UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

Михаил ВЕЛЛЕР

ЛЕГЕНДА О МОРСКОМ ПАРАДЕ




И была же, была Великая  Империя,  алели  стяги  в  громе  оркестров,
чеканили шаг парадные коробки по брусчатым площадям, и гордость  державной
мощью вздымалась в гражданах! И под эти торжественные даты Первого  Мая  и
Седьмого Ноября входил в Неву на военно-морской  парад  праздничный  ордер
Балтфлота. Боевые корабли, выдраенные до  грозного  сияния,  вставали  меж
набережных  на  бочки,  расцвечивались  гирляндами  флагов,   и   нарядные
ленинградцы ходили любоваться этим зрелищем.
Возглавлял морской парад, по традиции, крейсер "Киров".  Как  любимец
города и флагман флота. Флагманом он стал после того,  как  немцы  утопили
линкор "Марат", бывший "Двенадцать  апостолов".  Он  вставал  на  почетном
месте, перед Дворцовым мостом, у Адмиралтейства, и всем  его  было  хорошо
видно.
Так вот, как-то вскоре после войны, в сорок седьмом  году,  собираясь
уже на парад, крейсер "Киров" напоролся в Финском заливе на  невытраленную
мину. Мин этих мы там в войну напихали, как  клецок,  и  плавали  они  еще
долго; так что ничего удивительного. Получил он здоровенную дыру в  скуле,
и его кое-как отволокли в Кронштадт, в док. Сигнальщиков, начальство и всю
вахту жестоко вздрючили, а особисты забегали и стали шить  дело:  чья  это
диверсия - оставить Ленинград на революционный праздник без любимца флота?
Флотское командование уже ощупывало, на месте  ли  погоны  и  головы.
Сталин недоверчиво относился  к  случайностям  и  недолюбливал  их.  Пахло
крупными оргвыводами.
И  последовало  естественное  решение.  У  "Кирова"  на  Балтике  был
систер-шип,  однотипный  крейсер  "Свердлов".  Так  пусть   "Свердлов"   и
участвует в параде. Для разнообразия. Политически тоже выдержано  -  имена
равного  калибра.  Какая,  собственно,  разница.  Как  будто  так  и  было
задумано.
А "Свердлов"  в  это  время  спокойно  стоял  под  Кенигсбергом,  уже
переименованном в Калининграде, в  ремонте.  Машины  разобраны,  хозяйство
раскурочено,  ободрано,  половина   морячков   в   береговых   мастерских,
ковыряются себе потихоньку. По субботам в увольнение на танцы ходят. И  не
ждут от жизни ничего худого.
И тут командир получает шифровку: срочно  сниматься  и  полным  ходом
идти в Ленинград, с тем чтобы в ночь накануне праздника  войти  в  Неву  и
занять место во главе парадного ордера. Исполнять.
Командир в панике радирует в Кронштадт: что, как, почему,  а  где  же
"Киров"? Вы там партийных деятелей не перепутали?  Ответ:  не  твое  дело.
Приказ понятен?
Так я же в ремонте!! - Ремонт  прервать.  После  парада  вернешься  и
доремонтируешься. - Да крейсер же к черту разобран на  части!!  -  Сколько
надо времени, чтоб быстро собраться и выйти? - Минимум  две  недели.  -  В
общем, так. Невыполнение приказа? Погоны жмут, жизнь наскучила? А...  Ждем
тебя, голубчик.
И начинается дикий хапарай в темпе чечетки. Срочно заводят  на  место
механизмы главных  машин.  Приклепывают  снятые  листы  обшивки.  Командир
принимает решение: начинать движение самым малым на одной вспомогательной,
ее сейчас кончат приводить в порядок, а уже на ходу, двадцать четыре  часа
в сутки, силами команды, спешно доделывать все остальное.  Всем  БЧ  через
полчаса представить графики завершения работ.
БЧ воют в семьсот глоток, и вой этот вызывает в гавани дрожь и  мысль
о матросском бунте, именно том самом, бессмысленном и беспощадном:  успеть
никак невозможно! Командир уведомляет командиров БЧ об ответственности  за
бунт на борту, и через час получает графики. Согласно тем графикам  лап  у
матроса шесть, и растут они вместо брюха, потому что жрать  до  Ленинграда
будет некогда и нечего, коки и вся камбузная команда  тоже  будут  круглые
сутки завершать  последствия  ремонта.  -  Отлично;  не  жрешь  -  быстрей
крутиться будешь.
И тут вспоминают: а красить-то, красить когда?! Ведь ободрано все  до
металла!!!  Командир  -  старпому:  сука!!!  Помполит  -  боцману:  вредим
понемногу?.. Боцман: в господа бога морскую мать. - Через час отходим!!! -
Боцман: есть.
За пять минут до отхода, командир голос сорвал,  вопя  по  телефонам,
является старпом  -  доклад:  задача  выполнена.  Командир:  гигант!  как?
Помполит: ну то-то  же.  Старпом:  так  и  так,  сводная  бригада  маляров
береговой базы на стенке построена. Пока мы на ходу все доделаем, они  все
и покрасят, в лучшем виде. Приказ - принимать на борт?
Командир хлопает старпома по плечу, жмет руку помполиту, утирает  лоб
рукавом, смотрит на часы и закуривает:
- Машине - готовность к оборотам. Приготовиться к  отдаче  швартовых.
Рабочих - на борт.
Старпом говорит:
- Может быть, взглянете?
- Чего глядеть-то.
А снаружи раздается какой-то странный шум.
Командир смотрит в лицо старпому и выходит на крыло мостика.
Вся команда, побросав, дела, сбилась вдоль борта. Свистит, прыгает  и
машет руками.
А на стенке колеблется строй малярш. И делает матросикам глазки.
Папироса из командирского рта падает на палубу, плавно  кувыркаясь  и
рассыпая искры, а сам он покачивается и хватается за поручни:
- Эт-то что...
Старпом каменеет лицом и гаркает боцману:
- Это что?!
Боцман рыкает строю:
- Смир-рна! - и, бросив руку к виску, рапортует:  -  Сводная  бригада
маляров в составе двухсот человек к ремонту-походу готова!
Малярши  смыкают  бедра,  выпячивают  груди,   округляют   глазки   и
подтверждают русалочьим хором:
- Ой готова!..
Матросики по борту мечут пену  в  экстазе  и  жестами  всячески  дают
понять, что они приветствуют малярную  готовность  и,  со  своей  стороны,
также безмерно готовы.
Командир говорит:
- Ну!.. - и закуривает папиросу не тем концом. - Ну!.. - говорит. - -
Да!..
Помполит говорит:
- Морально-политическое состояние экипажа! - А  у  самого  зрачки  по
блюдцу, и плещется в тех блюдцах то, о чем вслух не говорят.
А старпом почему-то изгибается буквой зю, и распрямляться не хочет. И
краснеет.
А рация в рубке верещит: "Доложить готовность к отходу!"
- Готовность что надо, - мрачно говорит командир, сжевывая папиросный
табак.
А боцман снизу - старорежимным оборотом:
- Прикажете грузить?
Командир машет рукой, как Пугачев виселице, и - обреченно:
- Принять на борт. Построить на полубаке к инструктажу.
И малярши радостной толпой валят по трапу, а морячки  беснуются  и  в
воздух чепчики бросают, и загнать их по местам нет никакой возможности.
- Команде по местам стоять!!! - вопит командир. - Отдать носовой!!!
Потому что никакого времени  что  бы  то  ни  было  изменить  уже  не
остается. В качестве альтернативы - исключительно трибунал; а перед  такой
альтернативой человеку свойственно нервничать.
И раздолбанный крейсер тихо-тихо  отваливает  от  стенки,  а  малярши
выстраиваются на полубаке в четыре шеренги,  теснясь  выпуклостями,  и  со
смешочками "По порядку номеров  -  рас-считайсь!"  рассчитываются,  причем
счет никак не сходится, и с четвертого раза их оказывается  сто  семьдесят
две, хотя в первый раз получилось сто девяносто три.
Боцман таращится  преданно  и  предъявляет  в  доказательство  список
личного состава на двести персон. Персоны резвятся,  и  становится  их  на
глазах все меньше,  и  это  удивительное  явление  не  поддается  никакому
научному истолкованию.
Болельщики счастливо - боцману:
- Да кто ж по головам-то! Весом  нетто  надо  было  принимать  -  без
упаковки!
Командир вышагивает - инструктирует кратко:
- Крейсер первого  ранга!  Дисциплина!  Правительственный  приказ!  -
Замедляет шаг: - Как звать? Не ты, вот ты! Назначаешься старшей!  Вестовой
-  препроводить  в  салон.  Боцман!  -  разбить  по  командам,   назначить
ответственных,  раздать  краску  и  инструмент,  поставить  задачи!  Через
полчаса доложить исполнение - проверю лич-но! Приступать.
И поднимается на мостик.
И под приветственный свист со всех кораблей  они  медленно  ползут  к
выходу из гавани.
Командир переминается, смотрит  на  створы,  на  карту,  на  часы,  и
старпому говорит:
- Ну что же, - говорит, - Петр Николаевич. Вы капитан второго  ранга,
опыт большой, пора уже и самостоятельно на  корабль  аттестовываться.  Так
что давайте, командуйте выход в море. На румбе там восемьдесят  шесть,  да
вы и сами все знаете, ходили. А я пока спущусь вниз: посмотрю  лично,  что
там у нас делается. А то, сами понимаете...
И,  манкируя  таким  образом  святой  и   неотъемлемой   обязанностью
командиру на входе и выхода из порта присутствовать на мостике  лично,  он
спускается в низы. И больше командира никто нигде не видит.
А старпом смотрит мечтательно в морское пространство, принимает опять
позу буквой зю, шепчет что-то беззвучно и звонит второму штурману:
- Поднимитесь-ка, - говорит, - на мостик.
- Ну что, - говорит он ему, - товарищ капитан третьего ранга. Я ухожу
скоро  на  командование,  корабль  получаю,  вот  после   перехода   сразу
аттестуюсь. А вам расти тоже пора, засиделись во вторых,  а  ведь  вы  как
штурман не слабее меня,  и  командирский  навык  есть,  не  отнекивайтесь;
грамотный судоводитель, перспективный офицер. Дел у  нас  сейчас,  как  вы
знаете, невпроворот, и все у старпома на горбу висит, так что примите  мое
доверие,  давайте:  из  гавани  мы  уже  почти  вышли,  курс  проложен   -
покомандуйте пару часиков, пока я по хозяйству побегаю, разгону всем дам и
хвоста накручу. Тем более, - напоминает со значением, - ситуация на борту,
можно сказать, нештатная, тут глаз да глаз нужен.
И  с  видом  сверх  меры  озабоченного  работяги-страдальца   старпом
покидает мостик; и больше его тоже никто нигде никогда не видит.
...И вот на третьи сутки командир звонит из своей  каюты  на  мостик:
как там дела? где местонахождение, что на траверзе, скоро ли подходим? И с
мостика ему никто не отвечает. Он немного удивляется,  дует  в  телефон  и
звонит в штурманскую рубку. И там  ему  тоже  никто  не  отвечает.  Звонит
старпому - молчание. Он в машину звонит! корабль-то на ходу, в иллюминатор
видно! А вот вам - из машины тоже никаких признаков жизни.
Командир  синеет,  звереет  и  звонит  вестового.  И  -  нет  же  ему
вестового!
А из алькова командирского, из койки, с сонной нежностью спрашивают:
- Что ты переживаешь, котик? Что-нибудь случилось?..
Котик издает свирепое рычание, с треском влезает в китель.
- Ко-отик! куда ты? а штаны?..
Командир смотрит в зеркало на помятейшую рожу с черными тенями вокруг
глаз и хватается за бритву.
- Да и что ж это  ты  так  переживаешь?  -  ласково  утешает  его  из
простынь  наикрасивейшая  малярша,  и  назначенная  за   свои   выдающиеся
достоинства старшей и приглашенная, так сказать, по чину. - У вас ведь еще
такая уйма народу на корабле, если что вдруг и случилось бы - так найдется
кому присмотреть.
Командир в гневе сулит наикрасивейшей малярше то, что она уже  и  так
получила в избытке, и, распространяя свежевыбритое сияние, панику и  жажду
расправы вплоть до повешения на реях, бежит на мостик.
При виде его полупрозрачная фигура на штурвале издает  тихий  стон  и
начинает оседать, цепляясь за рукоятки.
- Вахтенный помощник!!! - гремит командир.
А вот ни фига-то никакого вахтенного помощника. Равно как  и  прочих.
Командир  перехватывает   штурвал,   удерживая   крейсер   на   курсе,   а
матрос-рулевой, хилый первогодок, норовит провалиться в обморок.
- Доложить!! где!! штурман!! старший!!
А рулевой вытирает слезы и слабо лепечет:
- Товарищ капитан... первого ранга... третьи сутки  без  смены...  не
ел... пить... гальюн ведь... заснуть  боялся...  -  и  тут  же  на  палубе
вырубается: засыпает.
Командир ему твердою рукой - в ухо:

 
в начало наверх
- Стоять! Держать курс! Трибунал! Расстрел! Еще пятнадцать минут! Отпуск! В отпуск поедешь! - И прыгает к телефону. При слове "отпуск" матрос оживает и встает к штурвалу. Командир беседует с телефоном. Телефон разговаривать с ним не хочет. Молчит телефон. Он несется к старпому и дубасит в дверь. Ничего ему дверь на это не отвечает: не открывается. Несется в машину! Задраена машина на все задрайки, и не подает никаких признаков жизни. Кубрики задраены, башни и снарядные погреба, задраена кают-компания, и даже радиорубка тоже задраена. И задраена дверь этой сволочи помполита. И малым ходом движется по тихой штилевой Балтике эдакий Летучий Голландец "Свердлов", без единого человека где бы то ни было. И только с мостика душераздирающе стонет рулевой, подвешенный на волоске меж отпуском и трибуналом, истощив все силы за двое суток исполнения долга, в то время как прочие истощили их за тот же период, исполняя удовольствие... Да мечется в лабиринтах броневого корпуса чисто выбритый, осунувшийся и осатаневший командир, матерясь во всех святых и грохоча каблуками и рукоятью пистолета во все люки и переборки. Но никто не откликается на тот стук, словно вымерли потерпевшие бедствие моряки, опоздало спасение, и напрасно старушка ждет сына домой. В кошмаре и раже командир стал делить количество патронов в обойме на численность экипажа, и получил бесконечно малую дробь, не соответствующую решениям задачи. Он прет в боевую рубку, и врубает ревун боевой тревоги, и объявляет по громкой трансляции всем стоять по боевому расписанию, настал их последний час. И таким левитановским голосом он это объявляет, что матросик на руле окончательно падает в обморок. Крейсер тихо скатывается в циркуляцию. Команда, очевидно, в свой последний час спешит пожить - не показывается. И только вдруг оживает связь: машина докладывает. Слабым таким загробным голосом докладывает: - Товарищ командир... Третьи сутки на вахте... один... Сил нет... прошу помощи... - Кто в машине?! Где стармех?! Где вахтенный механик?! - Матрос-моторист Иванов. Все кто где... мне приказали... обещали сменить, значит... если я, то и мне... Что случилось у нас? - Пожар во втором снарядном погребе!!! - орет командир по трансляции и врубает пожарную тревогу. - Давай, орлы, сейчас на воздух взлетим!!! Пробоина в котельном отделении!!! Водяная тревога!!! Тонем же на хрен!!! - взывает неуставным образом. И тогда повсюду начинают лязгать задрайки и хлопать люки и двери и раздается истошный женский визг. И на палубу прут изо всех щелей и дыр полуодетые, четвертьодетые и вовсе неодетые малярши и начинают бегать и визжать, а через них валят напролом, застегиваясь на ходу, бодрые матросы - расхватывают багры и огнетушители, раскатывают шланги и брезенты. - Старпома на мостик!!! - орет командир. - Командиров БЧ на мостик! И когда они, застегнутые не на те пуговицы и с развязанными шнурками, вскарабкиваются пред его очи, дрожа и потея как от сознания преступной своей греховности, так и от оной греховности последствий... - Пловучий бордель, - зловеще цедит командир... - А-а-а... из крейсера первого ранга - бардак?.. Что... товарищи офицеры!!! моральный облик!!! несовместимый! из кадров! к трепаной матери! без пенсии! под трибунал! за яйца! - Волчьим оскалом - щелк: - Штурман! - Так точно! - хором рубят штурмана. - Местонахождение! Кто на румбе?! И дает отбой тревогам: - Баб - всех - в носовой кубрик! на задрайку! часового! найду где - своей рукой! за борт! расстреляю! Выясняется, что тем временем на траверзе рядом - Рига. Командир приказывает менять курс на нее и шлепать в Ригу. И через пару часов страшный, как после атомной войны, "Свердлов" своим малым инвалидским ходом вваливается в порт и просит приготовиться к приему двухсот ремонтных рабочих. Командир связывается с военным комендантом - убеждает обеспечить уж их доставку домой, в Кенигсберг. Да нет, дисциплинированные; выполняли срочное задание... Выполнивших срочное задание малярш снова выстраивают на полубаке, но уже под бдительной охраной, и командир принимается лично пересчитывать их по взлохмаченным головам. Может, если б он их по другим местам считал, то и результат получился бы другой, а так у него получилось девяносто семь. - Или через пять минут я сосчитаю до двухсот, - говорит обозленный своими арифметическими успехами командир старпому, - или через пять минут на крейсере открывается вакансия старшего помощника. Тебя в школе устному счету не учили? так получишь прокурора в репетиторы. И бедных малярш, размягченных и осоловевших от военно-морского гостеприимства, извлекают из таких мест корабля, по сравнению с которыми шляпа фокусника - удобное и просторное жилище: из шкапчиков, закутков, рундуков, шлюпочных тентов, вентиляционных шахт, топливных цистерн и водяных емкостей. И через полчаса их сто пятьдесят шесть. Старпом плачет и клянется верностью присяге. - Боцман, - осведомляется командир, - ты на Колыме баржой не заведовал? Аттестую!! И боцман, скрежеща зубами, буквально шкрябкой продирает все закоулки корабля, и малярш набирается сто девяносто три. - Ладно, хрен с ним, - примирительно останавливает командир, тем более что из недостающих семи одна, самая качественная, спит у него в каюте. - Время не позволяет дольше. Сгружай на фиг, ... ... ...! "Свердлов" швартуется к стенке, спускает трап, и опечаленные малярши ссыпаются на берег, рассылая воздушные поцелуи и выкрикивая имена и адреса. Вслед за чем крейсер незамедлительно отваливает - продолжать свой многотрудный поход. Объем незавершенных работ и оставшееся время друг другу соответствует, как комбайн - полевой незабудке. Командир принимает решение сосредоточить все усилия на категорически необходимом. Первое: кончить сборку главной машины, в Неву-то с ее фарватером и течением на вспомогаче не очень зайдешь. И второе: полностью произвести наружную окраску, без чего ужасный внешний вид любимца флота может быть не одобрен командованием. И вот шлепает крейсер самым малым, а на мачтах, трубах, за бортом болтаются в люльках матросики и спешно шаровой краской накатывают красоту на родной корабль. Весело работают! перемигиваются и кисти роняют. И кое-как, командир на грани инфаркта, они действительно под обрез успевают, и на исходе предпраздничной ночи проходят Кронштадт, входят на рассвете в Неву, и обнаруживается, что буксиров для их встречи и проводки, конечно, нет. Как обычно на флоте, одной службе не полагается знать планы другой, и коли доподлинно известно, что "Киров" подорвался и в параде не участвует, то с чего бы портовой службе слать ему буксиры. А о геройском подвиге "Свердлова" ее не информировали. И "Свердлов" самостоятельно вползает в Неву, проходит мост лейтенанта Шмидта... а это совсем не так просто - тяжелому крейсеру в реке своим ходом протискиваться к стоянке и вставать на бочки. Течение сильное, фарватер узкий, места мало, осадка приличная - того и гляди сядешь на мель, подразвернет тебя поперек течения, и - сушите весла и сухари, товарищ командир. И командир, в мокром насквозь кителе, отравленный бессонницей и никотином бесчисленных папирос, заводит-таки крейсер на место! А сверху сигнальщик торжественно поет, что у ступеней Адмиралтейства стоит, судя по вымпелу, катер командующего флотом, и сам командующий, горя наградами и галунами парадной адмиральской формы, наблюдает эволюции своего дубль-флагмана. "Свердлов" замирает точно в предназначенной ему позиции, напротив Адмиралтейства, и начинает постановку на бочки. И тут до всех доходит, что бочек никаких нет. По той же причине - раз нет "Кирова", значит, не нужны ему здесь и бочки, а насчет приказа "Свердлову" на срочный переход - не портовой службы это собачье дело, им об этом знать раньше времени, вроде, и по штату не полагается. Короче - не к чему швартоваться. Командир поминает, что покойница-мама еще в детстве не велела ему приближаться к воде. И, естественно, приказывает отдавать носовые якоря. А это маневр не простой: надо зайти выше по течению, до самого Дворцового моста, ставить якоря и тихо сползать вниз по течению, пока якоря возьмутся за грунт, и чтоб точно угадать место, где они уже будут держать. И из-под командирской фуражки валит пар. А адмиральский катер тем временем, не дожидаясь окончания всех этих пертурбаций, срывается пулей с места, красивой пенной дугой подлетает и притирается к борту, ухарь-баковый придерживает багром, вахтенный горланит: - Адмиральский трап подать! - и адмиральский трап с четкостью опускается до палубы катера. И адмирал со свитой восходит на крейсер, под полагающиеся ему по должности пять свитков и чеканный рапорт дежурного офицера. Адмирал следует на мостик, который командир до окончания постановки на якоря покидать не должен, с удовольствием наблюдает за последними распоряжениями, оценивает распаренный вид командира, благосклонно принимает рапорт и жмет руку: - Молодец! Службу знаешь! Ну что - успел? то-то. Благодарю! Командир тянется и цветет, и открывает рот, чтоб лихо отрубить: "Служу Советскому Союзу!" Но вместо этих молодецких слов вдруг раздается взрыв отчаянного мата. Адмирал поднимает брови. Командир глюкает кадыком. Свита изображает скульптурную группу "Адмирал Ушаков приказывает казнить турецкого пашу". - Кх-м, - говорит адмирал, заминая неловкость; что ж, соленое слово у лихих моряков, да по запарке - ничего... бывает. - Служу Советскому Союзу, - сообщает, наконец, командир. - Пришлось попотеть? - поощрительно улыбается адмирал. И в ответ опять - залп убийственной брани. Адмирал злобно смотрит на командира. Командир четвертует взглядом старпома. Старпом издает змеиный шип на помполита. У помполита выражение как у палача, да угодившего вдруг на собственную казнь. Матюги сотрясают воздух вновь, но уже тише. А над рассветной Невой, над водной гладью, меж гранитных набережных и стен пустого города, разносится непотребный звук с замечательной отчетливостью. И эхо поигрывает, как на вокзале. Адмирал вертит головой, и все вертят, не понимая и желая выяснить, откуда же исходит это кощунственное безобразие. И обращают внимание, что вниз по течению медленно сплывает какое-то большое белое пятно. А в середине этого пятна иногда появляется маленькая черная точка. И устанавливают такую закономерность, что именно тогда, когда эта точка появляется, возникает очередной букет дикого мата. - Сигнальщик! - срывается с последней гайки в истерику командир. - - Вахтенный!!! Шлюпку! Катер! Определить! Утопить!!! Шлепают катер, в него прыгает команда, мчатся туда, а с мостика разглядывают в бинокли и обмениваются замечаниями, пари держат. Катер влетает в это пятно, оказывающееся белой масляной краской. Из краски выныривает голова, разевает пасть и бешено матерится. Булькает, и скрывается обратно. При следующем появлении голову хватают и тянут. И определяют, что голова принадлежит матросу с крейсера. Причем вытягивается из воды матрос с большим трудом, потому что к ноге у него намертво привязано ведро. Вот это ведро, естественно, тащило его течением на дно. А когда ему удавалось на две секунды вынырнуть, он и вопил, требуя спасения в самых кратких энергических выражениях. Оказалось, что матрос сидел за бортом верхом на лапе якоря и срочно докрашивал ее острие в белый цвет. И когда якорь отдали, пошел и он. Забыли матроса предупредить, не до того! красить-то его послал один начальник, а командовал отдачей якоря совсем другой. Ведро же ему надежным узлом привязал за ногу боцман, чтоб, сволочь, не утопил казенное имущество ни при каких обстоятельствах. Командир, пред адмиральским ледяным презрением, из-за такой ерунды обгадилась самая концовка блестящая такой многотрудной операции - хрипом и рыком вздергивает на мостик боцмана: - А тебе, - отмеряет, - твой матрос?! - десять суток гауптвахты!! Несчастный боцман тянется по стойке смирно и не может удержаться от непроизвольного, этого извечного вопля: - За что!.. товарищ командир! На что следует ядовитый ответ: - А за несоблюдение техники безопасности. Потому что, согласно правилам техники безопасности, при работе за бортом матрос должен был быть к лапе якоря принайтовлен... надежно... шкер-ти-ком!

ВВерх