UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

Михаил ВЕЛЛЕР

   БАЛЛАДА О ЗНАМЕНИ


 "Знамя есть священная херугва, которая... которой..."
   А. Куприн, "Поединок"



Боевых офицеров, которые дожили до конца войны  -  и  не  были  потом
уволены в запас - распихали по дальним дырам; подальше  от  декабристского
духа. А то - навидались Европы, мало ли что. И они тихо там дослуживали до
пенсии, поминая военные годы.
И торчал в глуши огромного  Ленинградского  Военного  Округа  обычный
линейный мотострелковый полк. Это  назывался  он  уже  в  духе  времени  -
мотострелковый, а на самом деле был просто пехотный.
И командовал им полковник, фронтовик и орденоносец,  служба  которого
завершалась в этом  тупике.  В  войну-то  звания  шли  хорошо  -  кто  жив
оставался, а в мирное время куда тех полковников девать? дослуживай...  Не
все умеют к теплому местечку в штабе или тем более на военной кафедре вуза
пристроиться. А этот полковник мужик был простой и бесхитростный: служака.
Жизнь в полку  скучная,  однообразная:  гарнизонное  бытье.  Слава  и
подвиги - позади. Новобранцы, учения, отчеты, пьянки и сплетни. Рядом -  -
деревенька, кругом - леса и болота, ни тебе погулять, ни душу отвести.
А уж в деревне житье и вовсе ничтожное. Бедное и серое.
И только дважды в год сияло событие  -  устраивался  парад.  Это  был
праздник. В парад полковник вкладывал всю душу, вынимая ее из подчиненных.
За две недели начинали маршировать. За неделю сколачивали  на  деревенской
площади  перед  сельсоветом  трибуну  и   обивали   кумачом.   Изготовляли
транспаранты, прилепляли на стены плакаты. Сержанты гоняли солдат, офицеры
надраивали парадную форму и  нацепляли  награды,  технику  красили  свежей
краской, наводя обода и ступицы белым для нарядности  -  все  приводили  в
большой ажур.
И в радостные утра 7 Ноября и 1 Мая вся деревня загодя  толпилась  за
оцеплением вокруг площади. Деревенское начальство и старшие офицеры  -  на
трибуне.  Комендантский  взвод,  в   белых   перчатках,   с   симоновскими
карабинами, вытягивал линейных. Полковой  оркестр  слепил  медью  и  рубил
марши. И весь полк в парадных порядках, р-равнение  направо,  отбивал  шаг
перед трибуной. Все девять рот всех трех батальонов. Открывала  парад,  по
традиции, разведрота, а завершал его артдивизион и танковая рота. В  конце
шли даже, держа строй, санитарные машины санчасти и ротные полевые кухни -
все как есть хозяйство в полном составе.
Народ гордился, пацаны орали,  офицеры  держали  под  козырек,  а  во
главе, в центре трибуны, стоял полковник,  подав  вперед  грудь  в  боевых
орденах, и отечески упивался безукоризненной готовностью своего полка. Все
свое   армейское   честолюбие,   всю   кровную   приверженность    старого
профессионала своему делу являл он в этих парадах.
А впереди всей бесконечной стройной  колонны  -  знаменосец!  -  плыл
двухметрового роста усатый  и  бравый  старшина,  полный  кавалер  орденов
Славы. Это уже была просто местная знаменитость, любимец  публики.  Пацаны
гордились им, как чем-то собственным, и спорили, что, поскольку он  полный
кавалер Славы, то он главнее офицеров, и старше только полковник.
А после парада был гвоздь программы - пиво! Надо знать  жизнь  глухой
деревушки того времени, чтобы оценить, что такое было там - пиво;  да  еще
для солдата. Дважды в год полковник усылал  машину  в  Ленинград  и  всеми
правдами и неправдами изыскивал средства и возможности  купить  три  бочки
пива. Каждому по кружке. Эти бочки закатывались в ларек,  пустовавший  все
остальное время года, и вышедший с  парадной  дистанции  личный  состав  в
четко отработанной последовательности (это тоже входило в ночные и дневные
репетиции!) выпивал свою кружку. А население кормили из  дымивших,  только
что прошедших парадом полевых кухонь. Колхозников, естественно, было  куда
меньше, чем солдат в полку, и в этот-то уж праздничный день они  наедались
от пуза. И, таким образом, убеждались в смысле плаката  на  избе-читальне:
"Народ и армия едины!"
Хороший был полковник. Слуга царю, отец солдатам.
И вот, значит, проходит такой первомайский парад.  Оркестр  ликует  и
гремит. Линейные замерли - штыки в небо,  флажки  на  них  плещутся.  И  с
широкой  алой  лентой  через  плечо  шагает  старшина,  колотя   пыль   из
деревенского плаца, и в руках у него Знамя  полка  -  327-го  гвардейского
ордена  Богдана  Хмельницкого  Славгородского  мотострелкового  -  бахрома
золотом, георгиевская лента по ветру бьет, орденок в углу эмалью блещет, и
буквы дугой через красное поле.  А  по  бокам  его,  на  полшага  сзади  -
ассистенты при знамени, статные юные лейтенанты, серебро шашек в положении
на-краул искрами вспыхивает.
И за ними  -  со  своей  песней,  с  лихим  присвистом  -  разведрота
марширует.
Музыка сердца! Сильна непобедимая армия, жив фронтовой дух!
И,  миновав  дистанцию  церемониального  марша  и  свернув  за   угол
единственной деревенской улицы,  старшина-знаменосец  подходит  к  ларьку.
Кружки уже налиты, кухонный наряд в  белых  куртках  и  колпаках  готов  к
раздаче - да чтоб без проволочек! полторы тыщи рыл участвуют в  параде,  и
каждому по кружке надо в отмеренные минуты!
И старшина, как  знаменосец  и  заслуженный  фронтовик,  по  традиции
получает первым, и не одну кружку, а две. Первую он выпивает  залпом,  под
вторую закуривает дорогую, командирскую,  по  случаю  торжества,  папиросу
"Казбек" и уже через затяжку вытягивает пивко по  глоточку  и  со  смаком.
Парад окончен.
Теперь  -  в  гарнизон,  столы  уже   накрыты,   столовая   украшена:
праздничный обед. К этому обеду  полковник  приказывал  резать  кабана  из
подсобного хозяйства, баранов, закупить в деревне соленых огурцов, и давал
ротным негласное указание  организовать  наркомовские  сто  граммов  всему
личному составу - без рекламы, так  сказать.  Во  славу  оружия  и  память
Победы.
Хороший был полковник. Больше таких уже нет. Полк за ним - в огонь  и
в воду. И у командования на прекрасном счету, в пример всем ставили. Но  -
не продвигали... Не то он когда-то где-то сказал не то,  или  по  возрасту
попал в неперспективные, или замполит про сто граммов стучал в  политотдел
дивизии... В общем, вся его жизнь была - родной полк, и как апофеоз службы
- эти парады.
Значит, старшина  выбрасывает  окурок,  ставит  с  сожалением  пустую
кружку, и протягивает руку за  знаменем,  которое,  свернув,  прислонил  к
ларьку сбоку...
Не стоит там что-то знамя. Это он перепутал - он его с  другого  бока
прислонил.
Смотрит он с другого бока: нету. Нету там знамени.
Странно. Ставил же. Сзади, значит, поставил...
Но только сзади ларька знамени тоже нету.
Старшина спрашивает лейтенантов-ассистентов:
- Ребята, у кого знамя?
Они на него смотрят непонимающе:
- Как у кого? Ты ж его из рук не выпускал.
- Да вот, - говорит, - поставил здесь...
Они вместе смотрят ларек со всех сторон -  нет,  у  ларька  знамя  не
стоит.
Начинают вертеть головами по сторонам. Взять никто не мог.  Кругом  в
пулеметном темпе полк пиво пьет  повзводно  и  поротно,  и  вольным  шагом
марширует в расположение.
- А кто сегодня дежурный по посту N_1? Во балда! Не иначе  разводящий
распорядился сдуру знамя сразу после парада доставить на место - и отрядил
караульных прямо к концу церемониального марша. Так  спрашивать  же  надо!
салаги...
Старшина с ассистентами, спрятавшими  шашки  в  ножны,  идет  в  штаб
полка, к знаменной витрине, где на посту N_1 стоит с автоматом "на  грудь"
часовой.
Пуста витрина.
- Знамя где? - спрашивает старшина у часового.
Тот от удивления начинает говорить, что ему на  этом  почетном  посту
категорически запрещено:
- Как это? Так вы же знаменосец...
- Тебе его что - не приносили?
- Кто?
- Ну... внешний караул...
- Никак нет. А что - должны были?
Идут к начальнику караула:
- Знамя ты брал?
Тот смеется - оценил шутку.
- Ага, - говорит. - Пусть, думаю, повисит немного над КПП, чтоб сразу
было  всем  видно,  что  они  входят  не  куда-нибудь,  а  в   гвардейский
орденоносный полк.
- Ну же ты мудак!! Где оно?!
- Да вы чего?.. Я ж так, ребята... шучу... а что?
- Шутишь?! ничего. Молчи... понял?!
У  старшины  делается  все  более  бледноватый  вид,  и  пышные   усы
постепенно  обвисают  книзу.   Лейтенанты-ассистенты   -   те   откровенно
мандражируют. И они начинают перерывать полк: какой идиот взял знамя и где
его теперь держит.
Возвращаются к ларьку. Там уже свернуто все пивное хозяйство.
- Не, - говорит ларечник, - вы что. Ничо не видел. Да ты ж его из рук
не выпускал.
- Не выпускал, - мрачно басит сержант, сделавшийся ниже ростом.
Может, в кабинет командира полка занесли? Или к начштаба?
Идут обратно в штаб. Нет -  пусто.  Во  все  окна  заглянули.  Только
часовой у пустой витрины смотрит выжидательно, болван.
Они проходят по всем ротам. Идут в автопарк: может,  знамя  у  ларька
упало, соскользнуло по стенке, и кто-то в толчее  его  поднял  и  положил,
например, на броню, и так на танке оно в парк уехало.
Нет; нету.
Дежурный по парку сильно удивляется вопросу и, конечно,  тоже  ничего
не видел.
Тем временем полк окончил праздничный обед. Половина солдат  валит  в
увольнение: сбрасываться на самогон,  драться  в  очередь  вокруг  четырех
деревенских девок и склонять к любви  средний  школьный  возраст.  Офицеры
компаниями шествуют по домам - за столы с  выпивкой  и  закуской.  Тихо  в
расположении. И нет нигде знамени.
Человек,  не  служивший  в  Советской  Армии  первого   послевоенного
десятилетия, а тем паче вообще  штатский,  ужаса  и  масштаба  происшедшей
трагедии оценить не может. В лучшем случае  он  слыхал,  что  высший  знак
солдатской доблести - это трахнуть бабу под знаменем части. Сейчас,  когда
лейтенант в автобусе не уступает  место  полковнику,  когда  и  солдат  не
солдат, и офицер не офицер, и присяга не присяга, и армия  развалилась  на
части, и не то что знамена - крейсера крадут и  танковые  колонны  продают
контрабандой за границу, - сейчас старая сталинского  закала  армия  может
восприниматься только как седая легенда. Потому  что  колхозный  парень  в
армию шел как за счастьем: сытная еда! теплая красивая  одежда!  простыни,
одеяло, койка! а через три года - паспорт в руки - и свободен, езжай  куда
хочешь! А посреди службы - десятидневный отпуск домой! Это ж  был  солдат.
Не то, что  иное,  когда  призванный  в  воздушный  десант  не  может  раз
подтянуться на турнике. А офицер был - белая  каста!  Диагоналевая  форма,
паек, оплаченная дорога в отпуск, две тысячи зарплаты у взводного - офицер
был богатый и уважаемый человек, и ездил исключительно в  купейном,  а  от
майора - полагалось в мягком вагоне.
И отсутствие Знамени части - это кощунственнее, чем попасть  в  плен.
Это граничит с изменой Родине. Это трибунал и  вечный  несмываемый  позор.
Это... это невообразимо, невозможно! За знамя можно  умереть,  спасти  его
ценой своей жизни, вынести простреленным на собственном  теле,  встать  на
колено и поцеловать; в самом крайнем случае его можно склонить  над  телом
павшего героя. Но лишиться его принципиально невозможно ни в коем  случае.
Провались белый свет! - но знамя должно быть сохранено.
И вот кругом весеннее  солнце  и  пролетарский  веселый  праздник,  а
знамени нет. Законы чести рекомендуют выход единственный  -  застрелиться.
Потому что второй выход, по законам чести, -  это  сначала  с  тебя  перед
строем сорвут погоны, а уже после этого ты можешь, опять же, застрелиться.
Но старшина - все-таки не офицер, и вообще он  чудом  уцелел,  пройдя
насквозь такую войну, и стреляться он не хочет. Тем более что у него семья
и дети. И вообще знамя еще не пропало, оно явно ведь  где-то  здесь  есть,
должно найтись.
Лейтенанты-ассистенты, которые по статуту церемонии призваны охранять
со своими шашками вышеуказанное знамя, стреляться также не хотят. Они  его
в руках не держали, у них его не отбирали, чего ж им  стреляться.  Им  еще

 
в начало наверх
жить да жить... Они втроем еще раз и еще перерывают полк со всем его хозяйством вдоль и поперек - и нигде знамени нет. Его нет в Ленинской комнате, нет у полкового художника, нет в оркестре среди их тромбонов и геликонов, и нет даже на свинарнике в подсобном хозяйстве. На кухне нет, на стрельбище нет, и в санчасти тоже его нет. А все уже обращают внимание, что они рыщут где ни попадя троицей, и вид у них прибабахнутый. И на вопросы они не отвечают. А что тут ответишь? Что святыня части как-то ненароком потерялась? Вечером один лейтенант говорит: - Ну что... Надо докладывать. Старшина - с мертвой безжизненностью: - Кому?.. - Кому... По команде... дежурному по полку. Старшина садится на завалинку, закрывает глаза и говорит: - Докладывать будет старший по званию. Лейтенанты хором говорят: - Вот уж хрен тебе. Я дежурному докладывать не буду. Знамя поручено знаменосцу, вот ты и докладывай. Старшина говорит: - Я дежурному докладывать не буду. По уставу докладывает старший. - По уставу тебя расстрелять перед строем за утерю знамени! - Верно, - соглашается старшина. - Я буду стоять перед тем строем посередине, а вы по бокам. В конце концов они втроем идут в дежурку, и там лейтенанты все-таки выпихивают старшину вперед: - Ты фронтовик, кавалер Славы, не офицер, тебе простят... а нам - все: конец, суд офицерской чести - и в любом случае пинка под зад из армии, даже если оно найдется. И старшина докладывает: - Товарищ гвардии капитан... так и так... в общем... плохо все... - Что такое? - весело спрашивает усатый гвардии капитан, принявший стакан по случаю праздника. - А по-моему - неплохо! - ЧП... - Ну, какое еще такое ЧП? Чего это у тебя, старшина, рожа такая невеселая, будто ты Знамя полка потерял? Старшина белеет от такой проницательности, и бормочет через силу: - Так точно... - Что - так точно? - Ну... что вы сказали... - Что я сказал? - удивляется капитан. - Это... нету... - Чего нету-то? - Исчезло... - Что исчезло?! Да доложи толком! - Знамя... - Какое знамя? - глупо переспрашивает дежурный. - Какое у нас... полка. - Чего-о?! У капитана усы дыбом, глаза квадратные, фуражка на затылок скачет. - Тьфу! - говорит. - Вы сколько выпили, чтобы так шутить? Ну - они-то молодые, но ты - фронтовик, служака: разве этим шутят? - Да я, - говорит старшина, - понимаю. Я не шучу. - Что значит?! Дежурному делается худо, и он отказывается осознавать происшедшее. Он долго и мучительно привыкает, что это и вправду произошло, потому что этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. И вот ему - - как? за что? средь бела дня! - на его дежурстве!! такое ЧП. Это просто наихудшее, что вообще может быть. А с кого первая башка долой - с дежурного. Он отвечает за порядок в полку. О Господи! Чего делать-то? А чего делать... надо докладывать командиру полка. Вот радость ему на праздничек. Кондратий бы не хватил. Дежурный принимает решение: объявляет. - В общем так. Я докладывать командиру не буду. Не могу я такое докладывать! Сейчас семнадцать сорок. Смена дежурства в двадцать один ноль-ноль. Чтобы до этого времени знамя нашли. Бери всех свободных от караула - и ищите где хотите! суки!!! гады!!! Срочно создается поисковая комиссия во главе с помдежем-старлеем и лихорадочно переворачивает полк. Ищут суки-гады - никакого результата. В двадцать один ноль-ноль капитан сдает дежурство другому комроты и докладывает - рубит голосом самоубийцы: - За время моего дежурства в полку случилось чрезвычайное происшествие... исчезло Знамя части. Дежурство сдал! - Дежурство принял! - отвечает новый дежурный. - Ха-ха-ха! И давно исчезло-то? Что, в деревню за самогоном пошло? На лице прежнего дежурного вспыхивает неизъяснимое злорадство: принял! принял дежурство! не может он принять дежурство, если Знамя пропало! не должен! он тревогу трубить должен, поднимать всех! А он принял! это - полгоры с плеч свалилось!.. Он снимает с рукава повязку, передает ее заступившему дежурному; тот садится на его стул за стол в дежурке, и бывший дежурный говорит: - Да вот эти... фашисты!.. потеряли Знамя после парада. А новый дежурный, тепленький после праздничного обеда с водочкой, благодушно откликается: - Ха-ха-ха! - Докладывай! - приказывает бывший дежурный старшине. И тот повторяет свой душераздирающий доклад. Новый дежурный синеет, трезвеет, хренеет: - В-в-вы чо... охренели?.. славяне!.. братцы... товарищи офицеры! Я, - говорит, - дежурство не принимаю! - Ты его уже принял. Так что давай - действуй. ЧП у тебя! - У меня ЧП?! У тебя ЧП!!! Короче: я, говорит, командиру докладывать не буду. Искать!!! Всем!!! Везде!!! В восемь утра построение - вот вам время до восьми. И всю ночь уже человек двадцать шатаются с фонарями по гарнизону, как спятившие кладоискатели, и роют где ни попадя: даже матрасы в казармах ворошат, и в ЗИПах смотрят... фиг: нету. Утром является кинуть орлиный взор на свое образцовое хозяйство праздничный командир; и перекошенный капитан рапортует: - Товарищ гвардии полковник! За время моего дежурства в полку чрезвычайных происшествий не случилось! - Вольно. - Но за время дежурства капитана Куманина случилось. - Что - случилось?! - Чрезвычайное происшествие! Пропало Знамя части... Полковник с сомнением озирается на белый свет, проковыривает мизинцем ухо и принюхивается: - А? Ты сколько выпил, гвардии капитан? Так точно. В смысле никак нет. Вот. Пропало полковое знамя. Когда вытаскивают большую рыбу, ее глушат колотушкой по голове. Значит, командир покачивается, глаза у него делаются отсутствующие, а на бровях повисает холодный пот. Ему снится страшный сон. - Как... - шепчет он. Вперед выпихивают несчастного старшину, который на ногах уже сутки, и старшина в десятый раз излагает, как он прислонил Знамя, как пил пиво, как бросил окурок, и как Знамени на месте не оказалось. Под командира подставляют стул, подносят воды, водки, закурить, и обмахивают его фуражками. И доводят до сведения о принятых мерах. Все возможное предприняли, не щадя себя... И зловещая тень Особого отдела уже ложится на золотые погоны товарищей офицеров. - Так, - говорит командир. - Так. Я в дивизию докладывать не буду. Что я доложу?! Я с этим знаменем до Одера!!! под пулями!!! Вы - что?! Старшина... ах, старшина... как же, ты что... - Искать!!! - приказывает. - Всему личному составу - искать!!! Обед отменяется!!! Увольнения отменяются!!! Всех офицеров - в полк!!! не найдете - своей рукой расстреляю! на плацу! И весь полк снует, как ошпаренный муравейник - свое знамя ищет. Траву граблями прочесывает. Землю просеивает! Танкисты моторные отделения открывают, артиллеристы в стволы заглядывают! Нету знамени. А это значит - нету больше полка. Потому что не существует воинской части, если нет у нее знамени. Нет больше такого номера, нет больше такой армейской единицы. Вроде полк есть - а на самом деле его уже нет. Фантом. Три дня командир сидит дома и пьет. И после каждой стопки, днем и ночью, звонит дежурному: как? Нету... Докладывает в дивизию: так и так... Пропало знамя. Там не верят. Смеются. Потом приходят в ярость. Комдив говорит: - Я в армию докладывать не буду. Вот тебе двадцать четыре часа! - иначе под трибунал. Ищут. Командир пьет. Дежурные тоже пьют, но ищут. И лейтенанты-ассистенты пьют - прощаются с офицерскими погонами и армейской карьерой. Только старшина не пьет - он сверхсрочник, у него зарплата маленькая: ему уже не на что... Комдив докладывает в армию, и диалог повторяется. Еще сутки пьют и ищут. И даже постепенно привыкают к этому состоянию. Это как если разбомбили тебя в пух и прах: сначала - кошмар, а потом - хоть и вправду ведь кошмар, но жить-то как-то надо... служба продолжается!.. Армия докладывает в округ. И все это уже начинает приобретать характер некоей военно-спортивной игры "пропало знамя". Все уже тихо ненавидят это неуловимое знамя и жаждут какого-то определения своей дальнейшей судьбы! И часовой исправно меняется на посту N_1, как памятник идиотизму. Ну что: надо извещать Министерство Обороны. И тогда - инспекция, комиссия, дознание: полк подлежит расформированию... И вся эта история по времени как раз подпадает под хрущевское сокращение миллион двести. И под этот грандиозный хапарай расформирование происходит даже без особого треска. Тут Жукова недавно сняли и в отставку поперли, крейсера и бомбардировщики порезали, - хрен ли какой-то полк. Лишний шум в армии всегда был никому не нужен. Командира, учитывая прошлые заслуги, тихо уволили на пенсию. И всех офицеров постарше уволили. Молодых раскидали по другим частям. С капитанов-дежурных сняли по одной звездочке и отправили командовать взводами. С лейтенантов-ассистентов тоже сняли по звездочке и запихали в самые дыры, но ведь - "дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут..." Технику увели, строения передали колхозу. А старшину-знаменосца тоже уволили, никак более не репрессируя. Фронтовик, немолод, кавалер орденов Солдатской Славы всех трех степеней... жалко старшину, да и не до него... пусть живет! И старшина стал жить... Ехать ему было некуда. Все его малое имущество и жена с детишками были при нем, а больше у него ничего нигде на свете не было. И он остался в деревне. Его с радостью приняли в колхоз: мужиков не хватает, а тут здоровый, всем известный и уважаемый, военный, хозяйственны; выделили сразу старшине жилье, поставили сразу бригадиром, завел он огород, кабанчика, кур, - наладился к гражданской жизни... Через год, на день Победы, 9 Мая, пришли к нему пионеры. Приглашают на праздник в школу, как фронтовика, орденоносца, заслуженного человека. У старшины, конечно, поднимается праздничное все-таки настроение. Жена достает из сундука его парадную форму, утюжит, подшивает свежий подворотничок, он надевает ордена и медали, выпивает стакан, разглаживает усы, и его с помпой ведут в школу. Там председатель совета пионерской дружины отдает ему торжественный рапорт. На шею ему повязывают пионерский галстук - принимают в почетные пионеры. И он рассказывает ребятишкам, как воевал, как был ранен, и как трудно и героически было на войне, и как его боевые друзья клали свои молодые жизни за счастье вот этих самых детей. Ему долго хлопают, и потом ведут по школе на экскурсию. Показывают классы, учительскую, живой уголок с вороной и ежиком. А в заключение ведут в комнату школьного музея боевой славы, чтобы он расписался в Книге почетных посетителей. И растроганный этим приемом и доверчивыми влюбленными взглядами и щебетом ребятишек, старшина входит в этот школьный их музей боевой славы, и там, среди витрин с ржавыми винтовочными стволами и стендов с фотографиями из газет, меж пионерских горнов и барабанов, он видит знамя их полка. Оно стоит на специальной подставке, выкрашенной красной краской, развернуто и прикреплено гвоздиками к стене, чтобы хорошо было видно. И над ним большими, узорно вырезанными из цветной бумаги буквами, по плавной дуге, идет вразумительная поясняющая надпись:
в начало наверх
ЗНАМЯ 327-го ГВАРДЕЙСКОГО СЛАВГОРОДСКОГО ОРДЕНА БОГДАНА ХМЕЛЬНИЦКОГО МОТОСТРЕЛКОВОГО ПОЛКА подарено пионерской дружине N 27 имени Павлика Морозова командованием части ...Это его пионеры сперли. Для музея. Сказали учителям, что подарили. Учителя очень радовались. ...История умалчивает, что сказал старшина пионерам, когда пришел в себя, и что он с ними сделал. Также неизвестно, как он добрался до дома. Но по дороге он из конца в конец улицы погонял деревенских мужиков, намотав ремень с бляхой на кулак и сотрясая округу жутчайшим старшинским матом. Силен гулять, с восторженным уважением решили мужики. Через час кабанчик был продан, а жена, в ужасе глотая слезы, побежала за самогоном. Курей старшина извел на закуску. И сказал жене, что ноги его в этой деревне не будет. Он вообще ненавидит деревню, ненавидит сельское хозяйство, а уж эту-то просто искоренит дотла. И завтра утром едет искать работу в Ленинграде. Иначе он за себя не отвечает. Пионерскую дружину он передушит, школу сожжет, а учителей повесит на деревьях вдоль школьной аллеи. Вот так в Ленинградском Нахимовском училище появился двухметровый, усатый и бравый старшина, который еще двадцать лет на парадах в Москве ходил со знаменем училища перед строем нахимовцев, с широкой алой лентой через плечо, меж двух ассистентов с обнаженными шашками, и по телевизору его знала в лицо вся страна.

ВВерх