуржуазные тен- денции не легко поддаются, правда, статистическому определению. Но об их прямом преобладании в хозяйственной жизни свидетельствует прежде всего сама "социалистическая" бюрократия, это вопиющее contradictio in adjecto,*3 это чудовищное и все растущее социальное извращение, становя- щееся, в свою очередь, источником злокачественных болячек общества. Новая конституция, целиком построенная, как увидим, на отождествлении бюрократии с государством, а государства - с народом, говорит: "госу- дарственная собственность, т.е. всенародное достояние". Это отождествле- ние составляет основной софизм официальной доктрины. Неоспоримо, что марксисты, начиная с самого Маркса, употребляли по отношению к рабочему государству термины государственная, национальная, или социалистическая собственность, как простые синонимы. В больших исторических масштабах такое словоупотребление не заключало в себе особых неудобств. Но оно становится источником грубых ошибок и прямого обмана, когда дело идет о первых, еще необеспеченных этапах в развитии нового общества, к тому же изолированного и экономически отстающего от капиталистических стран. Чтоб стать общественной, частная собственность неминуемо должна прой- ти через государственную стадию, как гусеница, чтоб стать бабочкой, должна пройти через стадию куколки. Но куколка не бабочка. Мириады куко- лок гибнут, не успев стать бабочками. Государственная собственность лишь в той мере становится "всенародной", в какой исчезают социальные приви- легии и различия, следовательно, и надобность в государстве. Иначе ска- зать: государственная собственность превращается в социалистическую по мере того, как перестает быть государственной. И наоборот: чем выше со- ветское государство поднимается над народом, чем свирепее противопостав- ляет себя, как хранителя собственности, народу, как ее расточителю, тем ярче само оно свидетельствует против социалистического характера госу- дарственной собственности. "Мы еще далеки от полного уничтожения классов", признает официальная печать, ссылаясь, при этом, на сохраняющиеся различия города и деревни, умственного и физического труда. Такое чисто академическое признание имеет то удобство, что позволяет прикрыть доходы бюрократии почетным ти- тулом "умственного" труда. "Друзья", которым Платон много дороже, чем истина, также ограничиваются академическим признанием пережитков старого неравенства. На самом деле, всевыносящие "пережитки" совершенно недоста- точны для объяснения советской действительности. Если различие между го- родом и деревней в одних отношениях смягчилось, то в других значительно углубилось, благодаря исключительно быстрому росту городов и городской культуры, т.е. комфорта для городского меньшинства. Социальное расстоя- ние между физическим и умственным трудом за последние годы расширилось, а не сократилось, несмотря на пополнение научных кадров выходцами из ни- зов. Тысячелетние кастовые перегородки, определяющие жизнь каждого чело- века со всех сторон, - полированный горожанин и неотесанный мужик, маг науки и чернорабочий - не просто сохранились от прошлого, в более или менее смягченном виде, а возродились, в значительной мере, заново и при- нимают все более вызывающий характер. Пресловутый лозунг: "кадры решают все", гораздо откровеннее, чем хо- тел бы сам Сталин, характеризует природу советского общества. По самой сути своей кадры являются органом властвования и командования. Культ "кадров" означает прежде всего культ бюрократии, администрации, техни- ческой аристократии. В деле выдвигания и воспитания кадров, как и в дру- гих областях, советскому режиму приходится еще выполнять ту задачу, ко- торую передовая буржуазия давно разрешила у себя. Но так как советские кадры выступают под социалистическим знаменем, то они требуют почти бо- жеских почестей и все более высокого жалованья. Выделение "социалисти- ческих" кадров сопровождается, таким образом, возрождением буржуазного неравенства. Под углом зрения собственности на средства производства разницы между маршалом и прислугой, главой треста и чернорабочим, сыном наркома и беспризорным, как бы не существует. Между тем одни из них занимают барс- кие квартиры, пользуются несколькими дачами в разных местах страны, име- ют в своем распоряжении лучшие автомобили, и давно забыли, как чистят собственные сапоги; другие живут в деревянных бараках, часто без перего- родок, ведут полуголодное существование и не чистят сапог только потому, что ходят босиком. Сановнику эта разница представляется не заслуживающей внимания. Чернорабочему она не без основания кажется очень существенной. Поверхностные "теоретики" могут, конечно, утешать себя тем, что расп- ределение благ есть фактор второго порядка по отношению к их произ- водству. Диалектика взаимодействия остается, однако, во всей своей силе и здесь. В зависимости от того, в какую сторону эволюционируют различия в условиях личного существования, разрешится в конце концов и вопрос об окончательной судьбе огосударствленных средств производства. Если паро- ход объявлен коллективной собственностью, но пассажиры по прежнему рас- тасованы между первым, вторым и третьим классами, то ясно, что различие в условиях существования будет иметь для пассажиров третьего класса не- измеримо большее значение, чем юридическая смена собственности. Наобо- рот, пассажиры первого класса будут, между кофе и сигарой, проповедовать ту мысль, что коллективная собственность - все, а удобная каюта - ничто. Вырастающие отсюда антагонизмы могут взорвать неустойчивый коллектив. Советская печать с удовольствием рассказывала, как мальчик в московс- ком зоологическом саду, получив на свой вопрос: чей этот слон? ответ: государственный, тут же сделал вывод: значит он немножечко и мой. Одна- ко, при действительном разделе слона на долю избранных пришлись бы дра- гоценные бивни, кое-кто полакомился бы слоновой ветчиной, тогда как большинству пришлось бы довольствоваться потрохами или копытами. Обде- ленные мальчики вряд ли отождествляют государственную собственность со своей. Беспризорные считают "своим" только то, что украдут у госу- дарства. Маленький "социалист" в зоологическом саду был наверняка сыном какого нибудь видного сановника, привыкшего рассуждать по формуле: "го- сударство - это я!"*4 Если перевести, для наглядности, социалистические отношения на бирже- вой язык, то граждан можно представить, как участников акционерного предприятия, в собственности которого находятся богатства страны. Обще- народный характер собственности предполагает распределение "акций" по- ровну и, следовательно, право на одинаковую долю дивиденда для всех "ак- ционеров". Граждане участвуют, однако, в национальном предприятии не только как "акционеры", но и как производители. На низшей ступени комму- низма, которую мы условились называть социализмом, оплата труда произво- дится еще по буржуазным нормам, т.е. в зависимости от квалификации, ин- тенсивности и пр. Теоретически доход каждого гражданина слагается, таким образом из двух частей, а + б, т.е. дивиденд плюс заработная плата. Чем выше техника, чем совершеннее организация хозяйства, тем большее место занимает а по сравнению с б, тем меньшее влияние на жизненный уровень оказывают индивидуальные различия труда. Из того факта, что в СССР раз- личия заработной платы не ниже, а выше, чем в капиталистических странах, приходится сделать вывод, что акции советских граждан распределены не- равномерно, и что в доходы граждан, наряду с неодинаковой платой, входит неодинаковая доля дивиденда. В то время, как чернорабочий получает лишь б, минимальную плату, какую он, при прочих равных условиях, получал бы в капиталистическом предприятии, стахановец или чиновник получает 2а + Б или 3а + Б и т.д., причем Б может, в свою очередь, равняться 2б, 3б, и т.д. Различия в доходе определяются, другими словами, не только различи- ями индивидуальной выработки, но и замаскированным присвоением продуктов чужого труда. Привилегированное меньшинство акционеров живет за счет об- деленного большинства. Если принять, что советский чернорабочий получает больше, чем получал бы, при одинаковом уровне техники и культуры, в капиталистическом предп- риятии, т.е. что он все же является маленьким акционером, то его зара- ботную плату придется принять равной а + б. Заработок более высоких ка- тегории выразится формулами: 3а + 2б; 10а + 15б и т.д., что значит: чер- норабочий имеет одну акцию, стахановец 3, спец. - 10; сверх того их за- работные платы в собственном смысле относятся, как 1 : 2 : 15. Гимны священной социалистической собственности звучат, при этих условиях, го- раздо убедительнее для директора или стахановца, чем для рядового рабо- чего или колхозника. Между тем рядовые труженики составляют подавляющее большинство общества, и социализм рассчитан именно на них, а не на новую
в начало наверх
знать. "Рабочий в нашей стране не является наемным рабом, не является про- давцом товара - рабочей силы. Это - свободный труженик" ("Правда"). Для настоящего времени эта патетическая формула представляет собою недопус- тимое хвастовство. Передача заводов в руки государства изменила положе- ние рабочего лишь юридически; на деле он оказался вынужден жить в нужде, работая определенное число часов за определенную плату. Те надежды, ко- торые рабочий возлагал ранее на партию и профессиональные союзы, он пос- ле революции перенес на созданное им государство. Но полезная работа этого орудия оказалась ограничена уровнем техники и культуры. Чтоб повы- сить этот уровень, новое государство стало прибегать к старым методам нажима на мускулы и нервы трудящихся. Вырос корпус погонял. Управление промышленностью получило архи-бюрократический характер. Рабочие утратили какое бы то ни было влияние на руководство заводом. При сдельной оплате труда, тяжких условиях материального существования, отсутствии свободы передвижения, при ужасающей полицейщине, проникающей жизнь каждого заво- да, рабочему трудно чувствовать себя "свободным тружеником". В чиновнике он видит начальника, в государстве - хозяина. Свободный труд несовместим с существованием бюрократического государства. С необходимыми изменениями сказанное относится и к деревне. Согласно официальной теории колхозная собственность есть особая форма социалисти- ческой собственности. "Правда" пишет, что колхозы "по существу уже одно- типны с государственными, последовательно социалистическими предприятия- ми", но тут же прибавляет: гарантией социалистического развития сельско- го хозяйства является то обстоятельство, что "большевистская партия ру- ководит колхозами", т.е. отсылает нас от экономики к политике. Это озна- чает, по существу, что социалистические отношения заложены пока-что не в реальных отношениях между людьми, а в попечительном сердце начальства. Трудящиеся очень хорошо сделают, если возьмут это сердце под подозрение. На самом деле колхозное хозяйство стоит посредине между единоличным и государственным, причем мелкобуржуазные тенденции внутри колхозов как нельзя лучше дополняются быстрым развитием приусадебных, или личных хо- зяйств колхозников. Несмотря на то, что индивидуальные посевные участки колхозников составляют всего 4 миллиона гектаров против 108 миллионов колхозных посевов, т.е. менее 4%, они, благодаря интенсивной, особенно огородной культуре, доставляют крестьянской семье важнейшие предметы потребления. Главная масса рогатого скота, овец и свиней составляет собственность колхозников, а не колхозов. Крестьяне сплошь превращают свои подсобные хозяйства в основные, отодвигая малоприбыльные колхозы на второй план. Наоборот, колхозы с высокой оплатой рабочего дня поднимают- ся на более высокую социальную ступень, создавая категорию зажиточных фермеров. Центробежные тенденции еще не отмирают, а, наоборот, крепнут и растут. Во всяком случае колхозы успели пока преобразовать лишь юриди- ческие формы экономических отношений деревни, в частности, способы расп- ределения дохода, но оставили почти без перемен старую избу, огород, уход за скотом, весь ритм тяжелого мужицкого труда, в значительной мере и старое отношение к государству, которое не служит, правда, больше по- мещикам и буржуазии, но забирает у деревни слишком много в пользу горо- дов и содержит слишком много прожорливых чиновников. Для предстоящей 6 января 1937 г. переписи советского населения выра- ботан следующий перечень социальных категорий: рабочие; служащие; кол- хозники; единоличники; кустари; люди свободных профессий; служители культа; другие нетрудящиеся элементы. Согласно официальному комментарию, переписной лист только потому не заключает в себе никаких других соци- альных характеристик, что в СССР нет классов. На самом деле переписной лист построен с прямым расчетом: скрыть привилегированные верхи и наибо- лее обездоленные низы. Действительные прослойки советского общества, ко- торые должно и можно было бы, без труда, выявить при помощи честной пе- реписи, таковы: верхи бюрократии, специалисты и пр., живущие в буржуаз- ных условиях существования; средний и низший слой, на уровне мелкой бур- жуазии; рабочая и колхозная аристократия - примерно на том же уровне; средняя рабочая масса; средние слои колхозников; крестьяне и куста- ри-единоличники; низшие рабочие и крестьянские слои, переходящие в лум- пен-пролетариат; беспризорные, проститутки и проч. Когда новая конституция заявляет, что в СССР достигнуто "уничтожение эксплуатации человека человеком", то она говорит неправду. Новое соци- альное расслоение создало условия для возрождения самой варварской формы эксплуатации человека, именно покупки его в рабство, для личных услуг. В регистре новой переписи личная прислуга не упоминается вовсе: она должна быть, очевидно, растворена в группе "рабочих". Не хватает, с другой сто- роны, вопросов: имеет ли социалистический гражданин прислугу, и сколько именно (горничную, кухарку, кормилицу, няню, шофера); имеет ли в личном пользовании автомобиль, сколькими комнатами располагает и пр. Нет вообще ничего о размерах заработка! Если б восстановить правило, согласно кото- рому эксплуатация чужого труда лишает политических прав, то оказалось бы неожиданно, что за порогом советской конституции должны остаться сливки правящего слоя. К счастью, установлено полное равенство в правах... для прислуги, как и для хозяина. Извнутри советского режима вырастают две противоположные тенденции. Поскольку он, в противоположность загнивающему капитализму, развивает производительные силы, он подготовляет экономический фундамент социализ- ма. Поскольку, в угоду высшим слоям, он доводит до все более крайнего выражения буржуазные нормы распределения, он подготовляет капиталисти- ческую реставрацию. Противоречие между формами собственности и нормами распределения не может нарастать без конца. Либо буржуазные нормы должны будут, в том или ином виде, распространиться и на средства производства, либо, наоборот, нормы распределения должны будут прийти в соответствие с социалистической собственностью. Бюрократия страшится обнажения этой альтернативы. Везде и всюду, в печати, в речах, в статистике, в романах своих беллетристов, в стихах поэтов, наконец, в тексте новой конституции она тщательно прикрывает ре- альные отношени<я> города и деревни абстракциями социалистического сло- варя. Оттого так безжизненна, фальшива и бездарна вся официальная идео- логия! Государственный капитализм? От незнакомых явлений нередко ищут спасения в знакомых терминах. За- гадку советского режима пытались перекрыть именем государственного капи- тализма. Этот термин представляет то удобство, что никто точно не знает, что собственно он означает. Первоначально термин "государственный капи- тализм" возник для обозначения всех тех явлений, когда буржуазное госу- дарство непосредственно берет в свое заведывание средства транспорта или промышленные предприятия. Самая необходимость таких мер есть один из симптомов того, что производительные силы переросли капитализм и приво- дят его к частичному самоотрицанию на практике. Но пережившая себя сис- тема, вместе с элементами самоотрицания, продолжает все же существовать, как капиталистическая система. Теоретически можно, правда, представить себе такое положение, когда буржуазия в целом конституируется, как акционерная компания, которая, через посредство своего государства, управляет всем национальным хо- зяйством. Экономические закономерности подобного режима не представляли бы никакой тайны. Отдельный капиталист, как известно получает, в виде прибыли, не ту часть прибавочной стоимости, которая непосредственно соз- дается рабочими его предприятия, а лишь пропорциональную его капиталу долю совокупной прибавочной стоимости, создаваемой во всей стране. При интегральном "государственном капитализме" закон равной нормы прибыли осуществлялся бы не обходными путями, т.е. конкуренцией между капитала- ми, а прямо и непосредственно, через государственную бухгалтерию. Такого режима, однако, никогда не было и, вследствие глубокого противоречия в среде самих собственников, никогда не будет, - тем более, что, в качест- ве универсального носителя капиталистической собственности, государство представляло бы слишком заманчивый объект для социальной революции. Со времени войны и особенно опытов фашистской экономии, под именем государственного капитализма понимают чаще всего систему государственно- го вмешательства и регулирования. Французы пользуются в этом случае го- раздо более подходящим термином - "этатизм". Между государственным капи- тализмом и этатизмом имеются несомненные пункты соприкосновения; но взя- тые, как системы, они скорее противоположны, чем тождественны. Госу- дарственный капитализм означает замену частной собственности госу- дарственной, и именно поэтому сохраняет частичный характер. Этатизм - все равно где: в Италии Муссолини, в Германии Гитлера, в Америке Руз- вельта, или во Франции Леона Блюма - означает вмешательство государства на основах частной собственности с целью спасения ее. Каковы бы ни были программы правительств, этатизм неизбежно ведет к переложению убытков загнивающей системы с сильных плеч на слабые. Мелких собственников он "спасает" от полной гибели лишь, поскольку их существование необходимо для сохранения крупной собственности. Плановые мероприятия этатизма дик- туются не потребностями развития производительных сил, а заботами о сох- ранении частной собственности, за счет восстающих против нее производи- тельных сил. Этатизм означает торможение развития техники, поддержание нежизнеспособных предприятий, увековеченье паразитарных социальных сло- ев, словом, носит насквозь реакционный характер. Слова Муссолини: "три четверти итальянского хозяйства, промышленного, как и сельского, находятся на руках государства", (26 мая 1934 г.) не нужно понимать буквально. Фашистское государство - не собственник предп- риятий, а лишь посредник между предпринимателями. Это не одно и то же. Popolo d'Italia говорит на этот счет: "Корпоративное государство направ- ляет и объединяет хозяйство, но не ведет хозяйства, не заведует им, ("dirige e porta alla unita l'economia, ma non fa l'economia, non gestisce") что, при монополии производства, было бы ничем иным, как кол- лективизмом" (11 июня 1936 г.). В отношении крестьян и вообще мелких собственников фашистская бюрократия выступает, как грозный властелин; в отношении капиталистических магнатов - как первый уполномоченный. "Кор- поративное государство - справедливо пишет итальянский марксист Феррочи - есть не что иное, как приказчик монополистского капитала... Муссолини берет на государство весь риск предприятий, оставляя за промышленниками выгоды эксплуатации". Гитлер и в этом отношении следует по стопам Муссо- лини. Классовой зависимостью фашистского государства определяются грани- цы планового начала, как и его реальное содержание: дело идет не о повы- шении власти человека над природой в интересах общества, а об эксплуата- ции общества в интересах немногих. "Если б я хотел - хвалился тот же Муссолини - установить в Италии, - чего на самом деле нет, - госу- дарственный капитализм или государственный социализм, я располагал бы сегодня всеми необходимыми и достаточными объективными условиями". Кроме одного: экспроприации класса капиталистов. Для осуществления этого усло- вия фашизму пришлось бы переместиться по другую сторону баррикады, "чего на самом деле нет", по торопливому заверению Муссолини, - и конечно не будет: для экспроприации капиталистов нужны другие силы, другие кадры и другие вожди. Первое в истории сосредоточение средств производства в руках госу- дарства осуществлено пролетариатом по методу социальной революции, а не капиталистами, по методу государственного трестирования. Уже этот крат- кий анализ показывает, насколько абсурдны попытки отождествить капита- листический этатизм с советской системой. Первый - реакционен, вторая - прогрессивна. Есть ли бюрократия господствующий класс? Классы характеризуются своим местом в общественной системе хозяйства, прежде всего - своим отношением к средствам производства. В цивилизован- ных обществах отношения собственности закреплены в законах. Огосу- дарствление земли, средств промышленного производства, транспорта и об- мена, при монополии внешней торговли составляет основу советского об- щественного строя. Этими отношениями, заложенными пролетарской революци-
в начало наверх
ей, определяется для нас, в основном, природа СССР, как пролетарского государства. Своей посреднической и регулирующей функцией, заботой о поддержании социальных рангов и эксплуатацией государственного аппарата в личных це- лях советская бюрократия похожа на всякую другую бюрократию, особенно - на фашистскую. Но у нее есть и величайшие отличия. Ни при каком другом режиме, кроме советского, бюрократия не достигала такой степени незави- симости от господствующего класса. В буржуазном обществе бюрократия представляет интересы имущего и образованного класса, который располага- ет бесчисленными средствами повседневного контроля над своей администра- цией. Советская же бюрократия поднялась над таким классом, который едва выходит из нищеты и тьмы и не имеет традиций господства и командованья. В то время как фашисты, оказавшись у корыта, объединяются с крупными буржуа узами общих интересов, дружбы, брака и проч., бюрократия СССР ус- ваивает буржуазные нравы, не имея рядом с собою национальной буржуазии. В этом смысле нельзя не признать, что она есть нечто большее, чем бюрок- ратия. Она есть единственный в полном смысле слова привилегированный и командующий слой в советском обществе. Не менее важно другое отличие. Советская бюрократия экспроприировала пролетариат политически, чтоб своими методами охранять его социальные завоевания. Но самый факт присвоения ею политической власти в стране, где важнейшие средства производства сосредоточены в руках государства, создает новое, еще не бывалое взаимоотношение между бюрократией и бо- гатствами нации. Средства производства принадлежат государству. Но госу- дарство как бы "принадлежит" бюрократии. Если б эти совсем еще свежие отношения упрочились, вошли в норму, легализовались, при сопротивлении или без сопротивления трудящихся, то они в конце концов привели бы к полной ликвидации социальных завоеваний пролетарской революции. Но сей- час говорить об этом, по меньшей мере, преждевременно. Пролетариат еще не сказал своего последнего слова. Бюрократия еще не создала для своего господства социальной опоры, в виде особых форм собственности. Она вы- нуждена защищать государственную собственность, как источник своей влас- ти и своих доходов. Этой стороной своей деятельности она все еще остает- ся орудием диктатуры пролетариата. Попытка представить советскую бюрократию, как класс "государственных капиталистов" заведомо не выдерживает критики. У бюрократии нет ни акций ни облигаций. Она вербуется, пополняется, обновляется в порядке адми- нистративной иерархии, вне зависимости от каких-либо особых, ей присущих отношений собственности. Своих прав на эксплуатацию государственного ап- парата отдельный чиновник не может передать по наследству. Бюрократия пользуется привилегиями в порядке злоупотребления. Она скрывает свои до- ходы. Она делает вид, будто в качестве особой социальной группы, она во- обще не существует. Присвоение ею огромной доли народного дохода имеет характер социального паразитизма. Все это делает положение командующего советского слоя в высшей степени противоречивым, двусмысленным и недос- тойным, несмотря на полноту власти и дымовую завесу лести. Буржуазное общество сменило на своем пути много политических режимов и бюрократических каст, не меняя своих социальных основ. Оно обеспечило себя от реставрации крепостнических и цеховых отношений превосходством своих производственных методов. Государственная власть могла содейство- вать капиталистическому развитию или тормозить его, но в общем произво- дительные силы, на основах частной собственности и конкуренции, работали сами за себя. В противовес этому, имущественные отношения, вышедшие из социалистической революции, неразрывно связаны с новым государством, как их носителем. Перевес социалистических тенденций над мелкобуржуазными обеспечивается не автоматизмом хозяйства, - до этого еще далеко, - а по- литическими мерами диктатуры. Характер хозяйства целиком зависит, таким образом, от характера государственной власти. Крушение советского режима неминуемо привело бы к крушению планового хозяйства и, тем самым, к упразднению государственной собственности. Принудительная связь между трестами и заводами внутри трестов распалась бы. Наиболее преуспевающие предприятия поспешили бы выйти на самостоя- тельную дорогу. Они могли бы превратиться к акционерные компании или найти другую переходную форму собственности, напр. с участием рабочих в прибылях. Одновременно и еще легче распались бы колхозы. Падение нынеш- ней бюрократической диктатуры, без замены ее новой социалистической властью, означало бы, таким образом, возврат к капиталистическим отноше- ниям, при катастрофическом упадке хозяйства и культуры. Но если социалистическая власть еще абсолютно необходима для сохране- ния и развития планового хозяйства, то тем важнее вопрос: на кого опира- ется нынешняя советская власть, и в какой мере обеспечен социалистичес- кий характер ее политики? На XI съезде, в марте 1922 г., как бы прощаясь с партией, Ленин говорил по адресу командующего слоя: "история знает превращения всяких сортов; полагаться на убежденность, преданность и прочие превосходные душевные качества - это вещь в политике совсем не серьезная". Бытие определяет сознание. За протекшие полтора десятка лет власть успела изменить свой социальный состав еще глубже, чем свои идеи. Так как из всех слоев советского общества бюрократия наилучше разрешила свой собственный социальный вопрос, и вполне довольна тем, что есть, то она перестает давать какие бы то ни было субъективные гарантии социалис- тического направления своей политики. Она продолжает охранять госу- дарственную собственность, лишь поскольку страшится пролетариата. Этот спасительный страх питается и поддерживается нелегальной партией больше- виков-ленинцев, которая есть наиболее сознательное выражение социалисти- ческой тенденции в противовес буржуазной реакции, пропитывающей термидо- рианскую бюрократию насквозь. Как сознательная политическая сила, бюрок- ратия изменила революции. Но победоносная революция есть, к счастью, не только программа и знамя, не только политические учреждения, но и систе- ма социальных отношений. Мало изменить ей, - ее надо еще и опрокинуть. Октябрьская революция предана правящим слоем, но она еще не опрокинута. Она располагает большой силой сопротивления, которая совпадает с уста- новленными отношениями собственности, с живой силой пролетариата, с соз- нанием его лучших элементов, с безвыходностью мирового капитализма, с неизбежностью мировой революции. Вопрос о характере СССР еще не решен историей. Чтобы лучше понять характер нынешнего СССР, привлечем два гипотети- ческих варианта будущего. Представим себе, что советская бюрократия низ- вергнута революционной партией, которая имеет все качества старого большевизма и в то же время обогащена мировым опытом последнего периода. Такого рода партия начала бы с восстановления демократии профессио- нальных союзов и советов. Она могла бы и должна была бы восстановить свободу советских партий. Вместе с массами и во главе их она произвела бы беспощадную чистку государственного аппарата. Она уничтожила бы чины и ордена, всякие вообще привилегии и ограничила бы неравенство в оплате труда жизненно необходимыми потребностями хозяйства и государственного аппарата. Она дала бы молодежи возможность самостоятельно мыслить, учиться, критиковать и формироваться. Она внесла бы глубокие изменения в распределение народного дохода в соответствии с интересами и волей рабо- чих и крестьянских масс. Но посколько дело касается отношений собствен- ности, новой власти не пришлось бы прибегать к революционным мерам. Она продолжила и развила бы дальше опыт планового хозяйства. После полити- ческой революции, т.е. низвержения бюрократии, пролетариату пришлось бы в экономике произвести ряд важнейших реформ, но не новую социальную ре- волюцию. Если, наоборот, правящую советскую касту низвергла бы буржуазная пар- тия, она нашла бы немало готовых слуг среди нынешних бюрократов, адми- нистраторов, техников, директоров, партийных секретарей, вообще привиле- гированных верхов. Чистка государственного аппарата понадобилась бы, ко- нечно, и в этом случае; но буржуазной реставрации пришлось бы, пожалуй, вычистить меньше народу, чем революционной партии. Главной задачей новой власти было бы, однако, восстановление частной собственности на средства производства. Прежде всего потребовалось бы создание условий для выделе- ния из слабых колхозов крепких фермеров и для превращения сильных колхо- зов в производственные кооперативы буржуазного типа, в сельско-хо- зяйственные акционерные компании. В области промышленности денационали- зация началась бы с предприятий легкой и пищевой промышленности. Плано- вое начало превратилось бы на переходный период в серию компромиссов между государственной властью и отдельными "корпорациями", т.е. потенци- альными собственниками из советских капитанов промышленности, их бывших собственников-эмигрантов и иностранных капиталистов. Несмотря на то, что советская бюрократия многое подготовила для буржуазной реставрации, в области форм собственности и методов хозяйства новый режим должен был бы произвести не реформу, а социальный переворот. Допустим, однако, что ни революционная ни контр-революционная партии не овладевают властью. Бюрократия попрежнему остается во главе госу- дарства. Социальные отношения и при этом условии не застынут. Никак нельзя рассчитывать и на то, что бюрократия мирно и добровольно откажет- ся от самой себя в пользу социалистического равенства. Если сейчас, нес- мотря на слишком очевидные неудобства подобной операции, она сочла воз- можным ввести чины и ордена, то на дальнейшей стадии она должна будет неминуемо искать для себя опоры в имущественных отношениях. Можно возра- зить, что крупному бюрократу безразлично, каковы господствующие формы собственности, лишь бы они обеспечивали ему необходимый доход. Рассужде- ние это игнорирует не только неустойчивость прав бюрократа, но и вопрос о судьбе потомства. Новейший культ семьи не свалился с неба. Привилегии имеют лишь половину цены, если нельзя оставить их в наследство детям. Но право завещания неотделимо от права собственности. Недостаточно быть ди- ректором треста, нужно быть пайщиком. Победа бюрократии в этой решающей области означала бы превращение ее в новый имущий класс. Наоборот, побе- да пролетариата над бюрократией обеспечила бы возрождение социалистичес- кой революции. Третий вариант возвращает нас, следовательно, к двум пер- вым, с которых мы начали в интересах простоты и ясности. * * * Назвать советский режим переходным, или промежуточным, значит отверг- нуть законченные социальные категории, как капитализм (в том числе и "государственный капитализм"), так и социализм. Но определение это, со- вершенно недостаточное само по себе, способно даже вызвать ошибочное представление, будто от нынешнего советского режима возможен переход только к социализму. На самом деле вполне возможен и откат к капитализ- му. Более полное определение получило бы, по необходимости, сложный и тяжеловесный характер. СССР представляет промежуточное между капитализмом и социализмом про- тиворечивое общество, в котором: а) производительные силы еще далеко не- достаточны, чтоб придать государственной собственности социалистический характер; б) порождаемая нуждою тяга к первоначальному накоплению проры- вается через бесчисленные поры планового хозяйства; в) нормы распределе- ния, сохраняющие буржуазный характер, лежат в основе новой дифференциа- ции общества; г) экономический рост, медленно улучшая положение трудя- щихся, содействует быстрому формированию привилегированного слоя; д) эксплоатируя социальные антагонизмы, бюрократия превратилась в бесконт- рольную и чуждую социализму касту; е) преданный правящей партии соци- альный переворот живет еще в отношениях собственности и в сознании тру- дящихся; ж) дальнейшее развитие накопившихся противоречий может как при- вести к социализму, так и отбросить назад, к капитализму; з) на пути к капитализму контр-революция должна была бы сломить сопротивление рабо- чих; и) на пути к социализму рабочие должны были бы низвергнуть бюрокра- тию. В последнем счете вопрос решится борьбой живых социальных сил, как на национальной, так и на мировой арене. Доктринеры не удовлетворятся, несомненно, таким факультативным опре- делением. Они хотели бы категорической формулы: да - да, нет - нет. Со- циологические вопросы были бы, несомненно, проще, если бы социальные яв-
в начало наверх
ления имели всегда завершенный характер. Нет, однако, ничего опаснее, как в погоне за логической законченностью устранять из действительности такие элементы, которые уже сегодня нарушают схему, а завтра могут сов- сем опрокинуть ее. В своем анализе мы больше всего остерегаемся произво- дить насилия над динамической общественной формацией, которая не имела прецедентов и не знает аналогии. Научная, как и политическая задача не в том, чтоб дать законченное определение незаконченному процессу, а в том, чтоб следить за всеми его этапами, выделять его прогрессивные и реакци- онные тенденции, вскрывать их взаимодействие, предвидеть возможные вари- анты развития и находить в этом предвидении опору для действия. Глава 10: СССР В ЗЕРКАЛЕ НОВОЙ КОНСТИТУЦИИ Работа "по способностям" и личная собственность. 11 июня 1936 года ЦИК'ом одобрен проект новой советской конституции, которая, по заявлению Сталина, ежедневно повторяемому всей прессой, бу- дет "самой демократической в мире". Правда, порядок, в котором конститу- ция вырабатывалась, способен вызвать сомнения. Ни в печати, ни на собра- ниях о великой реформе не было и речи. Между тем уже 1-го марта 1936 г. Сталин заявил американскому интервьюеру Рой Говарду: "мы примем нашу но- вую конституцию, должно быть, в конце этого года". Таким образом Сталин совершенно точно знал, когда именно будет принята конституция, о которой народ в тот момент еще ничего не знал. Нельзя не сделать вывода, что "самая демократическая в мире конституция" вырабатывалась и проводилась не вполне демократическим образом. Правда, в июне проект поставлен был на "обсуждение" народов СССР. Тщетно было бы, однако, искать на протяже- нии шестой части земного шара такого коммуниста, который осмелился бы критиковать дело рук Центрального Комитета, или такого беспартийного, который отверг бы предложение правящей партии. Обсуждение сводится к по- сылке благодарственных резолюций Сталину за "счастливую жизнь". Содержа- ние и стиль этих приветствий успели прочно выработаться уже при старой конституции. Первый раздел, озаглавленный "Общественное устройство", заканчивается такими словами: "В СССР осуществляется принцип социализма: от каждого по его способностям, каждому - по его труду". Эта внутренне несостоя- тельная, чтоб не сказать, бессмысленная формула, перешедшая, как это ни невероятно, из речей и статей в тщательно обдуманный текст основного го- сударственного закона, свидетельствует не только о полном упадке теоре- тического уровня законодателей, но и о той лжи, которая проникает новую конституцию, как зеркало правящего слоя. Разгадать возникновение нового "принципа" не трудно. Для характеристики коммунистического общества Маркс пользовался знаменитой формулой: "от каждого - по способностям, каждому - по потребностям". Обе части этой формулы неотделимы одна от другой. "От каждого по способностям", в коммунистическом, а не капита- листическом понимании, означает: труд перестал уже быть повинностью, а остался индивидуальной потребностью; общество не нуждается больше ни в каком принуждении; уклоняться от труда могут только больные и ненор- мальные особы. Работая "по способностям", т.е. в зависимости от своих физических и психических сил, без всякого насилия над собою, члены ком- муны будут, благодаря высокой технике, достаточно заполнять склады об- щества, чтоб оно могло щедро наделять всех и каждого "по потребностям", без унизительного контроля. Двучленная, но нераздельная формула комму- низма предполагает, таким образом, изобилие, равенство, всесторонний расцвет личности и ее высокую культурную дисциплину. Советское государство во всех этих отношениях гораздо ближе к отста- лому капитализму, чем к коммунизму. Оно не может еще и думать оделять каждого "по потребностям". Но именно поэтому оно не может позволять сво- им гражданам работать "по способностям". Оно видит себя вынужденным сох- ранять в силе систему сдельной платы, принцип которой можно выразить так: "выжать из каждого, как можно, больше и дать ему в обмен, как мож- но, меньше". Разумеется, никто в СССР не работает выше своих "способнос- тей" в абсолютном смысле слова, т.е. выше своего физического и психоло- гического потенциала; но этого нет и при капитализме: самые зверские, как и самые изощренные методы эксплуатации упираются в пределы, постав- ленные природой. Ведь и мул под бичем погонщика работает "по способнос- тям", из чего не вытекает, что бич есть социалистический принцип для му- лов. Наемный труд не перестает и при советском режиме нести на себе уни- зительное клеймо рабства. Оплата "по труду", - на самом деле оплата в интересах "умственного" труда за счет физического, особенно неквалифици- рованного, - является источником несправедливостей, угнетения и принуж- дения для большинства, привилегий и "веселой жизни" - для меньшинства. Вместо того, чтобы открыто признать, что в СССР господствуют еще бур- жуазные нормы труда и распределения, авторы конституции перерезали це- лостный коммунистический принцип пополам, отложили вторую половину на неопределенное будущее, объявили первую половину уже осуществленной, ме- ханически присоединили к ней капиталистическую норму сдельщины, назвали все вместе "принципом социализма" и на этой фальши воздвигли здание конституции! Наибольшее практическое значение в экономической сфере получит несом- ненно статья 10, которая, в отличие от большинства других статей, доста- точно ясна и имеет задачей обеспечить от посягательств самой бюрократии личную собственность граждан на предметы домашнего хозяйства, потребле- ния, удобства и обихода. За вычетом "домашнего хозяйства" собственность такого рода, очищенная от облипающей ее психологии жадности и зависти, не только сохранится при коммунизме, но получит при нем небывалое разви- тие. Дозволительно, правда, сомневаться, чтоб человек высокой культуры захотел обременять себя мусором роскоши. Но он не откажется ни от одного из завоеваний комфорта. В обеспечении жизненных удобств для всех и сос- тоит ближайшая задача коммунизма. В Советском Союзе вопрос о личной собственности стоит, однако, пока еще не в коммунистическом, а в мелко- буржуазном аспекте. Личная собственность крестьян и не-"знатного" го- родского люда составляет объект возмутительного произвола со стороны бю- рократии, которая, на низших звеньях, именно такими способами обеспечи- вает нередко свой собственный относительный комфорт. Рост благосостояния страны позволяет ныне отказаться от захватов личного имущества и даже побуждает ограждать его накопление, как стимул к повышению производи- тельности труда. Вместе с тем, и это немаловажно, охранение законом из- бы, коровы и домашнего скарба крестьянина, рабочего или служащего лега- лизует особняк бюрократа, его дачу, его автомобиль и все прочие "предме- ты личного потребления и удобства", которые он присвоил себе на основе социалистического принципа: "от каждого - по способностям, каждому - по труду". Автомобиль бюрократа новый основной закон оградит, во всяком случае, прочнее, чем телегу крестьянина. Советы и демократия. В области политической отличием новой конституции от старой является возвращение от советской системы выборов, по классовым и производствен- ным группировкам, к системе буржуазной демократии, базирующейся на так называемом "всеобщем, равном и прямом" голосовании атомизированного на- селения. Дело идет, короче говоря, о юридической ликвидации диктатуры пролетариата. Где нет капиталистов, там нет и пролетариата, разъясняют творцы новой конституции, а следовательно и самое государство из проле- тарского становится народным. Это рассуждение, при всей своей внешней соблазнительности, либо запоздало на 19 лет, либо забегает на многие го- ды вперед. Экспроприировав капиталистов, пролетариат действительно прис- тупил к своей собственной ликвидации, как класса. Но от ликвидации в принципе до действительного растворения в обществе остается тем более длительный путь, чем дольше новому государству приходится выполнять чер- ную работу капитализма. Советский пролетариат все еще существует, как класс, глубоко отличный от крестьянства, технической интеллигенции и бю- рократии; более того, как единственный класс, до конца заинтересованный в победе социализма. Между тем новая конституция хочет растворить его политически в "нации", задолго до того, как он растворился анатомически в обществе. Правда, после некоторых колебаний реформаторы решили по прежнему име- новать государство советским. Но это лишь грубая политическая подстанов- ка, продиктованная теми же соображениями, в силу которых империя Наполе- она продолжала именоваться республикой. Советы, по самой сути своей, суть органы классового государства и не могут быть ничем иным. Демокра- тически выбранные органы местного самоуправления суть муниципалитеты, думы, земства, все, что угодно, но не советы. Общегосударственное зако- нодательное учреждение на основе демократической формулы есть запоздалый парламент (вернее, - его карикатура), но ни в каком случае не верховный орган советов. Пытаясь прикрыться историческим авторитетом советской системы, реформаторы лишь показали, что то принципиально новое направле- ние, какое они дают государственной жизни, не смеет еще выступать под собственным именем. Само по себе уравнение политических прав рабочих и крестьян может и не нарушить социальной природы государства, если влияние пролетариата на деревню достаточно обеспечено общим состоянием хозяйства и культуры. В эту сторону должно несомненно вести развитие социализма. Но если проле- тариат, оставаясь меньшинством народа, действительно перестает нуждаться в политических преимуществах для обеспеченья социалистического курса об- щественной жизни, значит самая потребность в государственном принуждении сходит на нет, уступая место культурной дисциплине. Отмене избирательно- го неравенства должно было бы в таком случае предшествовать явное и оче- видное ослабление принудительных функций государства. Об этом, однако, нет и речи, ни в новой конституции, ни, что важнее, в жизни. Правда, новая хартия "гарантирует" гражданам так называемые "свободы" - слова, печати, собраний, уличных шествий. Но каждая из этих гарантий имеет форму тяжелого намордника или ручных и ножных кандалов. Свобода печати означает сохранение свирепой предварительной цензуры, цепи кото- рой сходятся в секретариате никем не избранного ЦК. Свобода византийских похвал "гарантирована", конечно, полностью. Зато многочисленные статьи, речи и письма Ленина, кончая его "Завещанием", и при новой конституции останутся под запретом, только потому что гладят против шерсти нынешних вождей. Что же говорить в таком случае о других авторах? Грубое и неве- жественное командование над наукой, литературой и искусством сохраняется целиком. "Свобода собраний" будет и впредь означать обязанность извест- ных групп населения являться на собрания, созываемые властью, для выне- сения заранее составленных решений. При новой конституции, как и при старой, сотни иностранных коммунистов, доверившихся советскому "праву убежища", останутся в тюрьмах и концентрационных лагерях за преступления против догмата непогрешимости. В отношении "свобод" все остается по ста- рому: советская печать даже не пытается сеять на этот счет иллюзии. Нао- борот, главной целью конституционной реформы провозглашается "дальнейшее укрепление диктатуры". Чьей диктатуры и над кем? Как мы уже слышали, почву для политического равенства подготовило уп- разднение классовых противоречий. Дело идет не о классовой, а о "народ- ной" диктатуре. Но когда носителем диктатуры становится освободившийся от классовых противоположностей народ, это не может означать ничего дру- гого, как растворение диктатуры в социалистическом обществе, и прежде всего - ликвидацию бюрократии. Так учит марксистская доктрина. Может быть она ошиблась? Но сами авторы конституции ссылаются, хотя и очень осторожно, на написанную Лениным программу партии. Вот что там на самом деле сказано: "...лишение политических прав и какие бы то ни было огра- ничения свободы необходимы исключительно в качестве временных мер... По мере того, как будет исчезать объективная возможность эксплуатации чело- века человеком, будет исчезать и необходимость в этих временных ме- рах...". Отказ от "лишения политических прав" нерасторжимо связывается, таким образом, с отменой "каких бы то ни было ограничений свободы". Вступление в социалистическое общество характеризуется не тем только, что крестьяне уравниваются с рабочими, и что возвращаются политические
в начало наверх
права нескольким процентам граждан буржуазного происхождения, а прежде всего тем, что устанавливается действительная свобода для всех 100% на- селения. С упразднением классов отмирает не только бюрократия, не только диктатура, но и самое государство. Пусть, однако, кто-нибудь попробует заикнуться на этот счет: ГПУ найдет в новой конституции достаточную опо- ру, чтоб отправить бесрассудного в один из многочисленных концентрацион- ных лагерей. Классы уничтожены, от советов сохраняется лишь имя, но бю- рократия остается. Равенство прав рабочих и крестьян означает фактически равенство их бесправия перед бюрократией. Не менее знаменательно введение тайного голосования. Если принять на веру, что политическое равенство отвечает достигнутому социальному ра- венству, то загадочным представляется вопрос: почему же в таком случае голосование должно отныне ограждаться тайной? Кого собственно боится на- селение социалистической страны и от чьих покушений требуется защищать его? Старая советская конституция видела в открытой подаче голосов, как и в ограничениях избирательного права, орудие революционного класса про- тив буржуазных и мелкобуржуазных врагов. Нельзя допустить, что ныне тай- ное голосование вводится для удобств контр-революционного меньшинства. Дело идет, очевидно, о защите прав народа. Кого же боится социалистичес- кий народ, не так давно сбросивший царя, дворян и буржуазию? Сикофанты даже не задумываются над этим вопросом. Между тем в нем одном больше со- держания, чем во всех писаниях Барбюсов, Луи Фишеров, Дюранти, Веббов и им подобных. В капиталистическом обществе тайна голосования должна защищать эксплоатируемых от террора эксплуататоров. Если буржуазия пошла в конце концов, на такую реформу, конечно, под давлением масс, то только потому, что сама она оказалась заинтересованной в том, чтоб хоть отчасти огра- дить свое государство от той деморализации, какую она же насаждала. Но в социалистическом обществе не может быть, казалось бы, террора эксплуата- торов. От кого же приходится защищать советских граждан? Ответ ясен: от бюрократии. Сталин довольно откровенно признал это. На вопрос: почему нужны тайные выборы? он ответил буквально: "А потому что мы хотим дать советским людям полную свободу голосовать за тех, кого они хотят изб- рать". Так человечество узнало из авторитетного источника, что сегодня "советские люди" не могут еще голосовать за тех, кого они хотят избрать. Было бы, однако, поспешно заключать отсюда, будто новая конституция действительно принесет им завтра эту возможность. Но сейчас нас занимает другая сторона вопроса. Кто собственно эти "мы", которые могут дать и не дать народу свободу голосования? Это все та же бюрократия, от имени ко- торой говорит и действует Сталин. Его разоблачение относится к правящей партии так же точно, как и к государству, ибо сам Сталин занимает долж- ность генерального секретаря при помощи такой системы, которая не позво- ляет членам правящей партии избирать тех, кого они хотят. Слова: "мы хо- тим дать советским людям" свободу голосования неизмеримо важнее старой и новой конституции, вместе взятых, ибо эта неосторожная фраза есть под- линная конституция СССР, как она сложилась не на бумаге, а в борьбе жи- вых сил. Демократия и партия. Обещание предоставить советским людям свободу голосовать "за тех, ко- го они хотят избрать", представляет собою скорее художественный образ, чем политическую формулу. Советские люди будут иметь право выбрать своих "представителей" лишь из числа тех кандидатов, которых укажут им, под флагом партии, центральные или местные вожди. Правда, большевистская партия имела монопольное положение и в первый период советской эры. Од- нако, отождествлять эти два явления значило бы принимать видимость за существо. Запрещение оппозиционных партий было временной мерой, продик- тованной условиями Гражданской войны, блокады, интервенций и голода. Правящая партия, представлявшая в тот период подлинную организацию про- летарского авангарда, жила полнокровной внутренней жизнью: борьба груп- пировок и фракций до некоторой степени возмещала борьбу партий. Сейчас, когда социализм победил "окончательно и бесповоротно", образование фрак- ций карается концентрационным лагерем, если не расстрелом. Запрещение других партий из временного зла возведено в принцип. Даже у Комсомола, как раз к моменту опубликования новой конституции, отнято право зани- маться политическими вопросами. Между тем избирательным правом граждане и гражданки пользуются с 18 лет, а существовавший до 1936 г. возрастный предел для комсомольцев (23 года) ныне вовсе упразднен. Политика раз навсегда объявлена монополией бесконтрольной бюрократии. На вопрос американского интервьюера о роли партии в новой конституции Сталин ответил: "Коль скоро нет классов, коль скоро грани между классами стираются, ("нет классов" - "грани между классами - которых нет - стира- ются" Л.Т.) остается лишь некоторая, но не коренная разница между раз- личными прослойками социалистического общества, не может быть пита- тельной почвы для создания борющихся между собой партий. Где нет нес- кольких классов, не может быть нескольких партий, ибо партия есть часть класса". Каждое слово - ошибка, а иногда и две! Выходит так, будто клас- сы однородны; будто границы классов строго и раз навсегда очерчены; буд- то сознание класса точно соответствует его месту в обществе. Марк- систское учение о классовой природе партий превращено в карикатуру. Ди- намика политического сознания выключается из исторического процесса в интересах административного порядка. На самом деле классы разнородны, раздираются внутренними антагонизмами и к разрешению общих задач прихо- дят не иначе, как через внутреннюю борьбу тенденций, группировок и пар- тий. Можно, с известными ограничениями, признать, что "партия есть часть класса". Но так как у класса есть много "частей" - одни глядят вперед, другие назад, - то один и тот же класс может выделить несколько партий. По той же причине одна партия может опираться на части разных классов. Такого примера, где одному классу соответствовала бы только одна партия, не найти на всем протяжении политической истории, если, конечно, не при- нимать полицейской видимости за реальность. По своей социальной структуре, пролетариат является наименее разно- родным классом капиталистического общества. Тем не менее наличия таких "прослоек", как рабочая аристократия и рабочая бюрократия, достаточно для создания оппортунистических партий, превращающихся ходом вещей в од- но из орудий буржуазного господства. Является ли, с точки зрения ста- линской социологии, разница между рабочей аристократией и пролетарской массой "коренной" или лишь "некоторой", это все равно: но именно из этой разницы выросла в свое время необходимость разрыва с социал-демократией и создания Третьего Интернационала. Если в советском обществе "нет клас- сов", то оно, во всяком случае неизмеримо разнороднее и сложнее, чем пролетариат капиталистических стран, и следовательно может представить достаточную питательную почву для нескольких партий. Вступив неосторожно в область теории, Сталин доказывает гораздо более, чем хотел. Из его рассуждения вытекает не то, что в СССР не может быть разных партий, а то, что там не может быть ни одной партии: ибо где нет классов, там во- обще нет места для политики. Однако, из этого закона Стали<н> делает "социологическое" исключение в пользу той партии, генеральным секретарем которой он состоит. Бухарин пытается подойти к вопросу с другой стороны. В Советском Сою- зе вопрос о том, куда идти: назад, к капитализму, или вперед к социализ- му, не подлежит более обсуждению; поэтому "сторонники враждебных ликви- дированных классов, организованных в партии, допущены быть не могут". Не говоря уж о том, что в стране победоносного социализма сторонники капи- тализма должны были бы оказаться смешными Донкихотами, неспособными соз- дать партию, наличные политические разногласия вовсе не исчерпываются альтернативой: к социализму или к капитализму? Существуют еще вопросы, как идти к социализму? какими темпами? и пр. Выбор пути не менее важен, чем выбор цели. Кто же будет выбирать путь? Если питательная почва для политических партий действительно исчезла, то незачем и запрещать их. Наоборот, нужно, в соответствии с программой, упразднить "какие бы то ни было ограничения свободы". Пытаясь рассеять естественные сомнения американского собеседника, Сталин выдвинул новое соображение: "Избирательные списки на выборах бу- дут выставлять не только коммунистическая партия, но и всевозможные об- щественные беспартийные организации. А таких у нас сотни"... "Каждая из прослоек (советского общества) может иметь свои специальные интересы и отражать (выражать?) их через имеющиеся многочисленные общественные ор- ганизации". Этот софизм не лучше других. Советские "общественные" орга- низации, - профессиональные, кооперативные, культурные и пр. - вовсе не представляют интересы разных "прослоек", ибо все они имеют одну и ту же иерархическую структуру: даже в тех случаях, когда они, по видимости, представляют массовые организации, как профессиональные союзы и коопера- тивы, активную роль в них играют исключительно представители привилеги- рованных верхов, а последнее слово остается за "партией", т.е. бюрокра- тией. Конституция попросту отсылает избирателя от Понтия к Пилату. Эта механика совершенно точно выражена в самом тексте основного зако- на. Статья 126, которая является осью конституции, как политической сис- темы, "обеспечивает право" всем гражданам и гражданкам группироваться в профессиональные, кооперативные, юношеские, спортивные, оборонные, культурные, технические и научные организации. Что касается партии, то-есть средоточия власти, то здесь дело идет не о праве для всех, а о привилегии для меньшинства. "...Наиболее активные и сознательные (т.е. признанные таковыми сверху Л.Т.) граждане из рядов рабочего класса и других слоев трудящихся объединяются в коммунистическую партию..., представляющую руководящее ядро всех организаций, как общественных, так и государственных". Эта удивляющая своей откровенностью формула, внесен- ная в текст самой конституции, обнаруживает всю фиктивность политической роли "общественных организаций", этих подчиненных филиалов бюрократичес- кой фирмы. Но если не будет борьбы партий, то может быть разные фракции внутри единой партии смогут проявить себя на демократических выборах? На вопрос французского журналиста о группировках правящей партии Молотов ответил: "в партии... делались попытки создания особых фракций,... но вот уже несколько лет, как положение в этом отношении в корне изменилось, и ком- мунистическая партия действительно едина". Лучше всего это доказывается непрерывными чистками и концентрационными лагерями! После комментариев Молотова механика демократии окончательно ясна. "Что остается от Ок- тябрьской революции, - спрашивает Виктор Серж, - если каждый рабочий, который позволяет себе требование или критическую оценку, подвергается заключению? О, после этого можно устанавливать какое угодно тайное голо- сование". Действительно: на тайное голосование не посягнул и Гитлер. Теоретические рассуждения о взаимоотношении классов и партий притяну- ты реформаторами за волосы. Дело идет не о социологии, а о материальных интересах. Правящая партия СССР есть монопольная политическая машина бю- рократии, которой, поистине, есть, что терять, и нечего больше завоевы- вать<,> "питательную почву" она хочет сохранить только для себя. * * * В стране, где лава революции еще не остыла, привилегированных жгут их собственные привилегии, как новичка-вора - украденные золотые часы. Пра- вящий советский слой научился бояться масс чисто буржуазным страхом. Сталин дает возрастающим преимуществам верхов "теоретическое" оправдание при помощи Коминтерна и защищает советскую аристократию от недовольства при помощи концентрационных лагерей. Чтоб эта механика могла держаться, Сталин должен время от времени становиться на сторону "народа" против бюрократии, разумеется, с ее молчаливого согласия. К тайному голосованию он оказывается вынужден прибегнуть, чтоб хоть отчасти очистить госу- дарственный аппарат от разъедающей его коррупции. Еще в 1928 г. Раковский писал по поводу ряда прорвавшихся наружу слу- чаев бюрократического гангстеризма: "Самым характерным в разлившейся волне скандалов и самым опасным является пассивность масс, коммунисти- ческих даже больше, чем б<е>спартийных... Вследствие страха перед власть
в начало наверх
имущими или просто вследствие политического равнодушия, они проходили мимо без протеста, или ограничивались одним ворчанием". За протекшие после того восемь лет положение стало неизмеримо хуже. Загнивание аппа- рата, открывающееся на каждом шагу, стало грозить самому существованию государства, уже не как орудия социалистического преобразования общест- ва, а как источника власти, доходов и привилегий правящего слоя. Сталину пришлось приоткрыть этот мотив реформы. "У нас не мало учреждений, - го- ворил он Говарду - которые работают плохо... Тайные выборы в СССР будут хлыстом в руках населения против плохо работающих органов власти". Заме- чательное признание: после того, как бюрократия создала собственными ру- ками социалистическое общество, она почувствовала потребность... в хлыс- те! Таков один из мотивов конституционной реформы. Есть другой, не менее важный. Упраздняя советы, новая конституция растворяет рабочих в общей массе населения. Политически советы, правда, давно уже потеряли значение. Но с ростом новых социальных антагонизмов и с пробуждением нового поколения они могли бы снова ожить. Больше всего надо, конечно, опасаться городс- ких советов, с возрастающим участием свежих и требовательных комсо- мольцев. В городах контраст роскоши и нужды слишком бьет в глаза. Первая забота советской аристократии - отделаться от рабочих и красноармейских советов. С недовольством распыленной деревни справиться гораздо легче. Колхозников можно даже не без успеха использовать против городских рабо- чих. Бюрократическая реакция не в первый раз опирается на деревню против города. Что в новой конституции есть принципиального и значительного, действительно поднимающего ее высоко над самыми демократическими консти- туциями буржуазных стран, представляет лишь водянистый пересказ основных документов Октябрьской революции. Что относится к оценке экономических завоеваний, искажает действительность ложной перспективой и самох- вальством. Наконец, все, что касается свобод и демократии, насквозь про- питано духом узурпации и цинизма. Представляя собою огромный шаг назад, от социалистических принципов к буржуазным, новая конституция, скроенная и сшитая по мерке правящего слоя, идет по той же исторической линии, что отказ от мировой революции в пользу Лиги Наций, реставрация мелкобуржуазной семьи, замена милиции казарменной армией, восстановление чинов и орденов и рост неравенства. Юридически закрепляя абсолютизм "внеклассовой" бюрократии, новая консти- туция создает политические предпосылки для возрождения нового имущего класса. Глава 11: КУДА ИДЕТ СССР? Бонапартизм, как режим кризиса. Вопрос, который мы поставили в своем месте от имени читателя: каким образом правящая группировка, при своих неисчислимых ошибках, могла сос- редоточить в своих руках неограниченную власть? или иначе: как объяснить противоречие между идейной скудостью термидорианцев и их материальным могуществом? допускает ныне гораздо более конкретный и категорический ответ. Советское общество не гармонично. То, что для одного класса или слоя - порок, оказывается для другого добродетелью. Если с точки зрения социалистических форм общества политика бюрократии поражает противоречи- ями и несообразностями, то та же политика оказывается очень последова- тельной, с точки зрения упрочения могущества нового командующего слоя. Государственная поддержка кулака (1923-1928 г.г.) заключала в себе смертельную опасность для социалистического будущего. Зато, при помощи мелкой буржуазии, бюрократии удалось связать по рукам и по ногам проле- тарский авангард и раздавить большевистскую оппозицию. "Ошибка" с точки зрения социализма явилась чистым выигрышем с точки зрения бюрократии. Когда кулак стал непосредственно угрожать ей самой, она повернула оружие против него. Паническая расправа над кулаком, распространившаяся на се- редняка, обошлась хозяйству не дешевле, чем иноземное нашествие. Но свои позиции бюрократия отстояла. Едва успев разгромить вчерашнего союзника она стала изо всех сил взращивать новую аристократию. Подрыв социализма? Конечно, зато укрепление командующей касты. Советская бюрократия похожа на все господствующие классы в том отношении, что готова закрывать глаза на самые грубые ошибки своих вождей в области общей политики, если, в обмен за это, они проявляют безусловную верность в защите ее привилегий. Чем тревожнее настроения новых господ положения, тем выше они ценят бес- пощадность против малейшей угрозы их благоприобретенным правам. Под этим углом зрения каста выскочек подбирает своих вождей. В этом секрет успеха Сталина. Рост могущества и независимости бюрократии, однако, не беспределен. Есть исторические факторы, которые сильнее маршалов и даже генеральных секретарей. Рационализация хозяйства немыслимо без точного учета. Учет непримирим с произволом бюрократии. Заботы о восстановлении устойчивого, т.е. независимого от "вождей" рубля, навязываются бюрократии тем обстоя- тельством, что ее самодержавие приходит во все большее противоречие с развитием производительных сил страны, как абсолютная монархия стала, в свое время, несовместимой с развитием буржуазного рынка. Денежный расчет не может, однако, не придать более открытый характер борьбе разных слоев за распределение национального дохода. Почти безразличный в эпоху кар- точной системы вопрос о расценках получает теперь для рабочих решающее значение, а вместе с ним - и вопрос о профессиональных союзах. Назначе- ние профессиональных чиновников сверху должно будет наталкиваться на все больший отпор. Мало того: при сдельной плате рабочий непосредственно за- интересован в правильной постановке заводского хозяйства. Стахановцы все громче жалуются на недостатки в организации производства. Бюрократичес- кий деспотизм в области назначения директоров, инженеров и проч. стано- вится все более нестерпимым. Кооперация и государственная торговля в го- раздо большей мере, чем ранее, попадают в зависимость от потребителей. Колхозы и отдельные колхозники научаются переводить свои расчеты с госу- дарством на язык цифр. Они не захотят покорно терпеть назначенных сверху руководителей, единственным достоинством которых является нередко их близость к местной бюрократической клике. Наконец, рубль обещает пролить свет на наиболее потаенную область: законных и незаконных доходов бюрок- ратии. Так в политически задушенной стране денежный оборот становится важным рычагом мобилизации оппозиционных сил и предвещает начало заката "просвещенного" абсолютизма. В то время, как рост промышленности и вовлечение земледелия в сферу государственного плана чрезвычайно усложняют задачи руководства, ставя на первое место проблему качества, бюрократизм убивает творческую иници- ативу и чувство ответственности, без которых нет и не может быть качест- венного прогресса. Язвы бюрократизма, может быть, не столь явны в круп- ной промышленности, но зато, наряду с кооперацией, разъедают легкую и пищевую промышленность, колхозы, мелкую промышленность, т.е. все те от- расли хозяйства, которые ближе всего стоят к населению. Прогрессивная роль советской бюрократии совпадает с периодом перене- сения важнейших элементов капиталистической техники в Советский Союз. На заложенных революцией основах совершалась черновая работа заимствования, подражания, пересаживания, прививки. О каком нибудь новом слове в облас- ти техники, науки или искусства пока еще не было и речи. Строить ги- гантские заводы по готовым западным образцам можно и по бюрократической команде, правда, в три-дорога. Но чем дальше, тем больше хозяйство упи- рается в проблему качества, которое ускользает от бюрократии, как тень. Советская продукция как бы отмечена серым клеймом безразличия. В услови- ях национализованного хозяйства качество предполагает демократию произ- водителей и потребителей, свободу критики и инициативы, т.е. условия, несовместимые с тоталитарным режимом страха, лжи и лести. За вопросом о качестве встают более сложные и грандиозные задачи, ко- торые можно обнять понятием самостоятельного технического и культурного творчества. Древний философ сказал, что отцом всех вещей является спор. Где свободное столкновение идей невозможно, там нет и творчества новых ценностей. Правда, революционная диктатура, по самой сути своей, означа- ет суровые ограничения свободы. Но именно поэтому эпохи революций никог- да не были непосредственно благоприятны для культурного творчества: они только расчищали для него арену. Диктатура пролетариата открывает чело- веческому гению тем более простора, чем более она перестает быть дикта- турой. Социалистическая культура будет расцветать только по мере отмира- ния государства. В этом простом и непреклонном историческом законе зало- жен смертельный приговор для нынешнего политического режима СССР. Со- ветская демократия не есть требование отвлеченной политики, еще менее - морали. Она стала вопросом жизни или смерти для страны. Если б новое государство не имело других интересов, кроме интересов общества, отмирание функций принуждения получило бы постепенно безболез- ненный характер. Но государство не бесплотно. Специфические функции соз- дали специфические органы. Бюрократия, взятая в целом, заботится не столько о функции, сколько о той дани, которую эта функция ей приносит. Командующая каста стремится укрепить и увековечить органы принуждения. Для обеспечения своей власти и своих доходов она не щадит ничего и нико- го. Чем больше ход развития направляется против нее, тем беспощаднее она становится по отношению к передовым элементам народа. Как и католическая церковь, догмат непогрешимости она выдвинула в период заката, но зато сразу поставила его на такую высоту, о которой римский папа не может и мечтать. Все более назойливое обожествление Сталина является, при всей своей карикатурности, необходимым элементом режима. Бюрократии нужен неприкос- новенный супер-арбитр, первый консул, если не император, и она поднимает на своих плечах того, кто наиболее отвечает ее притязаниям на гос- подство. "Сила характера" вождя, которой так восторгаются литературные дилетанты Запада, есть на самом деле итог коллективного напора касты, готовой на все, лишь бы отстоять себя. Каждый из них на своем посту счи- тает: "государство - это я". В Сталине каждый без труда находит себя. Но и Сталин в каждом из них открывает частицу своего духа. Сталин есть пер- сонификаци<я> бюрократии: в этом и состоит его политическая личность. Цезаризм, или его буржуазная форма, бонапартизм, выступает на сцену в те моменты истории, когда острая борьба двух лагерей как бы поднимает государственную власть над нацией и обеспечивает ей, на вид, полную не- зависимость от классов, а на самом деле - лишь необходимую свободу для защиты привилегированных. Сталинский режим, который возвышается над по- литически атомизированным обществом, опирается на полицейский и офицерс- кий корпус и не допускает над собою никакого контроля, представляет яв- ную вариацию бонапартизма, нового, еще не виданного в истории типа. Це- заризм возник в условиях потрясаемого внутренней борьбой рабского об- щества. Бонапартизм есть одно из политических орудий капиталистического режима, в его критические периоды. Сталинизм есть разновидность той же системы, но на фундаменте рабочего государства, раздираемого антагониз- мом между организованной и вооруженной советской аристократией и безо- ружными трудящимися массами. Как свидетельствует история, бонапартизм отлично уживается со всеоб- щим и даже тайным избирательным правом. Демократическим ритуалом бона- партизма является плебисцит. Время от времени гражданам ставится вопрос: за или против вождя? причем голойства качество предполагает демократию производителей и потребителей, свободу критики и инициативы, т.е. усло- вия, несовместимые с тоталитарным режимом страха, лжи и лести. За вопросом о качестве встают более сложные и грандиозные задачи, ко- торые можно обнять понятием самостоятельного технического и культурного творчества. Древний философ сказал, что отцом всех вещей является спор. Где свободное столкновение идей невозможно, там нет и творчества новых ценностей. Правда, революционная диктатура, по самой сути своей, означа- ет суровые ограничения свободы. Но именно поэтому эпохи революций никог- да не были непосредственно благоприятны для культурного творчества: они только расчищали для него арену. Диктатура пролетариата открывает чело-
в начало наверх
веческому гению тем более простора, чем более она перестает быть дикта- турой. Социалистическая культура будет расцветать только по мере отмира- ния государства. В этом простом и непреклонном историческом законе зало- жен смертельный приговор для нынешнего политического режима СССР. Со- ветская демократия не есть требование отвлеченной политики, еще менее - морали. Она стала вопросом жизни или смерти для страны. Если б новое государство не имело других интересов, кроме интересов общества, отмирание функций принуждения получило бы постепенно безболез- ненный характер. Но государство не бесплотно. Специфические функции соз- дали специфические органы. Бюрократия, взятая в целом, заботится не столько о функции, сколько о той дани, которую эта функция ей приносит. Командующая каста стремится укрепить и увековечить органы принуждения. Для обеспечения своей власти и своих доходов она не щадит ничего и нико- го. Чем больше ход развития направляется против нее, тем беспощаднее она становится по отношению к передовым элементам народа. Как и католическая церковь, догмат непогрешимости она выдвинула в период заката, но зато сразу поставила его на такую высоту, о которой римский папа не может и мечтать. Все более назойливое обожествление Сталина является, при всей своей карикатурности, необходимым элементом режима. Бюрократии нужен неприкос- новенный супер-арбитр, первый консул, если не император, и она поднимает на своих плечах того, кто наиболее отвечает ее притязаниям на гос- подство. "Сила характера" вождя, которой так восторгаются литературные дилетанты Запада, есть на самом деле итог коллективного напора касты, готовой на все, лишь бы отстоять себя. Каждый из них на своем посту счи- тает: "государство - это я". В Сталине каждый без труда находит себя. Но и Сталин в каждом из них открывает частицу своего духа. Сталин есть пер- сонификаци<я> бюрократии: в этом и состоит его политическая личность. Цезаризм, или его буржуазная форма, бонапартизм, выступает на сцену в те моменты истории, когда острая борьба двух лагерей как бы поднимает государственную власть над нацией и обеспечивает ей, на вид, полную независимость от классов, а на самом деле - лишь необходимую свободу для защиты привилегированных. Сталинский режим, который возвышается над политически атомизированным обществом, опирается на полицейский и офицерский корпус и не допускает над собою никакого контроля, представляет явную вариацию бонапартизма, нового, еще не виданного в истории типа. Цезаризм возник в условиях потрясаемого внутренней борьбой рабского общества. Бонапартизм есть одно из политических орудий капиталистического режима, в его критические периоды. Сталинизм есть разновидность той же системы, но на фундаменте рабочего государства, раздираемого антагонизмом между организованной и вооруженной советской аристократией и безоружными трудящимися массами. Как свидетельствует история, бонапартизм отлично уживается со всеоб- щим и даже тайным избирательным правом. Демократическим ритуалом бона- партизма является плебисцит. Время от времени гражданам ставится вопрос: за или против вождя? причем голосующий чувствует дуло револьвера у вис- ка. Со времени Наполеона III, который кажется ныне провинциальным диле- тантом, эта техника достигла необыкновенного развития. Новая советская конституция, устанавливающая бонапартизм на плебисцитарной основе, явля- ется подлинным увенчанием системы. В последнем счете советский бонапартизм обязан своим возникновением запоздалости мировой революции. Но та же причина породила в капиталисти- ческих странах фашизм. Мы приходим к неожиданному, на первый взгляд, но на самом деле непреложному выводу: подавление советской демократии все- сильной бюрократией, как и разгром буржуазной демократии фашизмом, выз- ваны одной и той же причиной: промедление мирового пролетариата в разре- шении поставленной перед ним историей задачи. Сталинизм и фашизм, нес- мотря на глубокое различие социальных основ, представляют собою симмет- ричные явления. Многими чертами своими они убийственно похожи друг на друга. Победоносное революционное движение в Европе немедленно же пот- рясло бы не только фашизм, но и советский бонапартизм. Поворачиваясь спиною к международной революции, сталинская бюрократия по своему права: она лишь повинуется голосу самосохранения. Борьба бюрократии с "классовыми врагами". Противовесом бюрократии, с первых дней советского режима, служила партия. Если бюрократия управляла государством, то партия контролировала бюрократию. Зорко блюдя за тем, чтобы неравенство не переходило за пре- делы необходимости, партия всегда находилась в состоянии то открытой то замаскированной борьбы с бюрократией. Историческая роль фракции Сталина состоит в том, что она уничтожила это раздвоение, подчинив партию ее собственному аппарату и слив этот последний с аппаратом государства. Так создался нынешний тоталитарный режим. Победа Сталина тем именно и была обеспечена, что он оказал бюрократии эту немаловажную услугу. В течение первых десяти лет борьбы левая оппозиция не переходила с пути идейного завоевания партии на путь завоевания власти против партии. Лозунг ее гласил: реформа, а не революция. Однако, бюрократия уже в то время готова была на любой переворот, чтоб оградить себя от демократи- ческой реформы. В 1927 г., когда борьба вошла в особенно острую стадию, Сталин заявил на заседании Центрального Комитета, обращаясь к оппозиции: "Эти кадры можно снять только гражданской войной". То, что в словах Ста- лина было угрозой, стало, благодаря ряду поражений европейского пролета- риата, историческим фактом. Путь реформы превратился в путь революции. Непрерывные чистки партии и советских организаций имеют задачей восп- репятствовать недовольству масс найти членораздельное политическое выра- жение. Но репрессии не убивают мысль, а лишь загоняют ее в подполье. Ши- рокие круги коммунистов, как и беспартийных, имеют две системы воззре- ний: официальную и тайную. Ссыск и донос разъедают общественные отноше- ния насквозь. Своих противников бюрократия неизменно изображает врагами социализма. При помощи судебных подлогов, ставших нормой, она подкидыва- ет им любое преступление, по собственному выбору. Под ультиматумом расстрела она исторгает у слабых ею же продиктованные признания и пола- гает затем эти свидетельства в основу обвинения против наиболее стойких своих врагов. "Было бы непростительно глупо и преступно", поучает "Правда" от 5 ию- ня 1936 г., комментируя "самую демократическую в мире" конституцию, - полагать, что, несмотря на уничтожение классов, "классово враждебные со- циализму силы примирились со своим поражением... Борьба продолжается". Кто же эти "классово враждебные силы"? Ответ гласит: "Остатки контр-ре- волюционных групп, белогвардейцев всех мастей, особенно троцкистско-зи- новьевской"...После неизбежной ссылки на "шпионскую и террористическую работу" (троцкистов и зиновьевцев), орган Сталина обещает: "твердой ру- кой мы будем и впредь бить и уничтожать врагов народа, троцкистских га- дов и фурий, как бы искусно они не маскировались". Такие угрозы, ежед- невно повторяющиеся в советской печати, являются простым аккомпаниментом к работе ГПУ. Некий Петров, член партии с 1918 г., участник Гражданской войны, впоследствии советский агроном и участник правой оппозиции, бежавший в 1936 г. из ссылки за границу, следующими чертами характеризует ныне в либеральной эмигрантской газете так называемых троцкистов: "Левые?... Психологически - последние революционеры. Подлинные, горящие. Никакого серого делячества, никаких компромиссов. Люди - прекрасные. Но идиотские идеи... Мировой пожар и прочий бред...". Оставим в стороне вопрос об "идеях". Морально-политическая оценка левых сагроном и участник правой оппозиции, бежавший в 1936 г. из ссылки за границу, следующими чертами характеризует ныне в либеральной эмигрантской газете так называемых троцкистов: "Левые?... Психологически - последние р Истерия бюрократической ненависти против большевистской оппозиции приобретает особенно яркий политический смысл наряду со снятием ограни- чений против лиц буржуазного происхождения. Примирительные декреты в от- ношении службы, работы и образования исходят из того соображения, что сопротивление господствовавших ранее классов замирает особенно яркий по- литический смысл наряду со снятием ограничений против лиц буржуазного происхождения. Примирительные декреты в отношении службы, работы и обра- зования исходят из того соображения, что сопротивление господствовавших ранее классов замирает по мере того, как выясняется незыблемость нового порядка. "Теперь нет нужды в этих ограничениях", разъяснял Молотов на сессии ЦИК'а в январе 1936 г. Одновременно с этим оказывается, однако, что злейшие "классовые враги" вербуются из числа тех, которые всю жизнь боролись за социализм, начиная с ближайших сотрудников Ленина, как Зи- новьев и Каменев. В отличие от буржуазии, "троцкисты" приходят, по сло- вам "Правды", в тем большее отчаяние, "чем ярче вырисовываются очертания безклассового социалистического общества". Бредовый характер этой фило- софии, возникшей из необходимости прикрывать новые отношения старыми формулами, не может, конечно, скрыть реального сдвига социальных антаго- низмов. С одной стороны, создание "знати" открывает широкие карьерные в Меч диктатуры, разивший ранее тех, которые хотели восстановить приви- легии буржуазии, направляется сейчас против тех, которые восстают против привилегий бюрократии. Удары падают не на классовых врагов пролетариата, а на пролетарский авангард. В соответствии с коренным изменением своей функции политическая полиция, когда-то вербовавшаяся из особо преданных и самоотверженных большевиков, составляет ныне наиболее деморализованную часть бюрократии. В преследование революционеров термидорианцы вкладывают всю ненависть к тем, которые напоминают им о прошлом и заставляют бояться будущего. Тюрьмы, глухие углы Сибири и Центральной Азии, множающиеся концентраци- онные лагери, содержат в себе цвет большевистской партии, наиболее стой- ких и верных. Даже в изоляторах и Сибири оппозиционеров продолжают дони- мать обысками, почтовой блокадой и голодом. Жен насильственно отделяют в ссылке от мужей, с единственной целью: сломить хребет и выжать покаяние. Но и покаявшиеся не спасаются: при первом подозрении или доносе они под- вергаются двойной каре. Помощь ссыльным, даже со стороны родных, пресле- дуется, как преступление. Взаимопомощь карается, как заговор. Единственным средством самозащиты является, в этих условиях, стачка голода. ГПУ отвечает на нее насильственным кормлением, либо предоставля- ет свободу умирать. Сотни оппозиционеров, русских и иностранных, были за эти годы расстреляны, погибли от голодовок или прибегли к самоубийству. На протяжении 12 лет власть десятки раз оповещала мир об окончательном искоренении оппозиции. Но во время "чистки" в последние месяцы 1935 г. и первой половине 1936 г. снова исключены были сотни тысяч членов партии, в том числе несколько десятков тысяч "троцкистов". Наиболее активные бы- ли немедленно же арестованы, разбросаны по тюрьмам и концентрационным лагерям. В отношении остальных Сталин через "Правду" открыто предписал местным органам не давать им работы. В стране, где единственным работо- дателем является государство, эта мера означает медленную голодную смерть. Старый принцип: кто не работает, тот не ест, заменен новым: кто не повинуется, тот не ест. Сколько именно большевиков исключено, аресто- вано, истреблено начиная с 1923 г., когда открылась эра бонапартизма, мы узнаем, когда развернем архивы политической полиции Сталина. Сколько их остается в подполье, обнаружится, когда начнется крушение бюрократии. Какое значение могут иметь 20-30 тысяч оппозиционеров на партию в два миллиона членов? Голое сопоставление цифр не говорит в таком вопросе ни- чего. Десятка революционеров на полк достаточно, чтобы в накаленной по- литической атмосфере увлечь его на сторону народа. Не даром штабы смер- тельно боятся малочисленных подпольных кружков, даже одиночек. Этот ре- акционный штабной страх, пропитывающий сталинскую бюрократию насквозь, объясняет бешеный характер ее преследований и ее отравленных клевет. Виктор Серж, проделавший в Советском Союзе все этапы репрессии, при- нес Западной Европе потрясающую весть от тех, которые подвергаются пыт- кам за верность революции и вражду к ее могильщикам. "Я ничего не преу- величиваю, - пишет он, - я взвешиваю каждое слово, и могу каждое из них подкрепить трагическими доказательствами и именами. Среди этой массы жертв и протестантов, в большинстве молчаливых, одно героическое меньшинство мне ближе всех других, драгоценное своей энергией, своей проницательностью, своим стоицизмом, своей преданностью большевизму ве- ликой эпохи. Тысячи этих коммунистов первого часа, сотоварищей Ленина и Троцкого, строителей советской республики, когда существовали советы, противопоставляют внутреннему разложению режима принципы социализма, за- щищает, как могут, (а то, что они могут, это соглашаться на все жертвы) права рабочего класса... Я приношу вам весть о тех, кто там взаперти. Они будут держаться, сколько нужно, до конца, даже если бы им не приш- лось увидеть над революцией новую зарю... Революционеры Запада могут расчитывать на них: пламя будет поддержано, пусть только в одних тюрьмах. Они также расчитывают на вас. Вы должны, мы должны защищать их, чтобы защитить рабочую демократию в мире, возродить освободительный об- лик диктатуры пролетариата, вернуть когда-либо СССР его моральное вели- чие и доверие рабочих...".
в начало наверх
Неизбежность новой революции. Рассуждая об отмирании государства, Ленин писал, что привычка в соб- людении правил общежития способна устранить всякую необходимость принуж- дения, "если нет ничего такого, что возмущает, вызывает протест и восс- тание, создает необходимость подавления". В этом если вся суть. Нынешний режим СССР на каждом шагу вызывает протест, тем более жгучий, что подав- ленный. Бюрократия не только аппарат принуждения, но и постоянный источ- ник провокации. Самое существование жадной, лживой и циничной касты по- велителей не может не порождать затаенного возмущения. Улучшение матери- ального положения рабочих не примиряет их с властью, наоборот, повышая их достоинство и освобождая их мысль для общих вопросов политики, подго- товляет открытый конфликт с бюрократией. Несменяемые "вожди" любят твердить о необходимости "учения", "овладе- ния техников", "культурного самовоспитания" и прочих прекрасных вещах. Но сам правящий слой невежествен и мало культурен, ничему серьезно не учится, нелоялен и груб в обращении. Тем нестерпимее его претензии опе- кать все области общественной жизни, командовать не только кооперативной лавкой, но и музыкальной композицией. Советское население не может под- няться на более высокую ступень культуры, не освободившись от унизи- тельного подчинения касте узурпаторов. Чиновник ли съест рабочее государство, или же рабочий класс справится с чиновником? Так стоит сейчас вопрос, от решения которого зависит судьба СССР. Огромное большинство советских рабочих уже и сейчас враж- дебно бюрократии, крестьянские массы ненавидят ее здоровой плебейской ненавистью. Если, в противоположность крестьянам, рабочие почти не всту- пали на путь открытой борьбы, обрекая тем протестующую деревню на блуж- дания и бессилие, то не только из-за репрессий: рабочие боялись, что, опрокинув бюрократию, они расчистят поле для капиталистической реставра- ции. Взаимоотношение между государством и классом гораздо сложнее, чем представляется вульгарным "демократам". Без планового хозяйства Советс- кий Союз был бы отброшен на десятки лет назад. В этом смысле бюрократия продолжает выполнять необходимую функцию. Но она выполняет ее так, что подготовляет взрыв всей системы, который может полностью смести ре- зультаты революции. Рабочие - реалисты. Нисколько не обманывая себя нас- чет правящей касты, по крайней мере, ближайших к ним низших ее ярусов, они видят в ней пока-что сторожа некоторой части своих собственных заво- еваний. Они неизбежно прогонят нечестного, наглого и ненадежного сторо- жа, как только увидят другую возможность: для этого нужно, чтоб на Запа- де или на Востоке открылся революционный просвет. Прекращение видимой политической борьбы изображается друзьями и аген- тами Кремля, как "стабилизация" режима. На самом деле оно означает лишь временную стабилизацию бюрократии при загнанном вглубь недовольстве на- рода. Молодое поколение особенно болезненно ощущает ярмо "просвещенного абсолютизма", в котором гораздо больше абсолютизма, чем просвещенности. Все более зловещая настороженность бюрократии ко всякому проблеску живой мысли, как и невыносимая напряженность славословий по адресу благого провидения, в лице "вождя", одинаково знаменуют возрастающее расхождение между государством и обществом, все большее сгущение внутренних противо- речий, которые напирают на стенки государства, ищут выхода и неизбежно найдут его. Для правильной оценки положения в стране крупнейшее значение имеют нередкие террористические акты против представителей власти. Наиболее нашумевшим было убийство Кирова, ловкого и беззастенчивого ленинградско- го диктатора, типичного представителя своей корпорации. Сами по себе террористические акты меньше всего способны опрокинуть бонапартистскую олигархию. Если отдельный бюрократ страшится револьвера, то бюрократия в целом не без успеха эксплоатирует террор для оправдания своих собствен- ных насилий, пристегивая попутно к убийству своих политических противни- ков (дело Зиновьева, Каменева и других). Индивидуальный террор - орудие нетерпеливых или отчаявшихся одиночек, принадлежащих чаще всего к млад- шему поколению самой бюрократии. Но, как и в царские времена, политичес- кие убийства являются безошибочным признаком предгрозовой атмосферы и предрекают наступление открытого политического кризиса. Введением новой конституции бюрократия показывает, что сама она чувствует опасность и принимает предупредительные меры. Однако, уже не раз случалось, что бюрократическая диктатура, ища спасенья в "либе- ральных" реформах, только ослабляла себя. Обнажая бонапартизм, новая конституция создает, в то же время, полулегальное прикрытие для борьбы с ним. Состязание бюрократических клик на выборах может стать началом бо- лее широкой политической борьбы. Хлыст против "плохо работающих органов власти", может превратиться в хлыст против бонапартизма. Все показания сходятся на том, что дальнейший ход развития должен с неизбежностью при- вести к столкновению между культурно возросшими силами народа и бюрокра- тической олигархией. Мирного выхода из кризиса нет. Ни один дьявол еще не обстригал добровольно своих когтей. Советская бюрократия не сдаст без боя своих позиций. Развитие явно ведет на путь революции. При энергичном натиске народных масс и неизбежном, в этих условиях, расслоении правительственного аппарата, сопротивление властвующих может оказаться гораздо слабее, чем представляется ныне. Но на этот счет воз- можны только предположения. Во всяком случае снять бюрократию можно только революционной силой и, как всегда, с тем меньшими жертвами, чем смелее и решительнее будет наступление. Подготовить его и стать во главе масс в благоприятной исторической ситуации - в этом и состоит задача со- ветской секции Четвертого Интернационала. Сегодня она еще слаба и загна- на в подполье. Но нелегальное существование партии не есть небытие: это лишь тяжелая форма бытия. Репрессии могут оказаться вполне действи- тельными против сходящего со сцены класса: революционная диктатура 1917-1923 годов вполне доказала это. Но насилия над революционным аван- гардом не спасут пережившую себя касту, если Советскому Союзу суждено вообще дальнейшее развитие. Революция, которую бюрократия подготовляет против себя, не будет со- циальной, как Октябрьская революция 1917 г.: дело не идет на этот раз об изменении экономических основ общества, о замене одних форм собственнос- ти другими. История знала и в прошлом не только социальные революции, которые заменяли феодальный режим буржуазным, но и политические, кото- рые, не нарушая экономических основ общества, сметали старую правящую верхушку (1830 г. и 1848 г. во Франции, февраль 1917 г. в России и пр.). Низвержение бонапартистской касты будет, разумеется, иметь глубокие со- циальные последствия; но само по себе оно уОктябрьская революция 1917 г.: дело не идет на Государство, вышедшее из рабочей революции, существует впервые в ис- тории. Нигде не записаны те этапы, через которые оно должно пройти. Правда, теоретики и строители СССР надеялись, что насквозь прозрачная и гибкая система советов позволит государству мирно преобразовываться, растворяться и отмирать в соответствии с этапами экономической и культурной эволюции общества. Жизнь, однако, и на этот раз оказалась сложнее, чем рассчитывала теория. Пролетариату отсталой страны суждено было совершить первую социалистическую революцию. Эту историческую при- вилегию он, по всем данным, должен будет оплатить второй, дополнительной революцией - против бюрократического абсолютизма. Программа новой рево- люции зависит во многом от момента, когда она разразится, от уровня, ка- кого достигнет к тому времени страна, и, в огромной степени, от междуна- родной обстановки. Основные элементы программы, ясные уже сейчас, даны на протяжении этой книги, как объективный выход из анализа противоречий советского режима. Дело идет не о том, чтобы заменить одну правящую клику другой, а о том, чтобы изменить самые методы управления хозяйством и руководства культурой. Бюрократическое самовластье должно уступить место советской демократии. Восстановление права критики и действительной свободы выбо- ров есть необходимое условие дальнейшего развития страны. Это предпола- гает восстановление свободы советских партий, начиная с партии большеви- ков, и возрождение профессиональных союзов. Перенесенная на хозяйство демократия означает радикальный пересмотр планов в интересах трудящихся. Свободное обсуждение хозяйственных проблем снизит накладные расходы бю- рократических ошибок и зигзагов. Дорогие игрушки - Дворцы советов, новые театры, показные метрополитены - потеснятся в пользу рабочих жилищ. "Буржуазные нормы распределения" будут введены в пределы строгой необхо- димости, чтоб, по мере роста общественного богатства, уступать место со- циалистическому равенству. Чины будут немедленно отменены, побрякушки орденов поступят в тигель. Молодежь получит возможность свободно дышать, критиковать, ошибаться и мужать. Наука и искусство освободятся от оков. Наконец, внешняя политика вернется к традициям революционного интернаци- онализма. Более, чем когда-либо судьба Октябрьской революции связана ныне с судьбой Европы и всего мира. На Пиренейском полуострове, во Франции, в Бельгии решается сейчас проблема Советского Союза. К тому моменту, когда эта книга появится в печати, положение будет, вероятно, несравненно яс- нее, чем сегодня, в дни гражданской войны под стенами Мадрида. Если со- ветской бюрократии удастся, через вероломную политику "народных фрон- тов", обеспечить победу реакции в Испании и Франции - а Коминтерн делает все, что может, в этом направлении - Советский Союз будет поставлен на край гибели, и в порядок дня станет скорее буржуазная контр-революция, чем восстание рабочих против бюрократии. Если же, несмотря на объединен- ный саботаж реформистских и "коммунистических" вождей, пролетариат За- падной Европы проложит себе дорогу к власти, откроется новая глава и в истории СССР. Первая же победа революции в Европе пройдет электризующим током через советские массы, выправит их, поднимет дух независимости, пробудит традиции 1905 и 1917 годов, подорвет позиции бонапартистской бюрократии и приобретет для Четвертого Интернационала не меньшее значе- ние, чем Октябрьская революция имела для Третьего. Только на этом пути первое рабочее государство будет спасено для социалистического будущего. АВТОРСКИЕ ПРИЛОЖЕНИЯ "Социализм в отдельной стране" Реакционные тенденции автаркии представляют оборонительный рефлекс старческого капитализма на поставленную историей задачу: освободить эко- номику из оков частной собственности и национального государства и пла- номерно организовать ее на поверхности всей нашей планеты. В ленинской "Декларации прав трудящегося и эксплоатируемого народа", представленной Советом народных комиссаров на утверждение Учредительного Собрания, в короткие часы его жизни, "основная задача" нового строя оп- ределяется так: "установление социалистической организации общества и победа социализма во всех странах". Международный характер революции за- писан в основном документе нового режима. Никто и не смел в то время ставить проблему иначе! В апреле 1924 года, три месяца после смерти Ле- нина, Сталин писал в своей компилятивной брошюре "Об основах ленинизма": "Для свержения буржуазии достаточно усилий одной страны - об этом гово- рит и история нашей революции. Для окончательной победы социализма, для организации социалистического производства усилий одной страны, особенно такой крестьянской страны, как наша, уже недостаточно, - для этого необ- ходимы усилия пролетариев нескольких передовых стран". Эти строки не требуют пояснений. Зато издание, в которое они вошли, изъято из обраще- ния. Крупные поражения европейского пролетариата и первые, еще очень скромные экономические успехи Советского Союза внушили Сталину осенью 1924 г. мысль, что историческим призванием советской бюрократии является построение социализма в отдельной стране. Вокруг этого вопроса разверну- лась дискуссия, которая многим поверхностным умам казалась академической или схоластической, но которая, на самом деле, отражала начавшееся пере- рождение Третьего Интернационала и подготовляла Четвертый. Уже знакомый нам бывший коммунист, ныне белый эмигрант Петров расска- зывает, по собственным воспоминаниям, как жестоко упиралось молодое по- коление администраторов против учения о зависимости СССР от международ- ной революции. "Как же это так, что мы сами не справимся с устройством в нашей стране счастливой жизни?" Если по Марксу выходит иначе, значит "мы никакие не марксисты, большевики мы российские, вот что". К этим воспо- минаниям о спорах середины 20-х годов Петров прибавляет: "сегодня не мо- гу не подумать: теория о построении социализма в отдельной стране - не просто сталинская выдумка". Совершенно правильно! Она безошибочно выра- жала настроения бюрократии: говоря о победе социализма, она понимала под этим свою собственную победу. В обоснование разрыва с марксистской традицией интернационализма Ста- лин имел неосторожность сослаться на то, что Марксу и Энгельсу неизвес- тен был закон... неравномерного развития капитализма, впервые будто бы открытый Лениным. В каталоге идейных курьезов это утверждение должно, по праву, занять одно из первых мест. Неравномерность развития проходит че- рез всю историю человечества, особенно же через историю капитализма. Мо- лодой русский историк и экономист Солнцев, человек исключительных даро-
в начало наверх
ваний и нравственных качеств, замученный на смерть в тюрьмах советской бюрократии за принадлежность к левой оппозиции, дал в 1926 г. превосход- ную теоретическую справку о законе неравномерного развития у Маркса: ра- зумеется, она не могла быть напечатана в Советском Союзе. Под запрет по- пала также, но по соображениям противоположного порядка, работа давно уже умершего и забытого немецкого социал-демократа Фольмара, который еще в 1878 г. развивал перспективу "изолированного социалистического госу- дарства" - не для России, а для Германии - со ссылкой на неизвестный будто бы до Ленина "закон" неравномерного развития. "Социализм безусловно предполагает экономически развитые отношения, - писал Георг Фольмар, - и если бы дело ограничилось только ими, он должен был бы быть наиболее могущественным там, где хозяйственное развитие наи- выше. Но дело ни в каком случае не обстоит так. Англия несомненно эконо- мически наиболее развитая страна; тем не менее социализм, как мы видим, играет в ней весьма второстепенную роль, тогда как в экономически менее развитой Германии он представляет сейчас уже такую силу, что все старое общество не чувствует себя более прочным"... Ссылаясь на множественность исторических факторов, определяющих ход событий, Фольмар продолжает: "ясно, что при взаимодействии столь многочисленных сил развитие какого бы то ни было общечеловеческого движения не могло и не может быть одина- ковым, в отношении времени и формы, хотя бы в двух странах, не говоря уже обо всех... Тому же закону подлежит и социализм... Предположение единовременной победы социализма во всех культурных странах является на- чисто исключенным, равно как, и по тем же причинам, и предположение, что примеру социалистически организованного государства неизбежно тотчас же последуют остальные цивилизованные государства... Таким образом - заклю- чает Фольмар - мы приходим к изолированному социалистическому госу- дарству, относительно которого я, как надеюсь, доказал, что оно является хотя и не единственной возможностью, но наибольшей вероятностью". В этой работе, написанной, когда Ленину было 8 лет, закону неравномерного раз- вития дается гораздо более правильное истолкование, чем то, какое мы на- ходим у советских эпигонов, начиная с осени 1924 года. Надо впрочем от- метить, что в этой части своего исследования Фольмар, весьма второсте- пенный теоретик, только пересказывает мысли того самого Энгельса, кото- рому будто бы оставался "неизвестен" закон неравномерности развития ка- питализма. "Изолированное социалистическое государство" из исторической гипотезы стало фактом, правда, не в Германии, а в России. Но факт изолированности и есть как раз выражение относительной силы мирового капитализма, отно- сительной слабости социализма. От изолированного "социалистического" го- сударства до социалистического общества, навсегда покончившего с госу- дарством, остается большой исторический путь, который как раз и совпада- ет с путем международной революции. Беатриса и Сидней Веббы уверяют нас, с своей стороны, что Маркс и Эн- гельс только потому не верили в возможность построения изолированного социалистического общества, что им не снилось (neither Marx nor Engels had ever dreamt) такое могучее орудие, как монополия внешней торговли. Нельзя без неловкости за престарелых авторов читать эти строки. Огосу- дарствление торговых банков и компаний, железных дорог и торгового флота является такой же необходимой мерой социалистической революции, как и национализация средств производства, в том числе и экспортных отраслей промышленности. Монополия внешней торговли есть не что иное, как сосре- доточение в руках государства материальных средств экспорта и импорта. Сказать, что Марксу и Энгельсу "не снилась" монополия внешней торговли, значит сказать, что им не снилась социалистическая революция. В доверше- ние беды в работе того же Фольмара монополия внешней торговли выдвигает- ся, и вполне справедливо, как одно из важнейших орудий "изолированного социалистического государства". Маркс и Энгельс должны были бы, следова- тельно, узнать об этом секрете от Фольмара, если б сам он не узнал о нем раньше от них. "Теория" социализма в отдельной стране, самим Сталиным нигде, кстати сказать, не изложенная и не обоснованная, сводилась к той достаточно бесплодной внеисторической мысли, что, благодаря естественным богатствам страны, социалистическое общество может быть построено в географических границах СССР. С таким же успехом можно утверждать, что социализм мог бы победить и в том случае, если б население земного шара было в 12 раз меньше нынешнего. На самом деле, однако, новая теория стремилась ввести в общественное сознание более конкретную систему взглядов, именно: рево- люция завершена окончательно; социальные противоречия будут непрерывно смягчаться; кулак будет незаметно врастать в социализм; развитие в це- лом, независимо от событий внешнего мира, сохранит мирный и планомерный характер. Бухарин, пытавшийся обосновать новую теорию, провозглашал не- зыблемо доказанным, "что из-за классовых различий внутри нашей страны, из-за нашей технической отсталости мы не погибнем, что мы можем строить социализм даже на этой нищенской технической базе, что этот рост социа- лиизложенная и не обоснованная, сводилась к той достаточно бесплодной внеисторической мысли, что, благодаря естественным богатствам страны, социалистическое общество может быть построено в географических границах СССР. С таким же успехом можно утверждать, что социализм мог бы победить и в том случае, если б население земного шара было в 12 раз меньше ны- нешнего. На самом деле, однако, новая теория стремилась ввести в общест- венное сознание более конкре В апреле 1926 г. левой оппозицией внесена была на пленум ЦК следующая поправка против теории черепашьего шага: "Было бы в корне неправильно думать, будто к социализму можно идти произвольным темпом, находясь в капиталистическом окружении. Дальнейшее продвижение к социализму будет обеспечено лишь при том условии, если расстояние, отделяющее нашу про- мышленность от передовой капиталистической... будет явно и осязательно уменьшаться, а не возрастать". Сталин с полным основатеории черепашьего шага: "Было бы в корне неправильно думать, будто к социализму можно идти произвольным темпом, находясь в капиталистическом окружении. Дальнейшее продвижение к социализму будет обеспечено лишь при том условии, если расстояние, отделяющее нашу промышленность от передовой капиталистичес- кой... будет явно и осязательно уменьшаться, а не возрастать". Сталин с полным основанием объявил эту поправку "замаскированной" атакой на тео- рию социализма в Но иллюзия социализма, который черепашьим темпом строится на нищенс- кой базе, в окружении могущественных врагов, недолго продержалась под ударами критики. В ноябре того же года XV партийная конференция, без ма- лейшей подготовки в печати, признала необходимым "в относительно (?) ми- нимальный исторический срок нагнать, а затем и превзойти уровень индуст- риального развития передовых капиталистических стран". Левая оппозиция во всяком случае оказалась "превзойдена". Но выдвигая лозунг: догнать и перегнать весь мир "в минимальный срок", вчерашние теоретики черепашьего шага попадали в плен к тому самому "международному фактору", к которому советская бюрократия относится с суеверным страхом. Так, на протяжении восьми месяцев ликвидирована была чистая версия сталинской теории. Социализм неминуемо должен будет "перегнать" капитализм во всех об- ластях, писала Левая оппозиция в нелегально распространявшемся ею в мар- те 1927 г. документе. "Но сейчас речь идет не об отношении социализма к капитализму а об экономическом развитии СССР по отношению к Германии, Англии и Соединенным Штатам. Что следует понимать под словами: "мини- мальный исторический срок"? В течение ряда ближайших пятилеток мы далеко еще не достигнем уровня передовых стран Запада. Что же за это время про- изойдет с капиталистическим миром?.. Если допускать возможность его но- вого расцвета, охватывающего десятки лет, тогда жалкой пошлостью будут речи о социализме в нашей отсталой стране; тогда надо будет сказать, что мы ошиблись в оценке всей эпохи, как эпохи капиталистического загнива- ния; тогда Советская республика оказалась бы вторым, после Коммуны, опы- том диктатуры пролетариата, более широким и плодотворным, но только опы- том... Имеются ли, однако, какие либо серьезные основания для такой ре- шительной переоценки всей нашей эпохи и смысла Октябрьской революции, как звена международной? Нет!.. Завершая, в большей или меньшей степени, свой восстановительный период (после войны)... капиталистические страны восстанавливают, притом в несравненно более остром, чем до войны, виде, все свои старые противоречия, внутренние и международные. Это и есть ос- нова пролетарской революции. То, что мы строим социализм, есть факт. Но не меньшим, а большим фактом, поскольку целое вообще больше части, явля- ется подготовка европейской и мировой революции. Часть сможет победить только совместно с целым... Европейскому пролетариату на разбег для зах- вата власти нужен гораздо более короткий срок, чем нам для того, чтобы технически сравняться с Европой и Америкой... Нам нужно тем временем систематически сокращать расстояние, отделяющее нашу производительность труда от мировой. Чем больше продвинемся вперед, тем менее опасна для нас возможная интервенция дешевых цен, а, следовательно, и военная ин- тервенция... Чем выше поднимем жизненный уровень рабочих и крестьян, тем вернее ускорим пролетарскую революцию в Европе, тем скорее эта революция обогатит нас мировой техникой, тем вернее и полнее пойдет наше социалис- тическое строительство, как часть европейского и мирового". Этот доку- мент, как и другие, остался без реплики, если не считать репликой исклю- чения из партии и аресты. Вслед за отказом от идеи черепашьего темпа пришлось отказаться и от связанной с нею идеи врастания кулака в социализм. Административный разгром кулачества дал, однако, теории социализма в отдельной стране но- вое питание: раз классы "в основном" уничтожены, значит социализм "в ос- новном" осуществлен (1931 г.). В сущности этим реставрировалась концеп- ция социалистического общества "на нищенской базе". Именно в те дни, как мы помним, официозный журналист объяснял, что отсутствие молока для де- тей объясняется недостатком коров, а вовсе не недостатками социалисти- ческой системы. Забота о производительности труда не позволила, однако, надолго за- держиваться на успокоительных формулах 1931 года, которые должны были служить моральным удовлетворением за опустошения сплошной коллективиза- ции. "Некоторые думают, - неожиданно заявил Сталин в связи со стахановс- ким движением, - что социализм можно укрепить путем некоторого матери- ального поравнения людей на базе бедняцкой жизни. Это неверно... На са- мом деле социализм может победить только на базе высокой производи- тельности труда, более высокой, чем при капитализме". Совершенно пра- вильно! Однако, в то же самое время новая программа Комсомола, принятая в апреле 1936 г., на том самом съезде, который отнял у Комсомола послед- ние остатки политических прав, определяет социальный характер СССР сле- дующими категорическими словами: "Все народное хозяйство страны стало социалистическим". Никто не заботится о согласовании этих противоречащих друг другу концепций. Каждая из них пускается в оборот в зависимости от потребностей момента. Критиковать все равно никто не посмеет. Самую необходимость новой программы комсомольский докладчик мотивиро- вал следующими словами: "в старой программе содержится глубоко ошибоч- ное, утверждение о том, что Россия "может прийти к социализму лишь через мировую пролетарскую революцию". Этот пункт программы в корне неправи- лен: в нем нашли отражение троцкистские взгляды", т.е. те самые, которых Сталин защищал еще в апреле 1924 г. Остается во всяком случае необъясни- мым, каким образом программа, написанная в 1921 г. Бухариным и тщательно проверенная Политбюро, с участием Ленина, оказалась через 15 лет "троц- кистской" и потребовала пересмотра в прямо противоположном направлении! Но логические доводы бессильны там, где дело идет об интересах. Завоевав независимость от пролетариата собственной страны, бюрократия не может признать зависимость СССР от мирового пролетариата. Закон неравномерности привел к тому, что противоречие между техникой и имущественными отношениями капитализма разорвало самое слабое звено мировой цепи. Отсталый русский капитализм первым поплатился за несостоя- тельность мирового капитализма. Закон неравномерного развития дополняет- ся, на всем протяжении истории, законом развития. Крушение буржуазии в России привело к пролетарской диктатуре, т.е. к скачку отсталой страны вперед по сравнению с передовыми странами. Однако, установление социа- листических форм собственности в отсталой стране натолкнулось на недос- таточный уровень техники и культуры. Родившись сама из противоречия меж- ду высокими мировыми производительными силами и капиталистической собственностью, Октябрьская революция породила, в свою очередь, противо- речие между низкими национальными производительными силами и социалисти- ческой собственностью. Изолированность Советского Союза не имела, правда, непосредственно тех грозных последствий, каких можно было опасаться: капиталистический мир оказался слишком дезорганизован и парализован, чтоб обнаружить в полной мере свое потенциальное могущество. "Передышка" получилась более длительная, чем позволял надеяться критический оптимизм. Однако, изоли- рованность и невозможность пользоваться ресурсами мирового хозяйства, хотя бы на капиталистических началах, (размеры внешней торговли снизи- лись с 1913 года в 4-5 раз) влекли за собою, наряду с огромными расхода- ми на военную оборону, крайне невыгодное распределение производительных сил и медленный подъем жизненного уровня масс. Но наиболее злокачествен- ным продуктом изолированности и отсталости является спрут бюрократизма.
в начало наверх
Юридические и политические нормы, заложенные революцией, оказывают, с одной стороны, прогрессивное воздействие на отсталое хозяйство, с другой - сами испытывают принижающее влияние отсталости. Чем дольше СССР оста- ется в капиталистическом окружении, тем глубже заходит процесс перерож- дения общественных тканей. Дальнейшая изолированность должна была бы не- минуемо завершиться не национальным коммунизмом, а реставрацией капита- лизма. Если буржуазия не может мирно врасти в социалистическую демократию, то и социалистическое государство не может мирно врасти в мировую капи- талистическую систему. В порядке исторического дня стоит не мирное соци- алистическое развитие "отдельной страны", а долгая серия мировых потря- сений: войн и революций. Потрясения неизбежны и во внутренней жизни СССР. Если бюрократии пришлось в борьбе за плановое хозяйство раскулачи- вать кулака, то рабочему классу придется в борьбе за социализм разбюрок- ратить бюрократию. На могиле ее он начертает эпитафию: "здесь покоится теория социализма в отдельной стране". "Друзья" СССР Впервые могущественное правительство орошает за-границей не правую, благомыслящую, а левую и крайне-левую печать. Симпатии народных масс к величайшей революции очень искусно канализируются и отводятся на мельни- цу советской бюрократии. "Сочувствующая" западная печать незаметно теря- ет право публиковать что-либо, что может огорчить правящий слой СССР. Книги, неугодные Кремлю, злостно замалчиваются. Крикливые и бездарные апологии выходят на многих языках. Мы избегали на протяжении этой работы цитировать специфические произведения официальных "друзей", предпочитая грубые оригиналы стилизованным иностранным пересказам. Однако, литерату- ра "друзей", совместно с литературой Коминтерна, наиболее ее плоской и вульгарной частью, представляет в кубо-метрах внушительную величину и играет в политике не последнюю роль. Нельзя не посвятить ей в заключение несколько страниц. Сейчас великим вкладом в сокровищницу мысли объявлена книга Веббов "Советский коммунизм". Вместо того, чтоб рассказать, что достигнуто, и в какую сторону достигнутое развивается, авторы на протяжении 1.200 стра- ниц излагают, что задумано, намечено в канцеляриях или постановлено в законах. Их вывод гласит: когда замыслы, планы и законы будут выполнены, тогда в СССР осуществится коммунизм. Таково содержание удручающей книги, пересказывающей отчеты московских канцелярий и юбилейные статьи московс- кой прессы. Дружба к советской бюрократии не есть дружба к пролетарской револю- ции, наоборот, скорее страховка от нее. Веббы готовы, правда, признать, что коммунистическая система распространится когда-нибудь и в остальном мире. "Но как, когда, где, с какими видоизменениями, при посредстве ли насильственной революции, или путем мирного проникновения, или даже пу- тем сознательного подражания, на эти вопросы мы не можем ответить". ("But how, when, where, with what modifications, and whether through violent revolution or by peaceful penetration, or even by conscious imitation, are questions we cannot answer"). Этот дипломатический отказ от ответа, а на самом деле недвусмысленный ответ, в высшей степени ха- рактерен для "друзей" и определяет действительную цену их дружбы. Если б все так отвечали на вопрос о революции, например, до 1917 года, когда отвечать было неизмеримо труднее, на свете не было бы советского госу- дарства, и британским "друзьям" пришлось бы расходовать запасы своей дружбы на другие объекты. Веббы говорят, как о чем то само собою разумеющемся, о тщете надежд на европейские революции в близком будущем и почерпают в этом утеши- тельное доказательство правильности теории социализма в одной стране. С авторитетом людей, для которых Октябрьский переворот явился полной и притом неприятной неожиданностью, они поучают нас необходимости строить социалистическое общество в границах СССР, за отсутствием других перс- пектив. Трудно удержаться от неучтивого движения плечами! На самом деле спор с Веббами у нас может идти не о том, нужно ли строить в СССР заводы и применять в колхозах минеральные удобрения, а о том, нужно ли и как именно готовить революцию в Великобритании. Но на этот счет ученые соци- ологи отвечают: "не знаем". Самый вопрос они, конечно, считают противо- речащим "науке". Ленин со страстной неприязнью относился к консервативным буржуа, во- ображающим себя социалистами, в частности, к британским фабианцам. По именному указателю, приложенному к его сочинениям, не трудно убедиться, что его отношение к Веббам на протяжении всей его деятельности остается неизменным в своей свирепой враждебности. В 1907 г. он впервые пишет о Веббах, как о "тупых хвалителях английского мещанства", которые "стара- ются представить чартизм, революционную эпоху английского рабочего дви- жении, простым ребячеством". Между тем без чартизма не было бы Парижской коммуны; без обоих не было бы Октябрьской революции. Веббы нашли в СССР только административный механизм и бюрократические планы: ни чартизма, ни Коммуны, ни Октябрьского переворота они не нашли. Революция остается для них и сегодня чужим и враждебным делом, если не "простым ребячест- вом". В полемике с оппортунистами Ленин не стеснялся, как известно, салон- ными соображениями. Но его бранные эпитеты ("лакеи буржуазии", "предате- ли", "лакейские души" и пр.) выражали в течение ряда лет тщательно взве- шенную оценку Веббов, как проповедников фабианства, т.е. традиционной респектабельности и преклонения пред существующим. О каком-либо переломе во взглядах Веббов за последние годы не может быть и речи. Те самые лю- ди, которые во время войны поддерживали свою буржуазию и принимали позже из рук короля звание лорда Пасфильда, ни от чего не отказываясь, ни в чем не изменяя себе, примкнули к коммунизму в отдельной и притом чужой стране. Сидней Вебб был министром колоний, т.е. старшим тюремщиком бри- танского империализма, как раз в тот период своей жизни, когда он сбли- зился с советской бюрократией, получал из ее канцелярии материалы и на основании их работал над своей двухтомной компиляцией. Еще в 1923 г. Веббы не видели большой разницы между большевизмом и царизмом (см. напр., "The Decay of Capitalist Civilisation", 1923). Зато ныне они полностью признали "демократию" сталинского режима. Не надо ис- кать здесь противоречия. Фабианцы возмущались, когднапр., "The Decay of Capitalist Civilisation", 1923). Зато ныне они полностью признали "де- мократию" сталинского режима. Не надо искать здесь противоречия. Фабиан- цы возмущались, когда революционный пролетариат отнимал свободу действий у "образованного" общества, но считают в порядке вещей, когда бюрократия отнимает свободу действий у пролетариата. Не в этом ли состояла всегда функция лейбористской рабочей бюрократии? Веббы клянутся, например, что критика в СССР совершенно свободна. Чувство юмора не свойственно этим людям. Они совершенно серьезно Наивность? Ни Энгельс, ни Ленин не считали Сиднея Вебба наивным. Ско- рее - респектабельность. Ведь дело идет об установленном режиме и гос- теприимных хозяевах. Веббы крайне неодобрительно относятся к марк- систской критике существующего. Они считают себя призванными охранять наследство Октябрьской революции от левой оппозиции. Отметим для полно- ты, что лейбористское правительство, в которое входил Лорд Пасфильд (Сидней Вебб), отказало в свое время автору этой работы в визе на въезд в Великобританию. Таким образом Сидней Вебб, который как раз в те дни работал над своей книгой об СССР, теоретически защищает от подрывной ра- боты Советский Союз, а практически - Империю Его Величества. К чести его, он в обоих случаях остается верен себе. Для многих мелких буржуа, не владеющих ни пером, ни кистью, офици- ально зарегистрированная "дружба" с СССР есть как бы свидетельство выс- ших духовных интересов. Участие во франк-масонских ложах или в паци- фистских клубах имеет много общего с участием в обществе "друзей СССР", ибо позволяет одновременно вести два существования: одно - будничное, в кругу повседневных интересов, другое - праздничное, возвышающее душу. Время от времени "друзья" посещают Москву. Они отмечают в своей памяти тракторы, ясли, пионеров, парады, парашютисток, словом, все, кроме новой аристократии. Лучшие из них закрывают на нее глаза из чувства вражды к капиталистической реакции. Андре Жид откровенно признает это: "Глупость и бесчестность атак против СССР привели к тому, что ныне мы с некоторым упрямством защищаем его". Но глупость и бесчестность врагов не есть оп- равдание собственной слепоты. Рабочие массы нуждаются, во всяком случае, в зрячих друзьях. Повальные симпатии буржуазных радикалов и социалистических буржуа к правящему слою СССР имеют немаловажные причины. В кругу профессиональных политиков, несмотря на все различие программ, неизменно преобладают друзья уже осуществленного или легко осуществимого "прогресса". Рефор- мистов на свете неизмеримо больше, чем революционеров. Приспособляющихся больше, чем непримиримых. Только в исключительные исторические периоды, когда массы приходят в движение, революционеры выходят из изолированнос- ти, а реформисты становятся похожи на рыб, выброшенных на берег. В среде нынешней советской бюрократии нет никого, кто до апреля 1917 года, и даже значительно позже, не считал бы идею диктатуры пролетариата в России фантастичной (тогда эта "фантастика" называлась... троцкизмом). Иностранные "друзья" старшего поколения в течение десятков лет считали реальными политиками русских меньшевиков, стоявших за "народный фронт" с либералами и отвергавших идею диктатуры, как явное безумие. Другое дело - признать диктатуру, когда она уже осуществлена и даже бюрократически изгажена: эта задача "друзьям" как раз по плечу. Теперь они не только отдают должное советскому государству, но и охраняют его от врагов, не столько, правда, от тех, которые тянут к прошлому, сколько от тех, кото- рые подготовляют будущее. Если "друзья" оказываются активными патриота- ми, как французские, бельгийские, английские и иные реформисты, им удоб- но прикрывать свой союз с буржуазией заботами об обороне СССР. Если они, наоборот, стали пораженцами поневоле, как немецкие и австрийские соци- ал-патриоты вчерашнего дня, они надеются, что союз Франции с СССР помо- жет им справиться с Гитлером или Шушнигом. Леон Блюм, который был врагом большевизма в его героическую эпоху и открывал страницы "Попюлер" для прямой травли против Октябрьской революции, теперь не напечатает ни од- ной строки, разоблачающей подлинные преступления советской бюрократии. Как библейскому Моисею, жаждавшему лицезреть Иегову, дано было покло- ниться лишь задней части божественной анатомии, так господа реформисты, идолопоклонники совершившегося факта, способны познать и признать в ре- волюции лишь ее мясистое бюрократическое a posteriori. Нынешние коммунистические "вожди" принадлежат, в сущности, к тому же типу. После долгой серии обезьяньих ужимок и прыжков, они открыли вдруг великие преимущества оппортунизма и ухватились за него со свежестью не- вежества, которое их всегда отличало. Уже одно их рабское и не всегда бескорыстное преклонение перед кремлевской верхушкой делает их абсолютно неспособными на революционную инициативу. Они отвечают на критические доводы не иначе, как рычаньем и лаем; зато под хлыстом хозяина они виля- ют хвостом. Эта малопривлекательная публика, которая в час опасности рассыплется во все стороны, считает нас отъявленными "контр-революционе- рами". Что поделать? История, несмотря на свой суровый характер, не мо- жет обойтись без фарсов. Более честные или зрячие из "друзей" признают, по крайней мере, с глазу на глаз, пятна на советском солнце, но, подменяя диалектический анализ фаталистическим, утешают себя тем, что "некоторое" бюрократичес- кое перерождение явилось, при данных условиях, исторической неизбеж- ностью. Пусть так! Но и отпор этому перерождению не свалился с неба. У необходимости оказываются два конца: реакционный и прогрессивный. Исто- рия учит, что лица и партии, которые тянут за разные концы необходимос- ти, оказываются в конце концов по противоположные стороны баррикады. Последний довод "друзей": за критику советского режима хватаются ре- акционеры. Совершенно бесспорно! Они попытаются, надо думать, извлечь для себя выгоду и из этой книги. Когда же бывало иначе? Еще "Коммунисти- ческий Манифест" упоминал презрительно о том, как феодальная реакция пы- талась использовать против либерализма стрелы социалистической критики. Это не помешало, однако, революционному социализму идти своей дорогой. Не помешает и нам. Пресса Коминтерна доходит, правда, до утверждения, что наша критика подготовляет... военную интервенцию против Советов. Это надо, очевидно понимать в том смысле, что капиталистические прави- тельства, узнав из наших работ о перерождении советской бюрократии, не- медленно снарядят карательную экспедицию для отомщения за попранные принципы Октября. Полемисты Коминтерна вооружены не рапирой, а оглоблей или другими еще менее поворотливыми инструментами. На самом деле марк- систская критика, называющая вещи своими именами, может лишь укрепить консервативный кредит советской дипломатии в глазах буржуазии. Другое дело - рабочий класс и его искренние сторонники в рядах интеллигенции. Здесь наша работа может действительно породить сомнения и вызвать недо- верие - не к революции, а к ее узурпаторам. Но именно эту цель мы себе и ставим. Двигателем прогресса является правда, а не ложь.
в начало наверх
*1 Mutatis mutandis (латинский язык) - изменяя то, что надлежит изме- нить (когда делается сравнение). *2 "Смысл становится глупостью, доброта идет во вред" (нем.), Иоганн Вольфганг фон Гете (1749-1832), "Фауст", часть 1. *3 Латинский: противоречивое определение. *4 Французский: "L'Etat, c'est moi!" Обычно приписывается королю Франции Лу и XIV (1638-1715).

ВВерх