UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

Михаил ВЕЛЛЕР

    ОКЕАН




Как начинал другую повесть,  о  другом  герое,  другой  ленинградский
писатель,  некогда  гусар  Империалистической  войны  и  поэт:  "Это   был
маленький еврейский мальчик". Да... Ну так мы о другом мальчике. Он жил  в
Ленинграде, чисто мыл шею и ходил со скрипочкой у музыкальную школу.  Его,
естественно, били; и он мечтал вырасти большой и дать всем сдачи.
Потом  была  Блокада,  и  мальчик  едва  жив  остался,   голодный   и
дохленький.  Ладно  дядя  не  забывал.  А  дядей  его  был  военно-морской
журналист и известный флотский драматург Александр Штейн. Он  им  помогал,
поддерживал, и идеалом  мальчика  стал  военный  моряк.  Дядя  приезжал  с
друзьями, в черных шинелях, в  блестящих  фуражках,  с  умопомрачительными
вкусными  вещами  из  флотского  пайка  -  люди  высшего  мира!   Мальчику
завидовали во дворе, временно переставали бить, а наоборот  -  спрашивали:
верно ли это его родной дядя. Такое родство  его  необычайно  возвышало  в
глазах самых страшных хулиганов: морские офицеры, орденоносцы,  фронтовики
- герои!
Естественно, флотский офицер выглядел в его глазах  венцом  эволюции.
Он понял свое призвание  и  начал  готовиться  к  военно-морской  карьере.
Принялся читать книжки про корабли и сражения, делать по утрам зарядку,  и
летом учился плавать на Неве. Последнее, правда, ему  плохо  удавалось  по
причине крайней хилости интеллигентского организма. Согласитесь сами  -  а
интересно  представить  себе  еврейского  скрипача  в   качестве   бравого
военно-морского командира.
Дядя сажал его на колено, угощал сгущенкой и  пайковым  шоколадом,  и
спрашивал:
- Ну, вырастешь - кем будешь?
И мальчик, жуя  шоколад  и  восторженно  глядя  на  ордена,  исправно
отвечал:
- Военным моряком!
Что приводило в восторг дядиных сослуживцев и являлось поводом налить
еще по одной.
И,  кончив  школу  и  отпиликав  на  выпускном  балу,  он  решительно
зашвырнул  на  шкаф  проклятую  скрипочку  и  объявил,  что  поступает   в
военно-морское училище. В доме наступил ужас и большой  бенц.  Но  мальчик
проявил библейское упрямство, и все доводы  о  неинтеллигентности  военной
профессии  от  него  отскакивали,  как  ноты  от  полена.  Родители   дали
телефонный сеанс дяде: это он заморочил голову мальчику своими  жлобами  в
черных шинелях!..  Но  дядя  за  годы  сотрудничества  с  флотом  проникся
военно-морским духом: загрохотал, одобрил, успокоил,  и  сказал,  что  все
прекрасно, там из их хилого сына сделают настоящего мужчину,  пусть  выпью
валерьянки и радуются!  а  на  скрипочке  он  сможет  играть  во  флотской
самодеятельности, чего ж лучше!
Ну, в первое училище  Союза  -  имени  Фрунзе,  бывший  Императорский
Морской  кадетный  корпус,  ему  не  светило:  там  готовили  чистокровных
командиров,  строевиков-судоводом,  флотскую  аристократию,  и  еврею  там
ловить было нечего. Тем более на дворе стоял пятидесятый год -  не  климат
пятой графе. Имени Дзержинского тоже не шибко подходило - блеску много. Но
Высшее  Военно-Морское  радиотехническое  имени  Попова   (изобретшего   в
девятьсот  пятом  году  то  радио,  по  которому  в  девятьсот   четвертом
броненосцы в Цусиме переговаривались) тоже было ничем не хуже. Это  черное
сукно формы, это золото шевронов, эти тельники в вырезе голландок - дивное
училище.  Тем  более  что   радио   -   это   нечто   вполне   научное   и
интеллектуальное,  тут  мало  кулаком  и  глоткой  брать,  еще  и  головой
соображать надо: и мальчик решил, что это -  самое  для  него  подходящее,
прекрасное военно-морское училище.
Он подал документы, и их у него в приемной комиссии неохотно взяли, с
непониманием и жалостью глядя, и переспрашивали,  туда  ли  он  пришел?  И
ласково советовали поступать в Институт связи или  в  Университет,  или  в
крайнем случае  играть  на  своей  скрипочке  в  консерватории.  И  вообще
интересовались, кто это у них в роду был моряком, а если да,  то  в  каким
именно морях плавал: с чего это мальчику пришла в голову  такая  странная,
знаете ли, мысль?..
Но мальчик убежденно объяснял,  что  он  с  детства  готовил  себя  к
морской  карьере,  отличный  гимнаст,  замечательно  плавает,  и  они  зря
сомневаются. А дядя его - морской офицер  и  любимец  флота,  журналист  и
драматург Александр Штейн.
При этом известии комиссия  переглянулась  сочувственно,  и  морского
племянника направили сдавать экзамены.
Ну - вот такой был известный еврейский романтик моря, которому  дядя,
совершающий  морские  геройства  в  своем  уютном  книжном   кабинете   за
письменным столом, загадил мозги. Мальчик читал Киплинга:  "Былые  походы,
простреленный флаг, и сам я - отважный и юный!" Он уже стоял  на  мостике,
корабль пенил море, пушки громили огнем  врага,  и  белокурая  невеста  на
берегу заламывала тонкие руки.
Он благополучно сдал экзамены и сбыл вселен в казарму.
Совсем не о казарме мечтал он, когда  его  в  детстве  били.  Настала
суровая проза флотских будней. Романтику в  ней  не  удалось  бы  найти  и
саперу с миноискателем и  собакой,  только  флотскому  любимцу-журналисту.
Дрючили курсачей в хвост и в гриву, царил культ грубой физической силы, по
ночам его за разные интеллигентские упущения гоняли драить  гальюн,  и  до
прискорбного не наблюдалось военно-морского благородства и подвигов.
Но он вздыхал, сжимал зубы, крепился, говорил себе и окружающим,  что
адмирал Нельсон тоже был хилого сложения и здоровья и не переносил  качки,
вечно командовал с брезентовым ведерком  на  мостике;  его  выслушивали  с
интересом, а потом давали по шее и гнали  драить  палубу  шваброй  -  чтоб
понял службу и много о себе не воображал. Это тебе не на скрипочке играть.
Ему вечно хотелось спать, хотелось есть, от тупых разговоров в роте о
бабах и деньгах он изнывал; в город в увольнения его за недостаток военной
бравости  выпускали  очень  редко,  и  он  через  пару  лет  стал   сурово
задумываться, что, может быть, и в самом деле избрал не  ту  карьеру.  Тем
более что все окружающие его в  этом  усердно  уверяли.  Но,  знаете,  уже
самолюбие не позволяло дать задний ход.
На четвертом курсе самолюбие  поумнело  и  стало  сговорчивее.  Набив
мозоли шваброй  и  турником,  ободрав  ногти  за  плетением  матов,  нажив
гайморит вечными простудами в бассейне и радикулит за  шлюпочной  греблей,
он утомился.  Осознав  это,  он  известил  училищное  начальство  о  своей
утомленности  и  разочарованности:  решил  расстаться  с   военной-морской
службой.
Если б он это  раньше  осознал,  его  бы  обняли  и  прослезились;  и
выписали сухой паек на дорогу. Но он принял  решение  уже  после  принятия
присяги: крайне удачно!.. Душа его была уже  внесена  в  реестры  Главного
управления кадров ВМФ. И хода назад не существовало. На него наорали  -  у
них тоже свой план по успеваемости  и  выпуску  офицеров!  -  и  приказали
оканчивать  училище:  а  там  пусть  катится  хоть  к  черту!  И  он  стал
доучиваться.
Подошел  выпуск,  и  бравому  курсанту  Штейну   вручили   кортик   и
лейтенантские погоны. К этому торжественному и трепетному моменту  выпуска
и посвящения в офицерское звание он дошел уже как раз до той кондиции, что
готов был погоны  съесть,  кортиком  -  заколоться,  и  только  врожденная
еврейская застенчивость помешала ему поддаться порыву прямо на церемонии -
что внесло бы в  эту  единообразную  и  монотонную  процедуру  несомненное
художественное разнообразие.
Тем более что  почти  весь  курс  гремел  на  Тихоокеанский  флот,  а
новоиспеченный лейтенант Штейн не любил ни камчатских крабов, ни  японских
самураев. И вообще это слишком далеко, а кроме того, его укачивало. Потом,
за дальностью расстояний слава дяди-драматурга могла туда не дойти, кто ее
знает, сик транзит глория мунди, что дополнительно  осложнило  бы  службу.
Как можно заметить, в его взглядах на  службу  начала  проявляться  первая
необходимая черта настоящего командира - спокойная циничная трезвость.
С этой трезвостью он во второй раз в жизни прибег к помощи дяди (если
считать моральную поддержку при поступлении за первый):  в  конце  концов,
это ты меня совратил своими шоколадками и пропойцами в черных шинелях, так
помоги же родному племяннику избежать харакири близ японских вод.
И дядя устроил ему чудесное распределение на  Балтику,  в  Таллинскую
базу флота - Палдиски. Прекрасный климат, близость от культурного  центра,
ночь на поезде от Москвы, пять часов на машине от Ленинграда. Сказка, а не
распределение.
Вот так нежданное  наказание  постигло  Таллиннскую  базу  Балтфлота.
Потому что офицерская  служба  по-своему  не  слаще  и  уж  тем  более  не
романтичнее  курсантской.  Ты  отвечаешь  за  подчиненных  матросиков,   а
матросик по природе своей любит облегчить себе работу, сходить в  самоход,
выпить, а с целью последнего - стащить втихаря все, что можно обменять  на
выпивку. Хотя в основном тащат  старшины.  В  море,  конечно,  легче,  но,
во-первых, в море Советский  военно-морской  флот  выходил  редко,  и  это
событие гордо называлось -  поход.  За  это  даже  значки  давали  личному
составу - "За дальний поход". Что, значит, был в  море.  Во-вторых,  опять
же, в море бывает качка, в качку тянет блевать; пардон.
А о чем думают лейтенанты? О карьере думают. Чтоб  средь  подчиненных
царили тишина и порядок, а начальство ценило и продвигало.  О  чем  же,  в
свою очередь, думает лейтенант Штейн? Он думает о жизни,  о  человечестве,
литературе, и чтоб флот не мешал этим мыслям, надобно с него  скоренько  и
половчей уволиться. Он интеллигент, он творческая натура, он пишет стихи и
печатает их во флотской многотиражке: "Задрайка люков штормовая и два часа
за сутки сна!"
Сочиняет он, значит, такие стихи, а на борт поднимается для  проверки
командующий базой. И притопотавший по трапам  дежурный  Штейн  молодцевато
отдает ему рапорт.
- Лейтенант! - с омерзением цедит адмирал.  -  Что  означает  повязка
"рцы" на вашем левом рукаве?
- Дежурный по кораблю, товарищ адмирал!
- Дежур-рного не вижу.
- Й-я!
- Не вижу дежурного!
- Э?.. Лейтенант Штейн!
- Штейн... Что должен иметь дежурный офицер, кроме повязки?!
- Э-э... знание устава? голову?..
- Головы у вас нет и уже не будет!!! И я позабочусь,  чтоб  по  бокам
головы у вас не было погон!!!
- Так точно, товарищ адмирал!
- Оружие! Оружие должно быть! Личное! Пистолет!
- Так точно - личный пистолет! Системы Макарова!
- Макарова! Идиот! Где?
- Что?
- Где должно у дежурного офицера находиться личное оружие?!
- В кобуре?..
- Так! А кобура где должна быть?
- На ремне, на ремешках... на поясном ремне...
- А ремень? Где должен быть поясной ремень?
- На поясе?
- На поясе!!! Где у вас пояс? Талия у вас есть?!
- Ну... так точно.
- Где?! Где?! Где!!!
- Вот здесь... примерно.
- А ремень? Где на ней ремень?!
- А-а... нету? Нету...
- Я хочу видеть вас без ремня на поясе в  одном-единственном  случае:
если вы на нем повеситесь, лейтенант Штейн!!! Где ваш ремень!!!
- Простите, товарищ адмирал... забыл надеть...
- Где может дежурный офицер забыть поясной ремень?!
- В гальюне.
- Что!!!
- Простите... я  был  в  гальюне...  по  нужде,  товарищ  адмирал!...
услышал свистки... торопился к трапу для рапорта!
- Командира! - хрипит адмирал на грани удара.  -  Эт-то...  Бардак!!!
пистолеты  по  гальюнам...  дежурный  без  ремня...  объявляют   служебное
несоответствие!.. на консервы пойдешь!!! Наказать! Примерно наказать!
И Штейн получает пятнадцать суток береговой губы.
Он вообще быстро стал местной знаменитостью.
Это было время, когда офицер мог быть уволен из кадров по  статье  за
морально-бытовое разложение. И не  желавшие  служить  это  использовали  -
умело и демонстративно разлагались. Они пили  и  куролесили,  пока  их  не
выгоняли, и тогда, с облегчением сняв погоны, устраивались  на  гражданке.
Существовала даже целая лейтенантская наука, как уволиться из армии. Целая
система приемов и уловок. Типа: лейтенант  с  опозданием  прибывает  утром

 
в начало наверх
прямо к полковому разводу на двух такси: первое с ходу тормозит прямо у ног командира перед строем, и оттуда торжественно выходит пьяный расстегнутый лейтенант, а из второго шофер бережно выносит его фуражку и надевает лейтенанту на голову; шик состоит в том, чтобы начать движение отдания чести еще при пустой голове, закончить же прикладыванием ладони уже к козырьку. И Штейн куролесил как мог. Но перебороть интеллигентность натуры он все-таки не мог, и куролесил как-то неубедительно. Тоже пробовал пить, но мешало субтильное сложение и оставшийся слабым после блокады желудок, и банку он не держал. Пробовал выходить на развод в носках, отдавая честь адмиралу на стенке ботинком. Выпадал во время инспекции за борт. Вверенная ему радиослужба на учениях ловила то шведский сухогруз на горизонте, по которому, к счастью, промахивались, то вражьи голоса, которые каким-то удивительным образом усиливаются по корабельной трансляции, так что все в ужасе представляют себе поражение в неожиданно начавшейся Третьей Мировой войне и уже захваченный врагом Кремль... Другого бы уже под барабанный треск расстреляли. Но ему не везло. Как-то к нему относились снисходительно. Он обрел репутацию вот такого поэта, интеллигента, человека тонкой душевной организации и романтика - безвредного, то есть, дурачка, потешающего моряков в их трудной службе. Офицеры, в скуке гарнизонной жизни, его обожали - кроме непосредственного начальства, которое увлеклось своего рода спортом: кто быстрее спихнет его со своего корабля. Щегольством было спихнуть его недругу. Пробовали сплавить его с командой на полгода не Целину, и потом еще полгода вылавливали по степям его дезертиров. Если отправляли на берег перебирать с матросиками лук или картошку, матросики неукоснительно загоняли овощ налево и перепившись дрались с комендантским патрулем. На него можно было твердо рассчитывать - что все будет именно не так, как надо. Тем временем, заметьте, проходит то самое хрущевское сокращение миллион двести. Офицеров увольняют с флота, они плачут и молят оставить, потому что любят море и жизни на гражданке не представляют, - а лейтенант Штейн плачет и молит, что не любит море и хочет на гражданку, и продолжает служить. Такова особенная военная мудрость. Все наизусть знают, что драматург Штейн, личный друг главных адмиралов, его родной дядя и протежирует племяннику, и предпочитают не встревать в родственные отношения. Вдруг дядя куда стукнет, лапа неслабая; себе дешевле помогать расти молодому офицеру. И Штейн вырастает до старшего лейтенанта. Этот праздник он отметил пропиванием месячного жалованья и безысходным рыданием. Офицер рыдает, а служба идет. И он постепенно приспосабливается. У евреев вообще повышенная приспособляемость. Он ведет в Доме офицеров флотское ЛИТО. Ездит на совещания флотских корреспондентов. Посылает в издательство сборник стихов. И подходит время, и ему присваивают капитан-лейтенанта. Жизнь кончена... Тянуть лямку еще пять лет... зато потом он выйдет с этим званием в отставку - и вот тогда, на закате зрелости, начнется вторая, она же настоящая, жизнь. И все будет еще хорошо. Он считает календарь... А проверяющий кадровик, между делом: - Как там у тебя этот чудик, ну, поэт, племянник Штейна? служит? жив? - Ничего, товарищ адмирал. Конечно, не моряк... но старается. - Ну хорошо. Дядя высоко вхож... ты не очень, в общем... понимаешь. Я б его, конечно, сам удавил... но ты не зажимай там особо. Срок очередного звания когда? представь, представь... Штейн уже сговорил себе работку на берегу, уже купил ящик коньяку для отвальной, и тут ему сообщают радостную новость: - Ну... ставь!.. Причитается с тебя. - Да уж! - счастливо соглашается он. - Представили на капитана первого ранга. Слыхал? - Кого, - говорит, - представили? Куда?.. - Тебя! Иди - покупай погоны с двумя просветами. Штейн оседает на пол, потом встает и идет в гарнизонный магазин покупать веревку. Господи, не по вине кара. Это означает ждать отставки еще пять лет! Этого он не вынесет. Сказано - сделано. Вместо хождения на службу он садится вплотную к праздничному ящику коньяка и неделю справляет по себе поминки. А выпив ящик, последнюю бутылку сует в карман, садится в поезд и едет в Москву. К дяде. Плюнув на гордость, он решает обратиться за помощью к великому драматургу и каперангу в отставке своему дяде в третий и последний раз в жизни. И он вваливается в дядину шикарную квартиру на Кутузовском. И дядя встречает явления племянника-обалдуя с неудовольствием. Потому что такой родственник-недотепа несколько марает его моряцкую репутацию. Помогал ему, помогал, а все без толку... Племянник снимает шинель, трет лапкой трещащий лоб, получает добрый шлепок по загривку и добрую чарку на опохмел: - Ну... как служба идет? Чем порадуешь? Пора и очередное звание получать. При слове "звание" племянник искажается обликом, приземляется мимо стула, плачет и говорит: - Дядя! Ты же знаешь, что я, в общем, не офицер. Я по натуре сугубо штатский человек. Я учился играть на скрипке и окончил музыкальную школу. Я поэт. Я пишу стихи. У меня даже книжку хотели в издательстве принять... - Что же - скрипка! - гремит дядя, человек крупный и удачливый, без сантиментов; набрался душевной грубости у адмиралов. - Римский-Корсаков тоже был композитор, а какой морской офицер был! - Дядя, - говорит Штейн. - Я не Римский, а ты не Корсаков. Ему хорошо, он бронзовый памятник. А моих сил больше нет. Если мне дадут капитана третьего ранга, я застрелюсь. - Странное отношение к карьере, - не соглашается дядя. - А чего ж ты хотел - сразу прыгнуть в адмиралы? Послужи сначала. - Не буду служить! - буйствует племянник. - Это ты во всем виноват! - Ах ты щенок! - говорит дядя, каперанг в отставке и великий военно-морской драматург. - Да если бы не я, ты бы вообще в училище не поступил... - Да, - вопит племянник, - и был бы счастлив! Это ты - "кем ты хочешь быть! кем ты хочешь быть!" - погубил мою жизнь!.. - ...тебя бы законопатили на Чукотку, там бы ты хлебнул лиха по уши! - И прекрасно! на Колыму! и давно бы застрелился и не мучился! - Я все для тебя сделал! Чего ты теперь еще от меня хочешь? Подведя беседу к нужному вопросу, племянник переселяется с пола на стул. И внушает вкрадчиво: - Слушай... ты ведь запросто за руку со всеми адмиралами... с нашим командующим... - Да уж... - кивает дядя не без самодовольства. - Потому что - уважают! - Вот. Послушай. Ты бы не мог встретиться с адмиралом Головко, и раз в жизни попросить... если б он подписал... он ведь тебе не откажет... - И подает дяде заготовленный рапорт об увольнении в запас. - Нет, - говорит дядя. - С такими просьбами я к нему обращаться не буду. Наши отношения, знаешь, иного рода. Нет. Не стану я его о таком просить. Штейн принимает позу, по сравнению с которой умирающий лебедь Плисецкой - это марш энтузиастов. И тихо шепчет: - Тогда прощай, дядя... Я тебя любил. Я гордился тобой. Прости, что причиняю вам такое горе... прошу никого не винить... Выдергивает из брюк ремень и норовит пристроить петлю к оконному карнизу. - Прекратить!! - грохочет кулаком бездушный дядя, солдафон от маринистики. Тут в комнату впадает его жена, племянникова тетя, которая всю эту душераздирающую сцену подслушивала за дверью, и говорит: - Сашенька, есть у тебя душа или нет у тебя души? Ты посмотри - на мальчике ж лица нет. Он же над собой что-то сделает, ты что, не понимаешь?.. Я всегда говорила, что нельзя отдавать мальчика во флот. Все эти твои матросы - они такие грубые. Они пьют, как биндюжники, они ругаются - это тихий ужас! Я после них неделю мою квартиру и проветриваю от табака и портянок. - Моряки не носят портянок!!! - Скажите пожалуйста! А что они носят? Это так важно? Или у тебя много племянников?.. - Не лезь не в свое дело! - гремит дядя. - Это мое дело! - кричит ему тетя. - И не смей на меня кричать! Кричи на своих адмиралов, так их ты боишься! - Я боюсь?! - орет дядя. - Да я - член правления... кандидат ЦК... - Так почему ты не можешь пойти в гости к этому Головко? Он к тебе прислушивается, я же знаю. Они же понимают, что ты умный человек. Что тебе стоит? Ну хорошо - выпей с ними, посиди, я тебе разрешаю. - Никуда не поеду, - отрубает дядя. Штейн подставляет стул к своей петли на окне и закрывает глаза. - У тебя есть сердце? - спрашивает тетя. - Или у тебя нет сердца? Ты посмотри, что делается с ребенком. Если бы я была его министром, так я бы давно отпустила его куда он хочет. Какое море? Только Черное. Мальчику необходимо курортное лечение, это кожа и кости. У него совсем слабые нервы. И вообще ему нисколько не идет эта форма, ты посмотри на него - и это матрос?.. В конце концов дядя плюет, звонит Головко домой, надевает свою шубу на бобрах, сует в карманы две бутылки армянского коньяка, вызывает из гараж свой персональный ЗиМ и едет к Головко. Головко принимает его сердечно, ставит, в свою очередь, свой коньяк, вестовой накрывает стол - серебряные подстаканники, нарезанный кружевом лимончик, балыком-икорка с разных флотов; пьют они коньяк и чай по-адмиральски (а чай по-адмиральски - это так: берется тонкий чайный стакан в серебряном подстаканнике, наливается крепчайшим горячим свежезаваренным чаем, бросается ломтик лимона и сыплется три ложечки сахара; а рядом становится бутылка коньяка. Отхлебывается чай, и доливается доверху коньяком. Еще отхлебывается - и еще доливается. И вот когда стакан еще полный, а бутылка уже пустая - это и есть настоящий адмиральский чай). И с удовольствием беседуют. Головко говорит о литературе, Штейн говорит о флоте, и очень оба довольны поговорить с понимающим и компетентным собеседником. И дядя, как бы между делом, в русле застольного разговора, повествует в юмористическом ключе, чтоб никак не дай Бог не отягчить настроение хозяина, всю историю злоключений своего племянника - как отвлеченного флотского офицера, не называя фамилий. И адмирал совершенно благоприятно это воспринимает, заливается смехом и переспрашивает подробности, войдя во вкус, слезы утирает и за живот держится. Такой юмор ему в кайф: до боли знакомая фактура. А в заключение рассказа дядя эффектным жестом выдергивает рапорт своего племянника и кладет перед Головко. Головко, еще похрюкивая, тянется за очешником, надевает очки, читает рапорт и закатывает диким хохотом: - Ох-ха-ха-ха! - лопается. - Так это что - с твоим племянником все это было? Ха-ха-ха! Ну, ты драматург! Это, значит, дядя придумал такой драматургический ход. И теперь с удовлетворением видит, что все он рассчитал правильно - ударный сценический хор по адмираловым мозгам, сюжет свинчен истинным драматургом, что адмирал и признал: никакого неудовольствия у него, а сплошные положительные эмоции. Хороший дядя драматург. Настоящий. Крупный. - Вот, - говорит, хо-хо-хо! такая, понимаете, история. Так что, если можно... не моряк, что поделать. - Ох-ха-ха-ха! - надрывается Головко. Развинчивает авторучку, чертит в углу рапорта собственноручную резолюцию, размашисто подписывает, складывает лист и швыряет через стол дяде. - Ну, спасибо за спектакль! потешил старика! А я-то думаю, откуда это ты в таких подробностях все это знаешь!.. Погоди-ка, - и жестом велит вестовому поставить еще бутылку. - Выпьем еще, посидим. Давненько я так не веселился! Ну-ка расскажи еще раз, как он шпалер в гальюне забыл... ха-ха-ха! И к двум ночи вдребезги пьяный дядя, знаменитый драматург Штейн, является на своем ЗиМе домой. Шофер его вводит в двери, дядя, с красной физиономией, сильнейше благоухая на весь дом хорошим коньяком, благодушный и снисходительно-гордый, падает в своей распахнутой шубе в кресла. А племянник, уже синий он непереносимого волнения - судьба решается! - бегает по стенам в полубессознательном состоянии. И смотрим на дядю, как блоха на собаку, которою можно прокормиться и выжить, а может она тебя и выкусить. Тетя говорит: - Сашенька, не томи же душу. Мальчик весь извелся. Ну что, таки он подписал это заявление? Прошу тебя! Дядя лыбится и извлекает из себя звук:
в начало наверх
- Ы!.. салаги!.. на! И гордо пускает племяннику через комнату порхающий рапорт. Тот его ловит, вспыхивает счастливым лицом, дрожащими руками разворачивает, и читает наискось угла крупным твердым почерком резолюцию: "ПУСКАЙ ПОСЛУЖИТ! ГОЛОВКО." И этот личный верховный приказ так шарахнул его по нежному темечку, то он беспрекословно убыл к месту службы и безмолвно тянул лямку положенные еще пять лет. И больше он к дяде не обращался ни по каким вопросам никогда в жизни. Но дядя же недаром был великий драматург. Он был крупной и сообразительной личностью, и ежели бы угодил на флот самолично, а не племянник, то уж он бы дослужился точно до адмирала, невзирая на образованность и национальность. Потому что он, в отличие от неудачника-племянника, обладал в полной мере главным достоинством людей, умеющих добиваться любых целей, - умением обращать свои поражения в победы. Потому что все это он скомпоновал в форме пьесы, использовав все детали и подробности, вплоть до включения в текст подлинных стихов бедолаги-племянника. А идея пьесы полностью соответствовала командной директиве Головко: пускай послужит! Пьеса получилась в меру смешная, в меру драматичная, и вполне назидательная для среднего флотского комсостава. И театры ее взяли на ура. Называется пьеса "Океан". Люди постарше хорошо ее помнят. Премьера состоялась в БДТ у Товстоногова, и билетики стреляли за два квартала. Вот что значит подойти к делу с умом и талантом. Характерно, что недотепу-старлея играл Юрский, и зал аплодировал его выходкам и речам, а его положительного командира - сугубо положительный Лавров, игравший всех положительных от Молчалина до Ленина; этот расклад ролей в полной мере отразился на их собственных судьбах, когда первый много лет бедствовал, а второй процветал. Товстоногов умел видеть суть актера!.. Но это уже, как говорится, совсем другая история.

ВВерх