UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

 Михаил ВЕЛЛЕР

    ИСТОРИЯ РАССКАЗА




 1

В тот вечер в  общежитии  я  был  устал,  несколько  даже  измучен  и
опустошен. Я отвечал за проведение интернационального  вечера  встречи  со
старыми большевиками, и  хлопот  и  нервотрепки  было  вполне  достаточно:
доставить ветеранов, собрать  к  сроку  народ,  принести  стулья  в  холл,
договориться с выступающими в самодеятельности, преодолеть,  так  сказать,
недостаток энтузиазма у отдельных студентов, с  тем  чтобы  обеспечить  их
участие, и т.д. И вот мероприятие благополучно закончилось...
Друзья мои исчезли по собственным делам. Идти одному к себе (я снимал
комнату в городе)  не  хотелось.  Хотелось  тихо  посидеть  с  кем-нибудь,
поговорить, отвести душу.
Итак, началось все  банально  -  в  комнате  общежития,  за  бутылкой
дешевого вина, с не слишком близким человеком.
Он растрогал меня беспричинным и  неожиданным  подарком  -  книгой  о
походах викингов, об интересе  к  чему  я  незадолго  до  того  обмолвился
вскользь. Нечастый случай. Я прямо растрогался.
Весна была какая-то безысходная. Мне тогда  был  двадцать  один  год,
моему новому другу (а через несколько часов мы чувствовали себя безусловно
друзьями, - я, во всяком случае,  так  чувствовал,  -  причем  дружба  эта
находилась  в  той  отраднейшей  стадии,  когда  два  духовно  родственных
человека определили друг друга и процесс взаимораскрытия, еще  сдержанный,
с  известным  внутренним  недоверием,  все  усиливается,  освобождаясь,  с
радостным и поначалу удивленным удовлетворением,  проистекающим  из  того,
что обнаружил желаемое, в которое  не  совсем-то  и  верил,  и  внутренние
тормоза плавно отпускаются навстречу все растущему пониманию, и  понимание
это тем приятнее, что суть одно с доброжелательным,  позитивным  интересом
человека еще не познанного и  не  познавшего  тебя  и  делающегося  своим,
близким,  на  глазах,  в  душе  которого  все,  что   говоришь,   созвучно
собственному пережитому, и он, по всему судя, испытывает все то же сейчас,
что и ты) двадцать, и мы оба подошли к  тому  внутреннему  пределу,  когда
назрело пересмотреть воззрение юности -  у  людей  сколько-то  мыслящих  и
чувствующих процесс часто довольно болезненный, эдакая ломка. Нам обоим не
повезло в любви, у него не ладилось со спортом,  у  меня  с  комсомольской
работой, оба потеряли первоначальный интерес  к  учебе...  мы  чувствовали
себя хорошо друг с другом... А поскольку говорить сразу  о  себе  неловко,
равно как и расспрашивать другого, мы с общих мест перешли к  разговору  о
третьих лицах; вернее, вышло так,  что  он  рассказывал,  а  я  слушал.  И
рассказ, и восприятие его,  были,  конечно,  созвучны  нашему  настроению.
Настроение, в свою очередь, определялось, помимо сказанного,  обстановкой:
бутылка, два стакана и пепельница с окурками на застеленном газетой  столе
под настольной лампой с прожженным  пластиковым  абажуром,  истертый  пол,
четыре койки в казенных одеялах, словари и книги  на  самодельных  полках,
чьи-то носки на батарее, за окном ночной дождь, и звуки  танцев  из  холла
этажом ниже.
Услышанная мною история была такова.
Человек, живущий в этой же комнате,  -  стало  быть,  приятель  моего
нового друга, - прекрасная душа, полюбил хорошую девушку со своего  курса.
Они собирались пожениться. Но другая девушка с этого  же  курса  жившая  в
общежитии, его прежняя любовница, устроила публичный скандал с оповещением
различных инстанций и изложением бесспорного прошлого вероятного  будущего
в лицо  неподготовленной  к  такому  откровению  невесты.  Убитая  невеста
перестала являться таковой.  Виновник  всего,  человек  тихий,  славный  и
деликатный, чувствовал себя опозоренным, в депрессии неверно  истолковывая
молчаливое сочувствие большинства окружающих; всюду ему чудились  пересуды
за спиной, - здесь-то он  был  отчасти  прав,  -  и  жизнь  ему  сделалась
несносна. Он решил уйти из  университета  -  что  вскоре  и  действительно
сделал.
И еще я услышал, что после школы учился он в летном училище. В  одном
полете   двигатель   его   реактивного   истребителя   отказал.   Он    не
катапультировался,  спасая  от  катастрофы  людей  и  строения  внизу.  Он
умудрился посадить самолет без двигателя, хотя по инструкции этот  самолет
без двигателя не садился. После посадки самолет взорвался. Чудом оставшись
в  живых,  изувеченный,  он  долго  лечился.   Потом   у   него   открылся
туберкулезный процесс; после госпиталей он год  провел  по  санаториям.  К
службе в  авиации  был  больше  непригоден.  После  этого  он  поступил  в
университет,  который  сейчас  и   собрался   бросать   из-за   невыносимо
сложившихся обстоятельств: рухнуло все.
Любовь и расстроившийся брак - как нельзя более близкое мне  на  этот
момент - настроило частоту восприятия. Я принял случившееся  внутри  себя,
сокрушаемая жизненная стойкость растравила душу, высокое мужество прошлого
поразило воображение, закрепив, зафиксировав все.
Собственно, это был готовый  материал  для  повести,  и  воспринятый,
казалось, достаточно глубоко, чтобы переплавляться в подсознании.
Я увидел этого человека (то есть заметил  специально  впервые)  через
несколько дней. Он бы невысок, хрупок, светловолос,  с  предупредительными
без угодливости манерами. Говорил тихо  и  немного,  улыбка  у  него  была
неуверенная, застенчивая, болезненная какая-то - и вместе с тем открытая и
подкупающая. Пожалуй, будет вернее сказать -  готовность  стать  открытой,
если будет уловлено чувство искреннего расположения в собеседнике,  -  вот
что в ней подкупало. Я никогда не слышал, чтобы он  смеялся.  В  целом  он
очень располагал к себе.
Я узнал у него позже, что тот последний вылет на  самом  деле  был  с
инструктором, на  учебной  реактивной  машине  со  сравнительно  невысокой
скоростью. Двигатель отказал при заходе  на  посадку.  В  кабине  появился
запах гари. Сажал инструктор. Они успели выскочить  и  отбежать  несколько
метров, когда самолет взорвался. Так что на его долю в этом  ЧП  героизма,
строго говоря, не приходится.
Эту историю, насколько мне  известно,  кроме  меня  от  него  слышали
только раз друзья по комнате.
Если б я не  услышал  ее  впервые  от  другого,  в  романтизированном
варианте, все восприятие, естественно, выстроилось бы несколько иначе.



 2

В тот же вечер (идя домой, я "художественно размышлял" об услышанном)
в сознании моем к этой истории подверстался  еще  один  случай,  слышанный
примерно годом ранее.
В другом общежитии, на чьем-то  дне  рождения,  в  большой,  голой  и
неуютной комнате с каким-то казарменным  освещением,  -  я  был  приглашен
близкой приятельницей, с которой в недавнем прошлом мы были влюблены  друг
в друга - коротко и несинхронно: капризные следы приязни не изгладились до
конца.
Речь   шла    о    людях    малознакомых    -    мы    перекидывались
послеприветственными фразами, и только. Он -  рано  жиреющий,  невыбритый,
подслеповатый в очках,  при  этом  насмешливый,  эгоистично-добродушный  и
мягко-уверенный; она -  небольшая,  худощаво-стройная,  смуглая  брюнетка,
нервная, пикантно-вульгарная, с хрипловатым  голосом  и  тоже  с  какой-то
неопрятцей. Узнав об их близости, я испытал удивление, сдобренное  букетом
неприязни, высокомерия, разочарования, ревности - на мой  взгляд,  они  не
подходили друг другу; к нему я относился в глубине  души  свысока  -  если
можно взгляд мельком считать отношением,  но  на  этот-то  краткий  момент
отношение появилось! - а она мне немного нравилась -  не  настолько,  чтоб
это имело какие-то конкретные следствия, не видя, я никогда не вспоминал о
ней, пожалуй, - но немного нравилась, так, вообще.
Далее моя приятельница излагала: она ради него разошлась с  мужем,  а
он, подлец, не хочет на ней жениться, а она после черт-те какого  от  него
аборта никогда не сможет иметь детей, а он, подлец, тем более не хочет  на
ней жениться. Но в голосе мой приятельницы звучала "половая солидарность",
выглядела эта пара не слишком привлекательно, и основным ощущением у  меня
осталось ощущение чего-то нечистого - без  особого  сочувствия,  тем  паче
сознания обычной трагедии рядом с тобой.
Но отвлеченно,  теоретически,  ситуация  эта  закрепилась  в  глубине
сознания.  И  в  глубине  сознания  в  абстрагированном  виде   она   была
облагорожена - юношеское стремление к романтизации.



 3

Юношеское стремление к романтизации, пожалуй, завело меня в  конечном
счете в психоневрологический диспансер.
По мере накопления информации  количественные  изменения,  как  им  и
полагает, перешли в качественные, и выяснилось  со  всей  неотвратимостью,
что мир устроен неправильно и скверно. Мир был  бессмыслен  в  изначальной
основе своей, и это съедало  личность  безысходным  отчаянием.  Люди  были
дурны и безнравственны - хотя когда не думал об  этом,  они  бывали  часто
очень симпатичны, - я тянулся к людям, одиночества не переносил.
Короче - мне хотелось послать все к  чертовой  матери  и  уехать  как
можно дальше и делать там что-нибудь такое простое, сильное и настоящее  -
например, бить котиков на Командорах (по секрету - у меня и сейчас  бывает
такое желание, только слабее). Но мне не хотелось  менять  университет  на
армию - я стал хлопотать об академотпуске. И, пройдя через пинг-понг  ряда
мест, поставил докторицу, рыжую веснушчатую симпатягу, перед дилеммой: или
я получаю академотпуск, или на повышенную свою стипендию  покупаю  себе  в
комиссионке ружье с патроном и пишу прощальное  письмо.  (Вообще  все  это
история довольно комическая. Через пару дней в общежитие пришла  медсестра
и, постучав в комнату напротив моей, где я как раз сидел в  гостях  и  пил
чай, стала расспрашивать меня, не знаю ли я меня из комнаты напротив и  не
замечал ли за мной в последнее время странностей в  поведении,  на  что  я
отвечал, что со мной, по моему мнению, очень плохо; прочие  присутствующие
сидели с неподвижными,  изредка  дергающимися  лицами.  Позднее,  по  мере
приближения  сессии,  по  протоптанной  мной   тропинке   отправились   за
академотпуском четверо коллег; пятый был встречен гомерическим  хохотом  и
просьбой оповестить, что план по филологам университета выполнен и  местов
нет.)
Около месяца  я  ходил  на  своего  рода  оздоровительные  процедуры,
проводя в гостеприимном заведении время от десяти до трех дня.  Бесплатное
двухразовое питание позволяло  мне  экономить  стипендию  для  нужд  более
веселых. Среди реквизита пылилась гитара - я учился играть (и научился, на
горе всего этажа общежития), и даже  удостоился  предложения  выступить  в
концерте самодеятельности  больных;  известие,  что  я  играю  в  концерте
самодеятельности сумасшедшего дома, сильно подействовало на знакомых, - но
в действительности я только выступил подставным  за  команду  медперсонала
диспансера  на  каких-то  соревнованиях  по  стрельбе.   Медперсонал   был
расположен ко мне и тактичен, но так до конца и  не  смог  взять  в  толк,
какого лешего мне не хватает, подозревая в тайном умысле.  Однако  к  моим
планам трудоромантитерапии врачи относились одобрительно, находя их весьма
здравыми; и вздыхали.
В процессе такого лечения я подвергся беседе с  психологом  -  тихой,
тактичной,  незаметно-милой  девицей   лет   тридцати,   с   тренированным
выражением  отсутствия  глубинной  грусти.  Беседа  проводилась  на  тему:
несчастная любовь, причиняющая страдания, - это любовь не к человеку, а  к
собственному чувству. Я энергично  защищался,  скоро  вывалив  на  доброго
психоаналитика не очень хорошо усвоенные отрывки из Фрейда  и  Спинозы,  и
блокировал  противную  сторону.  Душеспасение  заглохло.  После  чего  мне
предложили систематизировать картинки с простейшими предметами, обозначить
условными рисунками и восстановить десяток продиктованных слов и  еще  ряд
слов запомнить. Заключения этих тесто я не знаю.
Академотпуск был получен.



 4

И вот - лето. Иссык-Куль. Вечер.
Еще тепло, но прозрачно-черный воздух холодеет  с  каждой  минутой  -
горы.
Танцплощадка - бетонированная, окруженная  скамейками,  за  ними  ряд
кустов; фонари, музыка по трансляции.  Только  молодежь,  девушек  гораздо
больше - танцуют многие друг с другом. Свитера, брюки - одеты  в  основном

 
в начало наверх
по-походному. Все трезвы - со спиртным туго, - но весело, запах большой воды, вдоль побережья теряются огни кемпингов. Приезжают сюда обычно дней на десять-пятнадцать, знакомства припахивают р-рымантикой, головы легки и кружатся - хорошо. Оцениваю себя глазами окружающих: элегантно-экзотичный тут костюм (светло-серая форма ленинградских стройотрядов шестьдесят седьмого года), белый банлон, свежая полубороденка - симпатичный мальчик. Стесняюсь, однако, держусь скованно - и напускаю на себя разочарованно-скучающий и загадочно-замкнутый благородный вид. Во-первых, танцевать я еле умею - а хочется, естественно. Во-вторых, развязность моя часто сменяется застенчивостью - как сейчас, - дело обыкновенное. В-третьих, со вчерашнего вечера я вообще не могу внутренне раскрепоститься. Дело в том, что меня, беспризорного "дикаря", приютили на свободную койку в свою комнату четыре девчонки. И когда трое - в их числе инициаторша благодеяния - вышли перед сном мыться, четвертая, глядя в глаза, довольно спокойно пообещала: "Замерзнешь ночью - приходи, согрею". Несколько обалдев и обмерев внутренне, я - внешне - сказал "обязательно" в таком же тоне - и не пришел: среди четырех разбитных девочек я чувствовал себя несколько затравленно, несвободно - к сожалению, пожалуй, двоих из них и к гораздо большему сожалению своему; примешивалась и проблема буриданова осла, сдобренная забавно-тупой формой тактичности: я чувствовал некое моральное право на себя той, которая, собственно, поселила меня сюда, но не считал гарантированным, что она не выпихнет меня из своей постели, если я туда полезу, а принять в ее присутствии приглашение другой затруднялся, - присутствие же еще двоих усугубляло положение; в таком пикантно-анекдотическом бестолковом положении я был в первый раз в жизни (и в последний). И ни одна из них не была так чтобы слишком хороша. (Все это время я не переставал любить другую, далекую.) Танцы продолжаются. Стою. Раз пригласил замухрышку поскромнее. Одна девушка выделяется - в светло-кремовом брючном костюме (очень по моде), тоненькая (даже излишне худощава), прямые каштановые волосы (негустые) по плечам, личико милое (и заурядное: отвернись - забудешь). Приглашаю ее на твист (который танцевать в общем не умею). Нерешительный полуотказ: она не умеет; во мне сразу появляется отрадное превосходство, настроение и уверенность повышаются: я вас научу. Голос у нее не красивый; у очень женственных натур случается мелодичный высокий голос, очень плавный на интонациях, буквально льющийся из горла без обрывов; у нее не такой, обычный голос. Учу ее твисту - зрелище жалковатое. Но она мила и сама по себе выделяется, я тоже; на нас смотрят с чувством много больше положительным, чем усмешливо. Мое тщеславие польщено. Следующий танец медленный - нечто вроде танго. Тихонько переступаем рядом, прикосновение ее рук и талии под моей рукой отчуждено. Кисть ее руки в моей длинная, худая, влажноватая и при своей безучастности на ощупь неприятна. Двигаемся мы с моей партнершей плохо, контакта движения не возникает; держится она деликатно-сдержанно, но чуть улавливается некоторое внутреннее раздражение; я теряюсь, внутренняя связанность начинает вновь увеличиваться. Пытаюсь задержать, изменить этот процесс, пробую с подобающе-нейтральных фраз завязать разговор - без успеха. Ясно уже - знакомство не состоялось, но во внешней части сознания еще не исчезла надежда (действие некоторой инерции восприятия и спекулятивной подстановки желаемого за действительное). На следующий танец мне отказано - в деликатно-милой форме, но голос недвусмысленный. Отхожу за край, курю. Делается грустно, какая-то возникает отверженность. Уязвленное самолюбие, несбывшаяся надежда - пусть маленькая, незначащая, но когда она разбивается, то в этот самый момент из почти ничего превращается мгновенно и неощутимым образом в нечто значительное. Девушка в общем-то хороша, сейчас она больше чем просто нравится мне: я задет, горечь гордости и обиды просачивается; растраву души можно было бы сформулировать примерно так: "Разве ей не ясно, что я хороший; я, хороший, не нужен ей... как неправильно и плохо все устроено". Она ничего, ничего не понимает... Она не знает, кто я, какой я, какая жизнь за мной... И по нередкой привычке, как фразы поручика Ромашова, играю внутри себя, ориентируясь на нее, историю: я герой-курсант, у которого заглох в полете двигатель истребителя и который не катапультировался, спасая бог весть что внизу, и посадил самолет, чудом выжив после взрыва его на земле, и списан навеки из родной авиации, и трагическая любовь заставила меня страдать в сумасшедшем доме и бросить университет, а вот сейчас я полюбил по-настоящему впервые и с первого взгляда. (В психологии, вроде, подобные явления классифицируются как "косметическая ложь".) Я танцевал с ней еще раз и нескладно как-то пытался изложить эту версию - без признаков сочувствия и успеха. Она не была расположена выслушивать, я в волнении говорил ненатуральным голосом - одно другое усугубляло. Танцы кончились быстро. Она прошла к юноше - видимо, ждавшему ее. Они ушли обнявшись. Выглядел юноша никак; я, по моему убеждению, производил более выгодное впечатление. Вслед им я пережил быстро улетучивающуюся сложную смесь тоски, разочарования, высокомерного презрения, зависти, злости и тихой жажды чисто плотских ощущений. Через минуту это состояние утеряло конкретную направленность, и исчезло уже в обобщенной форме (кроме своего последнего пункта) тем скорее и легче, что подошли мои попечительницы, и возник веселый разговор - треп, и мы поли к себе, и рядом были готовые разделить мои чувства - кои я и оставил самому себе со смутным сознанием собственной незадачливости и спекулятивными морализаторскими построениями в пользу целомудрия. 5 Он говорил обо всем с циничной издевочкой и писал стихи о паладинах и принцессах. То был человек веселый, слабый и несчастный, принадлежавший к числу тех, у кого вроде бы все в общем не хуже, чем у других, но имеется в их характере некая черта, которая помимо их воли и сознания отравляем им жизнь. Он был привязчив - но привязанности его были неуверенно-непрочны при ласковости; по обыкновению он прикрывал неуверенность иронией, сарказмом. Его нельзя было обидеть - он уходил раньше, чем чувствовал только возможность неприязни; при своем грязном языке был крайне тактичен. Он сходился с людьми быстро и готовно без назойливости - потребность в привязанности была постоянна, и так же постоянно рвались прежние связи: его болезненно-самолюбивая и неуверенная натура не могла быть стойкой. Стихи его - жестоко-романтические, литературные, юношеские - свидетельствовали о возвышенных идеалах чувствительной души. Картины - гуаши и акварели на опять же жестоко-романтические темы - условно-примитивные по технике, которой он и не мог обладать, но замысел бывал не банален, а композиция и сочетания цветов изобличали вкус. Выглядел он так: высокий - впечатление больше от худобы и разболтанности, в дешевом несвежем костюме, с маленькой блеклой челкой и ранними залысинами, за очками в тонкой золоченой оправе глаза с ехидцей, с ехидцей же тонкогубая улыбка и в точности соответствующий им голос. За ним не было известно никаких любовный историй - а менее всего он был склонен к аскетизму. Он пил. Дважды вскрывал себе вены - второй раз, прежде чем перевязать его и вызвать скорую, ребята набили ему морду. Лечился от алкоголизма, от психостении, дважды был отчисляем из университета - второй раз окончательно. Симпатий он не вызывал - производил впечатление какой-то нечистоплотности, полной ненадежности и при известном изяществе развязного поведения не был обаятелен. Мы оба любили бывать в гостях в одной и той же комнате - не по-общежитски уютной и на редкость нешумно-гостеприимной. Книги стояли аккуратными рядами, пол блестел, даже висел коврик на стене. Гостей кормили по-домашнему пахнувшим варевом, и вообще окружали всегда какой-то атмосферой желанности. Хозяйка была добра и обладала редким талантом слушать: слушать, будучи естественно и органически настроена именно на твою волну, и сопереживая искренне и тактично - и - вот удивительно! - именно таким образом, как тебе в этот момент было приятнее. Он подарил ей одну свою картину (внешне, надо сказать, к художеству он не относился всерьез). Картину прикнопили на стенку, - и, пожалуй, всем она немного понравилась. Лист приблизительно 0.7 X 0.9, густо-синий сверху и желтый конус света в нижней половине от фонаря на черном столбе, смещенного от центра вправо. Справа и чуть ближе столба - тонкая фигура девушки в белом брючном костюме, с черной сумочкой на ремне от плеча и черными прямыми волосами ниже плеч, лицо отвернуто. Левее и дальше от фонаря - юноша в стилизованном старинном костюме, со шпагой на перевязи, златокудрый и печальный. За ним, в синей тьме - парусник у набережной, углы и крыши многоэтажных домов и фигура на постаменте - памятник с простертой по ходу корабля рукой. Я увидел ее впервые через несколько дней по возвращении из академотпуска, спустя полгода после микрособытия на танцах. И полуусловно нарисованная фигура девушки - клешенные брюки белого костюма, свободно лежащие волосы, вс„ под фонарным светом в темноте - ассоциативно к той девушке с Иссык-Куля и всей внутренне сыгранной тогда истории присовокупила эту картинку и все с ней связанное. И материал (хватило бы на повесть - но подсознательно я ориентировался на рассказ) как художественно нечто стал завершен, - в условиях, сходных с теми, в которых и возник: вечер, и в общем некуда пойти, комната общежития с тихой и доброжелательной атмосферой. Он хранился в уголке сознания, как яйцо в яичнике. 6 Через какое-то время так получается, что мне предлагают (отчасти случайно, отчасти по собственному моему желанию) написать что-нибудь в факультетскую стенгазету - площадью она тогда была с хороший забор, взяла раз первое место на всесоюзном конкурсе студенческих стенных газет, делалась факультетскими знаменитостями, одаренными ребятами, короче - авторитетный орган. Один дома валяюсь на кровати (жил я в то время у деда, две очень большие комнаты, высоченные потолки с лепкой, огромные окна, обстановка в духе старомодной добротности и достатка, по вечерам свет из шелкового абажура над столом достигал углов), прикидываю к изложению историю про невезучего героя-курсанта в разных пертурбациях. Если "вытягивать в ниточку", получается примерно такая диспозиция: училище, последний полет, отказ двигателя с последующей героической посадкой и взрывом, лечение, поступление и учеба в университете, связь с чужой женой и все последствия, любовь к другой, дело к свадьбе, расстраивающий все скандал, психдиспансер, уход из университета, на танцах встреча девушки-мечты и безответная любовь с первого взгляда; не забыть статический момент: картина с нарисованной девушкой, в точности какую он и встречает, потрясенный, на танцульке. Ррымантично, мелодраматично и, главное, как-то выходит, длинно и по сути неоригинально; жалко - уж больно материал-то выигрышный, надо найти способ подачи, не снижающий его собственной эффективности, позволяющий сохранить накал фактов. Темнеет; лежу без света; мозги смутно плавятся, формируется ощущение, еще не реализуемое в конкретных образах. Неясная доминанта: человек разный - один и тот же; герой, трус, подлец, рыцарь, победитель и побежденный - один во всех ипостасях; все, что сделал и сделает - всегда в нем, обычно же судят одновременно только по одному, не воспринимая остального, которого больше, которое суть человека, и в человеке как неразъемной совокупности миров каждый мир главный, и не поняв и не приняв этого, мы не видим человека. И в расплавленных мозгах проскакивает искра и вспыхивает, возносится слепящий взрыв, оцепеняющий миг блаженного озарения, экстаз, оргазм, и стынущая в счастливой уверенности и ясном умиротворении кристаллизация; познание. И бесформенная масса материала превращается в единую картину, как если бы пляшущие на воздушном потоке частички, взметнувшись разом, опустились в стройную мозаику, которую, смутно предчувствуя ранее, узнаешь сразу, единственно требуемую и возможную. И я как умел перенес получившееся словами на бумагу, написав рассказ "Последний танец". Впервые я писал не так, "как надо", предварительно прикинув и обдумав, впервые замысел на каком-то интуитивном уровне преобразовался в нечто не зависящее от моей воли и логики. И сознаюсь, я люблю этот опус первой любовью. Тогда он некоторым понравился, и вот,
в начало наверх
однако, за много лет не был пока ни одним человеком понят так, как мне представляется правильным; в редакциях он с уничижительным оттенком классифицировался как "поток сознания", хотя о потоке сознания я знал в то время лишь то, что таковой существует, да и поныне не читал "Улисса". 7 В детстве я видел по телевизору интервью со знаменитым заезжим иллюзионистом. В заключение он демонстрировал секрет знаменитого фокуса: рвут и комкают газету - и разворачивают целую. Он подробно объяснял и показывал, как подготавливается и прячется вторая газета, как она незаметно подменяет первую и разворачивается, а порванную скрывают. "Так, - завершил он, - делает плохой фокусник. А хороший делает так" - и развернул из комка клочьев, с которого зрители не спускали глаз, еще одну целенькую газету. Я помню сложение своего рассказа в фактах и в восприятии этих фактов - но этого недостаточно. Потому что для того, чтобы объяснить и обосновать именно то, а не иное восприятие этих фактов и само их выделение в отбор, необходимо было бы принять во внимание нескончаемое множество вещей: что у владелицы картины было красивое имя, а сама она была некрасива, хотя обаятельна и женственна; что в компании, где мне были раскрыты отношения двух присутствующих, я бывал лишь от скуки; что Ленинград, при всей моей любви к нему, связывает меня какой-то тоской - как и многих, кто родился и вырос не в нем; что в идеале мне нравятся блондинки (не оригинал я), а я, конечно же, обычно почему-то нравлюсь брюнеткам; что часть детства я провел по соседству с военным аэродромом, а в пятом классе мне подарили "Рассказы авиаконструктора" Яковлева, с чего началось мое стороннее увлечение авиацией; и так далее, и каждый момент обосновывается соседними, тянущими за собой пучки причин, следствий и ассоциаций, и чтобы добросовестно рассказать и объяснить, пришлось бы написать подробную автобиографию с развернутым психоаналитическим комментарием (вообще, сказал же с характерной шутливостью Станислав Лем: "Программу, которая уже имеется в голове обычного поэта, создала цивилизация, его породившая; эту цивилизацию сотворила предыдущая, ту - еще более ранняя, и так до самых истоков вселенной, когда информация о грядущем поэте еще хаотично кружилась в ядре изначальной туманности.Значит,чтобы запрограммировать... следовало бы повторить если не весь Космос с самого начала, то по крайней мере солидную его часть") - для объяснения того лишь, как получился один маленький рассказ - который, по утверждениям людей компетентных, таки тоже не получился. 8 ПРИЛОЖЕНИЕ. ПОСЛЕДНИЙ ТАНЕЦ (рассказ) Под фонарем, в четком конусе света, отвернув лицо в черных прядях, ждет девушка в белом брючном костюме. Всплывает музыка. Адамо поет с магнитофона, дым двух наших сигарет сплетается над свечой: в Лениной комнате мы пьем мускат с ней вдвоем. Огонек волнуется, колебля линии картины. - А почему ты нарисовал ее так, что не видно лица? - спрашивает Лена. - Потому что она смотрит на него, - говорю я. - А какое у нее лицо, ты сам знаешь? - Такое, как у тебя... - А почему он в камзоле и со шпагой, а она в таком современном костюмчике, мм?.. - Потому что они никогда не будут вместе. Щекой чувствую ее дыхание. Мне жарко. Лицо у меня под кислородной маской вспотело. Облачность не кончается. Скорость встала на 1600; я вслепую пикирую на полигон. 2000_м... 1800, 1500, 1200. Черт, так может не хватить высоты для выхода из пике. Мгновения рвут пульс. Наконец я делаю шаг. Почему я до сих пор не научился как следует танцевать? Я подхожу к девушке в белом брючном костюме. Я почти не пил сегодня, и запаха быть не должно. Я подхожу и мимо аккуратного, уверенного вида юноши протягиваю ей руку. - Позволите - пригласить - Вас? - произношу я... Она медленно оборачивается. И я узнаю ее. Откуда?.. - Откуда ты знаешь? Я в затруднении. - Разве они не вместе? - спрашивает Лена. - Нет - потому что она недоверчива и не понимает этого. - Ты просто осел, говорит Лена и встает. Я ничего не понимаю. 900-800-700 м! Руки в перчатках у меня совершенно мокрые. Стрелять уже поздно. Я плавно беру ручку на себя. Перегрузка давит, трудно удержать опускающиеся веки. Когда же кончится облачность?! 600 м!! И тут самолет выскакивает из облаков. И от того, что я вижу, я в оторопи. В свете фонарей, в обрамлении черных прядей, мне открыто лицо, которое я всегда знал и никогда не умел увидеть, словно сжалившаяся память открыла невосстановимый образ из рассеивающихся снов, оставляющих лишь чувство, с которым видишь ее и понимаешь, что знал всегда, и следом понимаешь, что это опять сон. - Пожалуйста, - говорит она. Это не сон. Подо мной - гражданский аэродром. "Ту", "Илы", "Аны" - на площадке аэровокзала - в моем прицеле. Откуда здесь взялся аэродром?! Куда еще меня сегодня занесло?! И в этот момент срезает двигатель. Я даже не сразу соображаю происшедшее. Лена обнимает меня своими руками за шею и долго целует. Потом гасит свечу. - Я люблю тебя, Славка, - шепчет она мне в ухо и голову мою прижимает к своей груди. - Боже мой, - выдыхаю я, - я сейчас сойду с ума... Она улыбается и подает мне руку. Я веду ее между пар на круг, она кладет другую руку мне на плечо; и мы начинаем танцевать что-то медленное, что - я не знаю. Реальность мира отошла: нереальная музыка сменяется нереальной тишиной. И в нереальной тишине - свистящий гул вспарываемого МиГом воздуха. С КП все равно ничего посоветовать не успеют. Я инстинктивно рву ручку на себя, машина приподнимает нос и начинает заваливаться. Тут же отдаю ручку и выравниваю ее. Вспомнив, убираю сектор газа. - Боже мой, - выдыхаю я, - я сейчас сойду с ума... Я утыкаюсь в скудную подушку, пахнущую дезинфекцией, и обхватываю голову. Я здесь уже неделю; раньше чем через месяц отсюда не выпускают. Мне сажают какую-то дрянь в ягодицу и внутривенно, кормят таблетками, после которых плевать на все и хочется спать, гоняют под циркулярный душ и заставляют по хитроумным системам раскладывать детские картинки. Это - психоневрологический диспансер. Сумасшедший дом. - Вы хотите знать! Так вы все узнаете! - визжит Ирка. Ленины родители стоят бледные и растерянные. - Да! Да! Да! - кричит Ирка, наступая на них. - Все знают, что он жил со мной! Все общежитие знает! - она топает ногами и брызжет слюной. - Я из-за него развелась с мужем! Я делала от него три аборта, теперь у меня не будет детей! Он обещал жениться на мне! Она падает на пол, у нее начинается истерика. Лена сдавленно ахает и выбегает из комнаты. Хлопает входная дверь. Я слышу, как она сбегает по лестнице. Как легки ее шаги. Она танцует так, как, наверное, танцевали принцессы. Как у принцессы, тонка талия под моей рукой. Волосы ее отливают черным блеском, несбывшаяся сказка, сумасшедшие надежды, рука ее тепла и покорна, расстояние уменьшается, все уменьшается... До земли все ближе. Я срываю маску и опускаю щиток. Проклятые пассажиры прямо по курсу. К пузачу "Ану" присосался заправщик. Толпа у трапа "Ту". Горючки у меня еще 1100 литров, плюс боекомплект. Рванет - мало не будет. Хреновый расклад. Старые кеды, выцветшее трико, рваный свитер... плевать! У меня такие же длинные золотые волосы, как у моего принца, и корабль ждет меня с похищенной возлюбленной у ночного причала. Смуглые матросы подают трап, я веду ее на капитанский мостик, вздрагивают и оживают паруса, и корабль, пеня океанскую волну, идет туда, где еще не вставшее солнце окрасило розовым прозрачные облака. На их фоне за холодным окном, за замерзшей Невой, вспучился купол Исаакия. - А вы все хорошо обдумали? - спрашивает меня наш замдекана, большой, грузный и очень добрый, в сущности, мужик. - Да. - Это ваше последнее слово? - Последнее. - Что ж. Очень жаль. Очень, - качает головой. - И все же я советую вам еще раз все взвесить. - Я все взвесил, - говорю я. - Спасибо. Мне не до взвешивания. Машина бешено сыплется вниз. Беру ручку чуть-чуть на себя и осторожно подрабатываю правой педалью. Черта с два, МиГ резко проваливается. Не подвернуть. На краю аэродрома - ГСМ, за ним - лесополоса. Тихо, едва-едва, по миллиметру подбираю ручку. Спокойно, спокойно... Сейчас все в моих руках, только бы не осечься... - ...Как вас зовут? - спрашиваю я. - Какая разница? - отвечает она. Хоть бы не кончалась музыка; пока она не кончилась, у меня еще есть время. - Откуда вы? - спрашиваю я. - Издалека. - Я из Ленинграда... Вы дальше? - Дальше. Отчуждение. Эмоций никаких. Как по ниточке, тяну машину. Тяну. Не хватает высоты - буду сажать на брюхо. Луг большой - впишусь. Ей-богу, выйдет! - Может быть, мы все-таки познакомимся? - Не стоит, - говорит она. Ночной ветерок, теплый, морской, крымский, шевелит ее волосы. Будь проклят этот Крым. С балкона я вижу, как блестит за деревьями море. Не для меня. Мой туберкулез, похоже, идет к концу. После семи месяцев госпиталя - скоро год я кантуюсь здесь. Впрочем, мне колоссально повезло, что я вообще остался жив. Или наоборот - не повезло? А вот из авиации меня списали подчистую. Кончена музыка. - Танцы окончены! - объявляет динамик со столба. Я провожаю девушку до места. - Хотите, я расскажу вам одну забавную историю? - и пытаюсь улыбаться. - В другой раз. - А когда будет другой раз? - Не знаю. Господи, что же мне делать, первый и последний раз, единственный раз в жизни, помоги же мне, господи. И все-таки я вытягиваю! ГСМ еще передо мной, но я чувствую, что вытянул. Катапультироваться поздно.
в начало наверх
И вдруг я понимаю - запах гари в кабине. Значит - так. Невезеньице. Финиш. Выход. Аккуратный, уверенного вида юноша вежливо отодвигает меня и обнимает ее за плечи. Прижавшись к нему, она уходит. Тонкая фигурка, светлое пятнышко, удаляется в темноте. И вот я уже не могу различить Ленин плащ в вечерней толпе, и шелест шин по мокрому асфальту Невского, и дождь, апрельский, холодный, рябит зеленую воду канала. Зеленая рябь сливается в глазах... Самолет скользит по траве в кабине дым скидываю фонарь отщелкиваю пристяжные ремни деревья все ближе дьявол удар я куда-то лечу Туго ударяет взрыв.

ВВерх