UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

Михаил ВЕЛЛЕР

   ЛЕГЕНДА О СТАЖЕРЕ





Советский  человек  и  иностранные  языки  -  это   тема   отдельного
разговора. Когда  в  шестидесятые  стали  расширять  международные  связи,
оказалось, что языков у нас никто не знает.  Что  прекрасно  характеризует
работу  КГБ,  начисто  отучившее  поголовье   населения   от   общения   с
иностранцами. Даже студенты-филологи языковых отделений имели по программе
часов языка столько же, сколько марксизма-ленинизма. И то и другое  им  не
полагалось знать лучше своих преподавателей. Но если от общения с  Марксом
и Лениным они были гарантированы, и здесь критерием истины служила оценка,
то иностранцы их сданный на пять с плюсом язык не понимали в  упор.  А  уж
они иностранцев и подавно; программа была составлена  таким  образом,  что
понимать они могли друг с другом только преподавателей. Дело было налажено
столь научно, что  дочки  советских  офицеров  из  Германии  поступали  на
немецкое отделение Университета, свободно чирикая по-немецки, и после пяти
лет обучения с  преподавателями  специальной  квалификации  и  с  научными
степенями, по утвержденной  Министерством  высшего  образования  методике,
квакали по-немецки с чудовищным  акцентом  и  мучительным  трудом.  С  кем
поведешься, от того и наберешься.
Исходили из того, что язык, как и вообще любая наука - дело  наживное
и не самое главное. Главное - чтоб человек был хороший:  наш,  правильный.
Как было записано во всех методиках  -  что  такое  советский  специалист?
во-первых,    это    специалист,    овладевшийвполномобъеме
марксистско-ленинским мировоззрением,  и  уже  во-вторых  всем  остальным.
Именно  вот  так  это  было  записано,  черным  по  белому,   и   никакого
преувеличения, шаржа и прочего стеба здесь нет. Правда; суровая правда.
И вот жил не тужил здоровый парень, мастер спорта по вольной борьбе в
семидесяти  килограммах  и  чемпион  какой-то  области.   Его   отрыли   в
Краснодаре. А любой вуз охотился  за  спортсменами  -  надо  выступать  на
соревнованиях и спартакиадах, занимать места. У  спортивной  кафедры  свой
собственный план по подготовке разрядников, кубкам и медалям, и даже  есть
на то специальный проректор по спорту.
А проректором Ленинградского университета по спорту был тогда  бывший
знаменитый боксер Геннадий Шатков. О нем есть отдельная  история.  Он  был
полутяжем и в свой звездный час в шестидесятом году на  Римской  Олимпиаде
вышел в финал. И тут его звезда  угодила  под  колотуху  семнадцатилетнего
Кассиуса Клея. Клей его отбуцкал с ужасной силой, и после этого  Шатков  с
ринга сошел - стал падать и страдать головными болями.  И  в  университете
его любили и к мнению прислушивались. Он блюл спортивную славу.
Борцу-вольнику   объяснили    все    преимущества    университетского
образования:   Ленинград,   общага,   стипендия,   именитые   тренеры    и
автоматическое зачисление в сборную "Буревестника". Тогда  все  спортсмены
числились или студентами, или кладовщиками; кроме ЦСКА, которые  считались
офицерами.
Ну, по части естественных наук борец умел  качать  шею  и  стоять  на
мосте. Дважды два знал твердо, но пестики с тычинками уже путал:  ни  уха,
ни  рыла.  Поэтому  все  спортсменов   зачисляли   на   что-нибудь   такое
трепологическое, гуманитарное, где знания сугубо условны и  соображать  не
требуется.  И  распределяя  их  по  необременительным  факультетам,  борца
записали на филфак. А уже там его сунули на французское отделение.  Может,
замдекана по студентам читал в  детстве  про  французскую  борьбу,  может,
потому, что на русском и английском уже были гимнастка и боксер, но только
он стал студентом французского отделения.
Он к этому языку относился, как партизан восемьсот двенадцатого  года
к недобитому французскому парикмахеру. Всем  по  восемнадцать  лет  -  ему
двадцать четыре, давно после армии. Родом из глухомани,  крепыш-самородок,
здоровеннейший парняга. Он по-французски выписал на шпаргалку три ключевые
слова - "бонжур", "пардон" и "мерси". С этими волшебными словами он раз  в
семестр показывался с зачеткой получить свой "уд.",  предъявляя  записочку
от Шаткова, а стипендия за ним была закреплена как за передовиком  спорта.
И  пока  эти  недоделки  выламывали  перед  зеркальцем   язык,   овладевая
фонетикой, он защищал честь ихнего Университета, исправно побеждая на всех
соревнованиях.
А  пока  он  пыхтел  на  ковре  и  ломал  уши,  расширяются,  значит,
международные связи. Начинается культурный обмен студентами: мы - вам,  вы
-  нам.  Обмен,  конечно,  неравноценный,  даже  жульнический:  мы  им   -
овладевших передовым учением, они нам - идеологических уродов,  буржуйских
недорослей. Наши, конечно - тяжело в ученье, легко в бою! - рвутся в бой и
ученье на территории врага. Центральные языковые вузы получают  разнарядки
на стажировку в разные хорошие страны. И отличная учеба  начинает  пахнуть
заграничным пряником.
И на университетский филфак спускается по такой разнарядке одно место
в университет Сорбонны, в  Париж.  Для  студента-француза.  Стажировка  на
шесть месяцев.
По отделению разносится этот  слух,  и  все  начинают  вибрировать!..
прикидывают свои шансы. Отчаянно зубрят французский и историю с географией
Франции,  политику  французской  компартии  и  биографию  товарища  Мориса
Тореза; и до сотых долей высчитывают свой средний балл по  языку  за  весь
период обучения. А борец тягает штангу в зале и разминает  на  ковре  свою
шею сорок пятого размера. Хрен ли ему Сорбонна, у него на носу спартакиада
в Днепропетровске.
Ну-с, собирается деканат вкупе с романской кафедрой, и  приступают  к
селекции: кто дозрел, кого отправить. Момент ответственный и непростой.
Во-первых, отпадает первый  курс  -  зелень,  это  еще  не  студенты.
Во-вторых, по аналогичной причине не годится и второй курс -  мало  знают.
В-третьих, пятый курс: им уже дипломы писать надо, и кроме того у них  уже
сданы все экзамены за университетский курс, кроме выпускного марксизма - а
это значит, что по  западным  меркам  они  квалифицированные  специалисты,
бакалавры, имеют право где угодно работать по специальности - и этот  факт
не в пользу отправки за границу: а  ну  как  устроятся  там  и  останутся;
рекомендовано  воздержаться.   Остаются   лишь   третий-четвертый   курсы,
предпочтительно - четвертый, они хоть что-то знают.
Дальше:  девочек  посылать  не  рекомендовано.  Они  склонны  в  этом
возрасте выходить замуж, и  вообще  легче  подпадают  под  влияние;  нужны
мужчины. И таким образом отпадает еще три  четверти  кандидатов  -  филфак
всегда был факультетом преимущественно женским, цветником прелестниц.
Остается кандидатур - по пальцам пересчитать, и пальцы эти загибаются
один за другим. Значит евреем посылать нельзя. Минус  два.  Некомсомольцев
посылать нельзя. Минус один. Больных, кривых, убогих  -  посылать  нельзя:
во-первых, по ним составят искаженное  представление  об  облике  великого
советского народа, во-вторых - если они там захворают, кто  будет  валютой
оплачивать лечение? в-третьих - а не предписано, и дело  с  концом.  А  на
гуманитарных факультетах, заметим, нормальных здоровых мужиков и всегда-то
было немного - все больше с каким-то вывихом и креном, блаженненьких. И то
рассудить - немужская специальность, ни денег ни карьеры стоящих.
А лучше всего посылать члена партии. Причем не мальчика,  но  зрелого
мужа,  морально   проверенного,   политически   воспитанного,   испытанной
твердости в убеждениях.
И комиссия с некоторым даже удивлением обнаруживает, что  посылать  в
Париж совершенно некого, кроме борца. Народу,  вроде,  полно,  а  посылать
больше - некого.
Кафедра ропщет: позвольте, но он же ни бельмеса по-французски! Он  же
спортсмен. Он же не ведает, в  какой  стороне  та  Франция  находится!  Он
вообще считает, что это парфюмерная фабрика женского белья, а Наполеон был
гитлеровским генералом.
А секретарь партбюро отвечает: что он не знает французского - это уже
ваша вина! и мы с вас спросим. Чему вы его три года  учили?  А  человек  -
наш, советский. Прекрасная армейская характеристика, член партбюро  курса,
отличный спортсмен;  в  порочащих  связях  не  замечен.  Защищает  повсюду
спортивную  честь  родного  университета.  А  вот   плохие   преподаватели
университету чести не делают!
И этому обалдую сообщают, что он едет на полгода в Париж.  И  он  это
спокойно воспринимает,  как  естественное  обстоятельство  университетской
жизни - Париж так Париж. Не зря же, в конце концов, он дал себя  уговорить
в это идиотское заведение, где всякие хилые недоделки над ним  еще  иногда
издеваются!
Он пропускается через все шестеренки  подготовительных  инструктажей:
не пить! в половые связи не вступать под страхом смерти! но с собой  иметь
презервативы! контакты с иностранцами только по учебе!! по любым  вопросам
обращаться   к   председателю   советского   землячества   при   советском
консульстве! вечерами по улицам не ходить, в десять часов  возвращаться  в
общежитие! на провокации не поддаваться, с белоэмигрантами не  встречаться
ни в коем случае! В дискуссии не встревать, но  если  навяжут  -  умело  и
аргументированно доказывать преимущества социалистического строя!
Кругом студенты дергаются, ворошат шпаргалками  с  фамилиями  лидеров
мирового коммунизма, а он сидит флегматично, дремлет, и на все  увещевания
только гудит мирно:
- Разве ж я не понимаю... Не пацан какой. Вот и замполит нам в  армии
говорил тоже... - И очень это упоминание о  замполите  на  всех  действует
убедительно и успокаивает.
И только тренер, такой же простой мужик, ему  сказал  со  вздохом  на
прощание мудро:
- Все, Васька, пропал ты для большого спорта.  Жаль  -  перспективный
парень, мог бы до чемпионов  дойти  больших.  Ладно  -  вернешься  если...
поставь бутылку.
И вот наш борец, с чемоданчиком пожитков и нищими франками, в  группе
счастливцев прибывает в Париж. Селят их в кампус. И первым делом зовут  на
собрание советского землячества.
И председатель землячества,  штатный  кадр  КГБ,  повторяет  знакомый
инструктаж, но уже в тех тонах, что изощренный враг  притаился  за  каждый
кустом. Что главная задача Франции  -  завербовать  их  в  свои  шпионы  и
выведать секретные сведения: а иначе зачем бы, вы думали,  вы  им  нужны?!
Зря деньги на вас тратить?!
Все молчат, все понимают, и только наш борец гудит:
- Точно... вот и нам в армии замполит говорил...
И  председатель  сразу  проникается  доверием  к  этому  простому   и
надежному русскому парню.
- Есть, - говорит, - настоящие  студенты!  Без  этой,  знаете,  прямо
скажу, интеллигентской гнильцы! Вот что  значит  -  из  Ленинграда,  сразу
видно... колыбель революции!
- Короче - разойдитесь, товарищи, скоро ужин, потом  разложите  вещи,
почитайте немного, и - спать! С дороги надо отдохнуть. Перед  сном  пройду
по комнатам -  лично  проверю,  чтоб  все  были  на  местах.  Вы  тут  еще
новенькие, ничего не знаете, вот месяцок пройдет - тогда можно будет  и  в
город сходить в увольнение... в смысле на экскурсию,  посмотреть.  Закажем
автобус, посетим музей Ленина, кладбище Пер-Лашез - не  волнуйтесь,  и  до
Лувра очередь дойдет:  познакомим  вас  со  всеми  достопримечательностями
французской столицы.  В  организованном  порядке.  Вопросы  есть?  Вольно,
разойдись.
Наш  борец  назначается  помощником  председателя  по   новичкам.   А
поскольку в армии он был сержантом, то командует - у  председателя  сердце
радуется. Хотел своих по корпусам строем в ногу повести,  но  председатель
уж остановил это похвальное, но излишнее рвение: французы могут не  понять
- Европа...
А в комнате наш задумывается,  смотрит  в  окно,  пересчитывает  свои
тощие франки.  Соображение  такое,  что  раз  уж  он  начальник,  то  надо
использовать преимущества своего положения. В  частности,  насчет  свободы
выхода  за  пределы  гарнизона.  Главное  -  чтоб  порядок  во   вверенном
подразделении был наведен. Обходит по списочку все  комнаты  со  своими  и
наставляет, что в десять часов отбой, положение, можно сказать, военное, и
дисциплина должна быть соответствующая, кругом буржуазное окружение, а кто
против - завтра же полетит домой.
Вот же падла на нашу голову, думают несчастные стажеры, но  возражать
бояться.
А сержант-борец,  подкрутив  гайки  подчиненным,  идет  отдохнуть  на
свежий воздух. И к десяти не возвращается. И к завтраку не возвращается.
И вообще не возвращается.
И председатель землячества с ненавистью прикидывает, сообщать ли  ему
в консульство и куда надо о ЧП, или лучше подождать еще,  может  все  само
утрясется... придет, скотина. Очень нужны ему пятна и накладки в послужном
списке - студентам-то что, а у него  служба!  у  него  своя  карьера!  все
сволочи эти интеллигенты, и армия им не поможет. Вот отдай хорошего  парня
в университет - и пиши пропало. Разложит его это гнилье!
А наш борец вечером поглядел на  часы  и  старательно  высчитал,  что

 
в начало наверх
вполне успеет сесть на автобус и погулять чуток по центру Парижа. Он с крестьянским здравомыслием рассудил, что французского он не знает, завтра же на первом занятии это выяснится, и его, уличенного во французской непригодности, антикоммунисты-французы вернут к черту отправителю: чего это вы нам подсунули? Семь бед - один ответ, так надо ж пока попользоваться чем можно. Не зря ж он здесь. Что друзьям-то расскажет? Вообще ему было на все на это наплевать, он был мастер спорта, и его всегда возьмет любое спортобщество. А в Париже его интересовали исключительно французские проститутки, французская выпивка и плюнуть вниз с Эйфелевой башни. Такая скромная программа-минимум. Более ему о славной столице Франции все равно ничего не было известно. Он пришел на остановку, спросил у подошедшего автобуса: "Париж?" Ему ответили - ла-ла-ла, Париж! Он доехал, похоже, до центра, и начал пешую прогулку. Комплексами он не страдал, нервная система отличалась тренированной стабильностью, и обалдения от заграницы он никакого не испытывал. Скорее, раздражала - говор кругом дурацкий, выпендриваются. Так что из ощущений присутствовало только, что подобает случаю выпить. Увидел вывеску "Ресторант" - вот и остограмимся! Народу нет, помещение маленькое: клетчатые скатерки, настольные лампы - скромный такое ресторанчик; гадюшник, а чистенько. То что надо. Сел и сказал гарсону: "Коньяк". Гарсон принес рюмку. Он сглотнул рюмку, придержал гарсона за рукав и изобразил пальцами, что он подразумевает под словом "коньяк". Гарсон сказал: "Ки, мсье", и принес двойной коньяк. Он сглотнул двойной - шестьдесят-то граммов! лягушатники! - придержал гарсона за рукав, и стал втолковывать этому недоумку, что имел в виду бутылку, черт возьми! Что он - за рюмкой из эдакой дали приперся? И что-нибудь закусить. Гарсон склонил птичью голову и начал чирикать. Наш борец раздраженно нарисовал на меню бутылку и ткнул вразумительный рисунок ему в лицо, пристукнув по середине стола: чтоб, мол, вот такая была здесь! Гарсон сделал уважительное лицо и притаранил бокастый темный пузырь, весь в паутине. Наш понял, что залетел в паршивого пошиба забегаловку, где норовят сбыть чужаку завалящий хлам, неликвиды. Зараза! Хрен с ним... Обтер пузырь салфеткой, сунул ее грубо гарсону - твоя вообще-то работа! Гарсон благоговейно распечатал, повертел перед борцом на тарелочке вынутую пробку с буквами, и налил в большой бокал на самое донышко. Наш с улыбкой наложил свою лапу на его ручку и пощелкал пальцами - неси жрать. Гарсон дернув кадыком и показал меню - что, мол, прикажете? Тот - пальцем в гущу строчек: раз, два и три - это неси! Однова гуляем! И получил под нос яства: спаржу, устрицы и лягушачьи лапки. Отодвинул он эту дрянь, пригорюнился, и стал думать, как по-французски "мясо". Мясо он не вспомнил, и стал вспоминать "хлеб". А за соседним столиком изящная дама кушает что-то вроде мясной подливки. Пахнет ничего, съедобно. Наш тычет в направлении этой подливки и растопыривает четыре пальца - неси, значит, четыре порции, как-нибудь подхарчимся. И начал он пировать по-французски: выпьет - закусит - посмотрит по сторонам. Сейчас еще захмелимся - и пойдем пошарим, где тут девчонки есть. А дама поглядывает на него, и вроде даже мельком улыбается. А ничего, в общем, дама. Одета простовато, но смотрится ничего. И не старуха еще, лет так на вид тридцати пяти, в самом соку. Еще драть да драть такую даму. А чего она одна, спрашивается, в кабаке сидит? И винище трескает! Неплохо бы с дамой и заговорить, но кроме слов "пардон, мадам" ничего абсолютно же в голове не пляшет. И он ей ласково улыбается. А она ему, после третьей кажется, начинает глазки строить. А коньяк оказывается весьма забористым. Еще бы не забористый, он столетней выдержки. И наш начинает пальцами по столу показывать, что, значит, хорошо бы потом прогуляться вместе. Все будет благородно, не сомневайтесь. А дама посмеивается. Это выглядит она на тридцать пять, а на самом деле там сидит хороший полтинник. А наш парняга похож на Жерара Депардье, только лицом куда свежей и проще, и корпусом стройнее; и смотрится он на фоне парижских заморышей и вырожденцев очень даже и очень ничего. Настоящим мужчиной смотрится. Он как-то пытается придать лицу французское выражение и залучить даму за свой столик. Дама поперхивается своей подливкой и двигает подбородком - фасон блюдет. Он хочет истолковать этот жест в свою пользу как приглашение, сгребает свое добро и переселяется к ней: наливает ей полфужера коньячку для знакомства. Дама хохочет и спрашивает, судя по интонациям, а есть ли у него деньги. Порядок; не волнуйся - не обманем, за ужин плачу я. И, зная культурное обращение и галантность, целует даме ручку. Похоже, договорились. Гарсон подает счет, борец разбирает цифру, и у него делается лицо, будто задавил его противник тяжелой весовой категории: багровое и неживое. Просто его дубиной по темени оглоушили. О существовании таких цен в природе его не извещали даже университетские профессора. Ресторанчик из недешевых оказался - столетним-то коньячком на Елисейских полях поужинать. Он пересчитывает свою ничтожную наличность: срочно линять надо, пока полицию не вызвали. Дама делает успокаивающее движение и вынимает из сумочки кошелек. Ат-лично! Это гусары денег не берут, а мы служили в других войсках: хочешь мужика - так поставь ему выпить, нормально; хоть и француженка, но с пониманием баба оказалась. Она сажает его в шикарный белый ситроен - ни хрена себе! вот это заклеил! - и он прихватывает ее за ляжки прямо тут же. Она смеется, бьет его по рукам и везет. И привозит к себе. Квартира - обалденная... Ковры мохнатые по щиколотку, лампочки и столики во всех местах напиханы, бар забит пестрым суперпойлом - это он удачно зашел. Нет, в Париже хорошо. Он валит даму на белый бархатный диван-аэродром, а дама смеется и толкает его в ванную. Хрен ли он не видел в этой ванной, он еще вполне чистый, тем более не после тренировки, не потел. Он ей объясняет, что сначала - в койку, а потом можно и в ванну, конечно, спинки друг дружке тереть и в кораблики играть, хорошее дело. И в конце концов они доволакиваются до спальни с гигантской кроватью. Он интересуется только предварительно выяснить, когда муж вернется; но она в упор не понимает. А ясно, что жена капиталисты, откуда ж еще такая роскошь. Ладно - тем хуже для него: получит по шее классовый враг; гарсон в кабаке в случае чего свидетель, что она сама его завлекла, пользуясь его незнанием парижских обычаев. Она предстает в прозрачном пеньюаре до пупка, благоухая шанелью. И он ей показывает, как в нашей деревне кобыл объезжают, почем фунт сладкого и сколько в рубле алтын. И она приходит в совершеннейший экстаз, потому что такого она в своей блеклой французской жизни не встречала. Здоровьишко у французов не то. Кураж не тот. Он же профессиональный спортсмен, он деревенский здоровый парень, вырождение наций его не коснулось: он привык и не с такими партнерами на ковре возиться. А тут удовольствие! Дама стонет, рыдает, умирает, верещит на пол-Франции, смотрит на него расширенными глазами; и в свою очередь преподносит такие изыски, что у него дыхалка обрывается, потому что таким приемам никакие тренеры по борьбе, даже заслуженные и экс-чемпионы Союза, обучить, конечно, не могут. А если бы могли, то сменили бы специальность - на более приятную и легкую: и заколачивали бешеные деньги!.. Наутро она лепечет, что если сейчас не поспит, то умрет, а это будет досадно - ей только понравилось жить. А он решает, что парижская программа удачно выполнена, чего еще, и тоже обрубается, как убитый. А вечером она везет его ужинать, и уж тут он жрет мяса от пуза, вот только когда она заказывает гигантского рака, он никак не может втолковать, что раки требуют пива. Он является в кампус через двое суток, и земляки его встречают в ужасе, как привидение. А председатель закатывает истерику, кричит о трибунале и вендиспансере и запрещает отныне покидать территорию! Он - председателю: да брось ты! ну что - дело житейское, клевую бабу склеил, а трахается она - ты не представляешь! Вот послушай, что делает... Ну, не молодая, но очень ничего, и выпить ставит, хата обалденная - а кровать!.. а ванна!.. Председатель выспрашивает интимные подробности про бабу, вздыхает и облизывается. И приказывает: все, ни-ни-... иначе - сам понимаешь! Борец говорит, да она в пять часов за мной к воротам подъедет, ты что, я обязан выйти; нехорошо женщину динамить - иностранка. Что она о нас подумает? Дружба народов. - Не сметь!!! - Борец вздыхает: слушай, говорит, ну вот тут... возьми сто франков, что ли, и замнем. Председатель колеблется, но говорит: ты что?! - Ладно, двести. А иначе, говорит наш - прет пыром! - заложу я тебя, как Бог черепаху: что это ты мне адресок дал, и просил нашу водку продать, и шмотки тебе купить, и вообще не сомневайся - сделаю, что тебе Монголия будет заграницей. Да хрен ли мне, говорит, вообще этот французский, отродясь я его не знал и век бы не слышал, плевать хотел. Но наш замполит, говорит, всегда учил, что к подчиненному нужен подход. Вот те подход: ты за меня - я за тебя, поддержу там, похвалю, проголосую. И будь здоров, понял? И больше его седые стены Сорбонны, а вернее Нантера, где расположены гуманитарные факультеты, в течение всего полугода не видят. Зато видят каждое утро следующую картину посетители ресторана "Максим". У подъезда останавливается белый ситроен люксовой модели. Из него выходят вполне ничего еще светская дама и парняга с обликом телохранителя, но надменный и шикарный, как помесь лорда с попугаем. Они садятся за столик, и гарсон несет на серебряном подносе хрустальный стакан водки и корочку черного хлеба. Парень залпом выпивает стакан, нюхает корочку, и с маху бьет лакея в морду со словами по-русски: "Как подаешь, скотина?!" и гарсон кувыркается в другой угол зала, а зрители бурно аплодируют этому фирменному спектаклю. И у знаменитейшего и крайне дорогого ресторана существенно увеличивается выручка в утренние часы. Зрители специально ходят посмотреть на экзотическое представление, и оно даже становится одной из достопримечательностей сезона: экскурсионные автобусы тормозят. Правда, гарсон часто меняется. Плюха ему влетает крепкая, как гиря. Но хозяин на роль этого, так сказать, спарринг-партнера стал нанимать отставных боксеров, и все участвующие стороны были очень довольны. Колорит а'ля рюсс! Фирменное блюдо, только у нас, недолгое время проездом! А черед полгода им пора расставаться, и дама страшно рыдает. Она говорит, что не переживет разлуки, что это ее единственная и настоящая любовь, и вообще она даже не предполагала, что такие мужчины бывают на самом деле, а не только в легендах. А он говорит, что ему это тоже больше нравится, чем бороться на ковре и жрать в спортивных столовых на талоны, но что же делать - родина, долг, учебная программа: у него уже виза кончается. И вообще он уже вкусил досыта нездешних прелестей, и несколько они ему приелись. Хотя, конечно, неплохо: он тоже не предполагал, что райская жизнь и французская любовь возможны наяву, а не в буржуазной антисоветской пропаганде. Но дама говорит: а если бы тебе продлили визу, дорогой? Ты не мог бы сходить к консулу, ведь это несложно?.. Ты что, отвечает, дура, я и так-то в университете не показывался - а у нас ведь патриотизм и госбезопасность, ты что, про КГБ не слыхала? Да меня в тот же час - под микитки: на самолет и домой. Но дама в свое вцепилась и отдавать не собирается: знаешь, говорит, мой покойный муж был человек с большими связями, и собственные связи у меня тоже есть, так что я попробую похлопотать... Ты не против?.. Чего, говорит, еще полгода такой жизни? - нет, я не против. Но пустая это затея, зря дергаешься. Однако она хлопочет, развивает деятельность, надавливает на все свои связи, ее покойный муж оказывается чуть ли не школьным приятелем министра иностранных дел Франции, и в результате ни больше ни меньше МИД Франции заправляет именную просьбу в советское консульство в Париже продлить на шесть месяцев визу господину такому-то - в целях дальнейшего развития советско-французских отношений, и вообще он очень ценный специалист, его будет во Франции сильно нехватать. Консульство запрашивает председателя землячества: он у вас что - ого? Ого, подтверждает председатель, получивший накануне два раза по морде и тысячу франков. Вся, говорит, студенческая работа на нем держится, бесценный специалист, и главное - контакты у него правильно налажены... а человек наш, хороший человек, классовое чутье верное; и синяк поглаживает. И наш остается еще на полгода наслаждаться этим фантастическим существованием. Феерия: эта небедная деловая женщина одевает его у Диора, возит отдыхать в Ниццу, и даже кофе он научился принимать в постель, а не на хрен. Да он молодой бог Аполлон: ему двадцать шесть лет, у него мускулатура борца и отличное сложение, он русский мужик кровь с молоком, а на отборной экологически чистой пище и без тренировок - да сил у него невпроворот, как у табуна жеребцов. Он вошел во вкус, понял себе цену, даму иногда поколачивает, что приводит ее в восторг: "О-о, эти азиатские страсти!", и вообще требует личного массажиста, собственный автомобиль, и возить себя в Монте-Карло играть в рулетку. - Да, - говорит ей с мужицкой прямотой, - женился бы я на тебе будь ты помоложе. А так - сама понимаешь... Он в качестве укрепления союза даже предложил план: пусть она женит его на молодой, а жить они будут продолжать вместе. В Париже, мол, так вполне принято. Но ей предложение не понравилось. Она к мысли о женитьбе
в начало наверх
вообще отнеслась с непониманием: совместное владение имуществом, знаете... Такому дай волю и право - пусти козла в огород... Никакой капусты не напасешься. И в конце концов, после года такой жизни, провожающие в аэропорту Орли наблюдают такую сцену: по трапу поднимается роскошно одетый, крепкий, красивый молодой человек, а на нем висит холеная мадам в дорогих мехах, рыдает и покрывает его поцелуями. И вкрапляет в нежные пожелания крайне неприличные русские слова, к восторгу советских пассажиров. Самое интересное выяснилось по приезде. Он за этот год в совершенстве-таки овладел французским! То есть ни малейшего, разумеется, представления о теории, но прекрасный парижский выговор, абсолютная правильность речи и достаточно богатый словарный запас. Еще бы - естественно: такая школа. Наилучший способ обучения иностранным языкам. Постель, она стимулирует, и ассоциации положительные. Эту методику еще Байрон пропагандировал, а уж он был полиглот известный... Да наш за год по-русски слова не сказал, за исключением мата, когда бы недоволен чем-то в ее поведении. Секретарь партбюро указал на это кафедре: правильно партия отбирает специалистов, и способности у них, как показывает практика, прекрасные. Так что - плоховато учите, товарищи, плоховато. И в людях разбираться не умеете. Надо бы поставить вопрос на ученом совете: о неправильной методике преподавания языков на романской кафедре. В результате этого обалдуя, с его безупречным парижским выговором, верного члена партии и спортсмена, стажировавшегося год в Сорбонне, и столь успешно, что за него просил аж МИД Франции, после окончания оставили на кафедре в аспирантуре. И написали за него кандидатскую, и попробовали бы не зачесть ее защиту! Так что теперь он в Ленинградском институте текстильной и легкой промышленности имени Кирова, "тряпочке", как ее называют, заведует кафедрой иностранных языков. И с нежностью вспоминает Париж: главное, говорит, хлопцы, в филологии - это хорошая физическая подготовка. Так что не рассчитывайте сильно на все эти учебники. Самое смешное, что читать и писать по-французски он так и не научился. Дитя Больших Бульваров, гамен. Пан профессор.

ВВерх