UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru

 Михаил ВЕЛЛЕР

    ПОЛОЖЕНИЕ ВО ГРОБ




Усоп.
Тоже торжество, но неприятное. Тягостное.  Дело  житейское:  все  там
будем, чего там.
Водоватов скончался достойно  и  подобающе.  Как  член  секретариата,
отмаялся  он  в  больнице   Четвертого   управления,   одиночная   палата,
спецкомфорт с телевизором, индивидуальный пост, посменное  бдение  коллег,
избывавших регламент у постели и оповещавших других  коллег  о  состоянии.
Что ж - состояние. Семьдесят четыре года, стенокардия, второй инфаркт; под
чертой -  четырехтомное  собрание  "Избранного"  в  "Советском  писателе",
двухтомник в "Худлите", два ордена и медали,  членство  в  редколлегиях  и
комиссиях, загранпоездки; благословленные  в  литературу  бывшие  молодые,
дети, внуки; Харон подогнал не ветхую рейсовую лодку, а лаковую гондолу  -
приличествующее отбытие с конечной станции вполне состоявшейся жизни.
Газеты почтили  некрологами:  Литфонд  выписал  причитающиеся  двести
рублей похоронных; и гроб, в лентах и венках,  выставили  для  прощания  в
Белом зале писательской организации.
К двенадцати  присутствовали:  от  правления,  от  секции  прозы,  от
профкома, месткома и парткома, от  бюро  пропаганды  и  Совета  ветеранов:
посасывали валидольчик отдышливые  сверстники,  уверенно  разместились  по
рангам и чинам сановные и маститые; подперли стенку перспективные из клуба
молодого литератора, привлекаемые в качестве носителей  гроба  (лестница).
Родня блюла траур близ изголовья бесприметно и обособленно.
Минуты твердели и падали; в четверть первого выступил вперед и  встал
в головах второй  (рабочий  так  называемый)  секретарь  союза,  Темин,  с
листком в руке. Склонением головы обозначив  скорбь,  он  выдержал  паузу,
давая настояться тишине, явить  себя  чувству,  и  профессионально  открыл
панихиду:
- Товарищи! Сегодня мы прощаемся с нашим другом, коллегой,  провожаем
в последний путь замечательного человека, большого писателя  и  настоящего
коммуниста Семена Никитовича Водоватова. Всю свою жизнь,  все  силы,  весь
свой огромный талант и щедрую душу Семен Никитович без остатка отдал нашей
Родине, нашему народу, нашей советской литературе.
Семен Никитович родился... ("Совсем молоденьким парнишкой  переступил
он порог редакции" - взглядом сказал один маститый другому. - "Я хочу чтоб
к штыку приравняли перо", -  ответил  взгляд)  ...В  сорок  девятом  Семен
Никитович выпустил свой первый роман - "Стальной заслон" тепло  отмеченный
всесоюзной критикой, и был принят в ряды Союза писателей СССР.
И еще  пять  минут  (две  страницы)  освещал  Темин  творческий  путь
покойного, завершив усилением голоса на вечной памяти в сердцах и  высоком
месте в литературе.
Следом поперхал, оперся тверже о  палочку  Трощенко,  и  в  мемуарных
тонах рассказал, каким добрым и интересным человеком  был  его  друг  Сема
Водоватов и как много и упорно работал он  над  своими  произведениями.  И
такое  возникло  ощущение,  что  Трощенко  словно  прощается  ненадолго  с
ушедшим, словно извиняется перед ним, что из них двоих  не  он  первый,  и
слушали его с сочувствием, отмечая и  ненарочитую  слезу,  и  одновременно
инстинктивное удовлетворение, что  он  переживает  похороны  друга,  а  не
наоборот.
Некрасивая, условно-молодая поэтесса Шонина,  вцепилась  коготками  в
спинку ампирного стула и продекламировала специально сочиненные к  случаю,
посвященные  усопшему  стихи:  стихи  тоже   были   некрасивые,   какие-то
условно-молодые, со слишком уж  искренним  и  уместным  надрывом,  но  все
знали, что Водоватов ей протежировал, звонил  в  журналы,  даже  одалживал
деньги - из меценатства, без оформленной  стариковско-мужской  корысти,  и
это тоже производило умиротворяющее, приличествующее впечатление.
И долго еще проповедовали о  человечности  и  таланте  Водоватова,  о
трудной,  непростой  и  счастливой  его  жизни,  о  замечательных  книгах,
несвершенных замыслах и признании народом и государством его заслуг.
Церемония  двигалась  по  первому  разряду.  Как  причитали   некогда
кладбищенские нищие, "дай Бог нам с вами такие похороны".
Полтораста человек надышали в зале, совея  от  элегических  мыслей  о
смерти и  вечности,  от  сознания,  что  достойно  отдают  человеческий  и
гражданский долг покойному, выискивая и лелея печально-светлые  чувства  в
извитых душах деловых горожан: время панихида рассчитали грамотно, чтоб не
успели  перетомиться  скукой,  но  как  вечно  ведется,  речи  затянулись,
прибавлялось  ораторов  сверх  ожидания,  намекалось  на  сведение  старых
литературных счетов - перетекало в разновидность обычного и беспредметного
собрания; по шестеро натягивали на рукава черные  повязки,  в  шестую  уже
смену менялись в почетный караул  у  гроба,  в  задних  рядах  поглядывали
украдкой на часы, и  все  соображали,  когда  вернутся  с  кладбища  и  не
сорвутся ли вечерние планы...
Уже вытирали пот и завидовали  тем,  кто  толпился  перед  входом  на
лестничной  площадке,  не  поместившись  в  зале,  и  там   теперь   имели
возможность курить и тихо переговариваться.
И уже поднимался снизу водитель одного из автобусов  и  со  спокойной
грубоватостью человека рабочего и профессионала спрашивал у  распорядителя
похорон  очеркиста  Смельгинского,  когда  же  наконец   поедут,   и   уже
председатель  комиссии  пышноусый  научнопопуляризатор  Завидович   кивнул
коротко Темину и собрался показать рукой, чтоб разбирали  нести  венки,  а
молодым литераторам поднимать гроб, когда из настроенной к шевелению толпы
выделились  двое  и  подступили  к  Завидовичу  с  интимной   деловитостью
посвященных.
Тот, что помоложе, в  официальном  костюме  и  с  официальным  лицом,
отрекомендовался  нотариусом  и  известил  вполголоса,  что  имеет   место
завещание покойного и воля его - огласить в конце панихиды письмо-прощание
Водоватова  к  коллегам.  В  доказательство  чего  открыл  номерные  замки
дипломата и предъявил заверенное завещание.
Второй же, старик в черной пиджачной паре  со  складками  от  долгого
пребывания в тесном шкафу, на вопрос: "Вы  родственник?  Входите  в  число
наследников?" - ответил не совсем впопад: "Нет, я его друг... по  рыбалке,
и на Шексну ездили, и везде... говорили обо всем... много" Дискант старика
срывался, выглядел он волнующимся, неуверенным... Темин приблизился, также
ознакомился с завещанием и сразу  выцелил,  что  старику  Баранову  Борису
Петровичу, отказывается две тысячи рубле  при  условии,  что  он  выполнит
неукоснительно последнюю волю покойного и прочтет над гробом его последнее
обращение к коллегам.
Не хотелось Темину это разрешать... но и отказать было невозможно, да
и причин не было: он повертел  плотный  желтоватый  конверт,  запечатанный
алым сургучом с Гербом СССР, вручил Баранову и разрешающе кивнул: давайте,
мол, но скорее, время поджимает.
Старик подержал конверт и стал ломать сургуч, кроша.
Темин, выдвинувшись, объявил:
- Товарищи! Семен  Никитович,  помня  обо  всех  нас,  перед  смертью
попрощался с нами. Есть его прощальное письмо.  Прочесть  его  он  поручил
своему старому другу... (выслушал подсказку нотариуса за спиной) близкому,
старому другу Борису Петровичу Баранову. - И отступил.
Старик шевельнулся, на пустом  пространстве,  помедлил,  посмотрел  в
спокойное, мертвое лицо с натеками подле ушей и  протянул  руку,  коснулся
плеча покойника живым, отпускающим и успокаивающим жестом.
Развернул бумагу, моргнул, неловко  одной  рукой  принялся  извлекать
очки из очешника и пристраивать на нос.
И  наконец,  прерывисто  вздохнув,  вперившись  в  строчки,   спертым
пресекающимся голосом произнес невыразительно:
"Ненавижу вас всех. Ненавижу.
Бездари. Грязь.
Воздаст Господь каждому по делам его, воздаст".
Тишина разверзлась, как  пропасть,  весь  воздух  вдруг  выкачали,  и
далекий рассудок бил на дне агонизирующей ножкой.


Кучка молодых  забыла  считать  стотысячные  гонорары  усопшего,  чем
занимала себя последние полчаса.
Старик Баранов капнул потом на лист, выровнял дух  и  продолжал  чуть
громче:
"Покойник здесь я. Я здесь сегодня главный. А потому  будьте  любезны
моих слов не прерывать: даже у дикарей воля покойного  священна.  Надеюсь,
даже вашего непревзойденного хамства не хватит сейчас на то, чтобы  сейчас
заткнуть мне рот. Хотя вам не привыкать  затыкать  рты  покойникам,  да  и
вкладывать им, теперь уже абсолютно  беззащитным,  ваши  подлые  и  лживые
слова. Но посмотрите друг другу в глаза, коллеги: кто же  еще  скажет  вам
правду вслух?"
Возникло  краткое  напряжение   неестественности:   простое   желание
переглянуться с соседом  противоречило  неуместности  следовать  глумливой
указке.
"Как не хотелось продаваться, коллеги мои.  Как  не  хотелось  писать
дерьмо и ложь, чтобы печататься и быть писателем. Как не хотелось  молчать
и голосовать за преступную  и  явную  всем  ложь  на  ваших  замечательных
собраниях. Как не хотелось выть в унисон. Как не  хотелось  соглашаться  с
тем, что бездарное якобы талантливо, а талантливое и честное - ошибочно  и
преступно.
Да, я играл в ваши игры. Потому что  я  тоже  не  лишен  тщеславия  и
честолюбия, и хотел писать и быть писателем, хотел  известности,  денег  и
положения, потому, что были у меня и ум, и силы, и энергия, и Богом данный
талант - был, был! - и я видел, что могу писать много лучше, чем бездарные
и  спесивые  бонзы  вашего  литературного  ведомства,   раздувшиеся,   как
гигантские клопы, в злой надменности своего величия.  Величия  чиновников,
сосущих соки собственного народа и душащих всех, кто талантлив и непохож.
Ненавижу  этих  хищных  динозавров  соцреализма,  на  уровне   своего
ящерного мозга обслуживающих последние  постановления  партии  -  в  любом
виде, в любой форме, когда постановления эти издавались бандитской шайкой,
тупыми карьеристами, ворами и растлителями.
Что за гениальная мысль - создать Союз писателей! С единым уставом  и
единым руководством. Штатных воспевателей государственной  машины.  И  еще
гениальнее - дома творчества. Вот тебе  комната,  стол,  кровать,  горшок,
четырежды в день кормят по расписанию, а вечером крутят  кино.  Гениально!
Странно только, что не ходят строем и не поют  утром  и  перед  сном  Гимн
Советского Союза.
Из гробя плюю я на ваш союз, на ваше правление,  на  вашего  товарища
Маркина, на ваш устав, на ваши спецкормушки и спецсанатории!"
Хрустнула  перевернутая   страница.   Старик   проникся   текстом   и
декламировал с выражением. Нетрудно было догадаться, что на своих рыбалках
они не раз толковали, отводя душу, глушили водочку и кляли все и вся.
При  упоминании  Маркина  Темин,  Завидович  и  еще  ряд  руководящих
высказали явные признаки беспокойства. Они как-то соориентировали  друг  к
другу, обмениваясь каменным движением век. Молодежь внимала с вдохновенным
счастьем. Скандал перешел последнюю  грань:  акция  требовала  пресечения.
Утопления, смазывания, торпедирования, спуска на тормозах. Толпа дышала  с
выражением готовности осудить.
"Прошу нотариуса предъявить свидетельства психиатра и  невропатолога,
что сие написано в здравом уме и трезвой  памяти.  А  то  с  нашим  ухарей
станется объявить это предсмертным бредом больного, я их знаю, у них  опыт
большой."
Дьявольская  предусмотрительность   покойника   смутила   руководящих
товарищей: Темин растерянно опустил руку,  протянутую  было  к  письму,  и
сделал вид, что говорить ничего не собирался.
В кучке молодых гробоносителей ахнули в восторге.
"Когда государство  превращается  в  мафию,  то  все  государственные
институты - отделения мафии. Одни прорвались к пирогу и защищают его,  как
двадцать восемь панфиловцев - Дубосеково, другие рвутся к нему, как  танки
Гудериана - к Москве."
- Да  что  же  это  такое!!!  -  вознегодовала  детская  писательница
Воробьева,   взмахнув   черными   кружевными   манжетами.   -    Александр
Александрович! Это же политическая диверсия! Откровения двурушни...
- Товарищи, - офицерским  непререкаемым  голосом  скомандовал  Темин,
кроя гул, - лица, не обязанные по своему служебному  долгу  присутствовать
на панихиде, могут покинуть зал.
Возникло броуновское движение литературных молекул,  не  пересекающее
однако, черты порога: никто зала не покинул. Скуки не  было  и  в  помине,
глаза горели,  все  хотели  слушать  дальше  и  досмотреть,  чем  все  это
кончится.
Старичок гвоздил:
"Писатели по работе своей - одиночки,  писателей  нельзя  собирать  в
кучу, каждый писатель имеет свое мнение обо всем, а если нет - дешевый  он

 
в начало наверх
писака, а не писатель. А если партийный билет и партийная дисциплина заставляют вас писать то, что велит вам партия, - так называйте это партийной пропагандой, но не называйте литературой! Да, поздно я понял, что писательство - это крест, а не пряник. Не хватило мне мужества пойти на крест, не хватило! Не смог отправиться в дурдом, в лагерь, в камеру к уголовникам, к стенке, боялся! Боялся быть как бы случайно сбитым грузовиком или оказаться выгнанным отовсюду безработным, которого возьмут разве что грузчиком в магазин. Ну что, небось, больше всех радуется кучка молодых, которых призвали мой гроб тащить?" Все взоры сфокусировались на молодых. Молодые поперхнулись. Молодые одеревенели скорбно и оскорбленно даже, тщась стереть с лиц перед начальством приметы преступного веселья. За спинами кто-то писканул и захлебнулся, словно рот себе зажал ладонью. - "Уже давным-давно я не хотел жить здесь. Понимаете? - не хотел!!! Я мечтал жить в тихом городке в Канаде, мечтал провести несколько лет в Париже, в Нью-Йорке, увидеть Рим и Лондон, Токио и Рио-де-Жанейро - не из окна автобуса, не десять дней с группой Союза писателей вашего, а сам, сам по себе, сколько хочу и как умею. Почему я не уехал, не сбежал? А потому же, почему еще многие - из-за родных. Мы же все в своем любимом отечестве обязаны иметь заложников и оставлять их дома, чтоб не дай Бог не удрали. Все прут от нас туда, а от них сюда - один шпион в три года, так его еще и по телевизору показывают. Я не хотел ваших дрянных постов и должностей, я хотел писать то, что я хочу, и посылать рукописи своему литагенту, и не знать никакого их пробивания. А если не возьмут? Заработаю на жизнь ночным портье в отеле и издам тиражом пятьсот штук за свой счет..." Раздался звучный вздох, непроизвольный и печальный. "Я вообще не ваш, если хотите знать! Да, был я когда-то комсомольским вожачком, был партсекретарем редакции, обличал врагов народа и врачей-убийц... но сявка я был, шестеренка, винтик безмозглый! А потом поумнел... но на апостольство решиться не смог. Но понял, все понял! На меня плевать, сдох - и ладно, я свое пожил. А вот книги, умершие со мной, ненаписанные, я вам не прощу. Унижений не прощу, когда улыбался, льстил, хлопотал, услуживал, задницы лизал - а иначе не пробиться. Как пробиться иначе, дорогие друзья? Кто не подслуживался, не заискивал, не устраивал всяческие дружбы с нужными людьми, даже если этих людей презирал и ненавидел? Ну-ка, кто такой благородный - вытряхните меня из гроба! Ну! Пауза". На последних словах все не то чтобы задумались... Старичок Баранов с разгону, видимо, прочитал ремарку в этом тексте-сценарии: паузу, наверно, следовало сделать ему и, наверно, посмотреть в зал: не найдется ли в самом деле такой благородный, который вытряхнет бесчинствующего покойника из гроба. "И следовало бы, честно говоря!" - неслышно повисло в воздухе над начальствующей когортой. Взлетевший Баранов честно и теперь даже вдохновенно выполнял свой последний дружеский долг, или, если подойти иначе, отрабатывал две тысячи рублей - весь весомая сумма для пенсионера, да и не только пенсионера. - "Будь прокляты ваши кастрирующие редакторы, ваши анонимные цензоры, ваше страшное и кровавое НКВД - КГБ - вечное проклятие палачам Лубянки! - ваши нищие магазины и зажиревшие холуи во князьях, ваше рабское бесправие и всесильная ложь". ("Ого! Дошел и до общей политической программы!" - "Завещание съезду, а". - "Фига в кармане..." - "Милое однако, устройство, при котором только мертвые и могут себе позволить... да и то..." - "М-да - уж им терять нечего", - прошелестели шепоты.) Но оказалось, что мертвому терять очень даже есть чего. "Я жил среди вас, все делал так, как делаете вы, добился ненужных благ и почестей, которых добиваетесь вы... - но уж хоть после смерти лежать среди вас не хочу я. Похорон, могил, памятников и речей над свежим холмиком не будет. Хватит фиглярства. Нотариуса прошу предъявить товарищу Темину, второму секретарю писательской организации, - он, я полагаю, возглавляет этот цирк, если не сбежал еще бродяга, - ау, Сашок, ты здесь?" Темин побагровел, чугунея массивно. Несколько человек - от входа, из безопасности, - заржали откровенно и бессердечно. "...предъявить расписку в получении мною от упомянутого театра ста пятидесяти девяти рублей за мои бренные останки и письменное согласие родственников, заверенное нотариально. Ничего, пусть живут счастливо на мои гонорары и смотрят на мой портрет, незачем таскаться вдаль к камню над моими костями, которые мне уже отслужили, пусть теперь хоть медицине послужат. Панихида окончена, всем спасибо. А теперь пошли все вон отсюда. Я устал, знаете, за семьдесят четыре года, пора и отдохнуть от вас." Старик Баранов опустил локти, растопыренные предохранительно над письмом, как крылья наседки над цыпленком, письмо сложил и поместил в конверт, а конверт перегнул пополам и спрятал во внутренний карман. Наступила совершенно понятная заминка, неловкая и неопределенная. Вроде и нельзя расходиться и надо расходиться, и... нет, не безобразная, идиотская, немыслимая ситуация. Что теперь делать? Чем все должно кончиться? Темин гнал блицпереговоры с Завидовичем. Хоть теперь следовало брать инициативу в свои руки, и немедленно. Естественно, никому не хотелось принимать ответственность за беспрецедентный скандал. Верх взял, само собой, старший по должности, закончив неразборчивые дебаты категорическим приказанием. Завидович вытянулся "смирно". - Товарищи! Ввиду всех обстоятельств и необходимости уточнения деталей всех просят покинуть зал! Церемонию считать оконченной, - брякнул он. Помедлили и потекли на выход. Оглядываясь, предвкушали перекурить сейчас происшедшее, посмаковать, переложив рюмкой в баре, обсудить и дождаться конца. Не каждый день, знаете! - Насколько вообще это все законно? - допрашивал Темин нотариуса. - Абсолютно, - подтвердил тот с некоторым даже удовольствием. - Медицинская экспертиза, заверенное завещание. Все соблюдено. Руководящий взгляд обкомовского товарища в затылок гнул Темина в спину. - Вы понимаете, что это попадает под уголовную статью, и виновным придется ответить, я вас уверяю. - Отнюдь, есть заключение юрисконсульта. Никакой пропаганды насилия, свержения, клеветы и нецензурных выражений. - А публичное оскорбление гражданской церемонии? Этот чтец декламатор сядет, есть кому позаботиться. - Судом над Барановым вы раздуете всеобщее посмешище. Прикиньте последствия. Как юрист, гарантирую его неуязвимость, максимум - сто рублей штрафа и предупреждение. - А сколько вы получили за эту мерзость?! - не выдержал Темин. - Отчеты о гонорарах я подаю в коллегию. - Но можно в чем-то изменить его волю? Это же нонсенс. - Я обязан проследить и настоять на исполнении закона. Товарищ из обкома броненосно подплыл и увлек нотариуса в сторонку - втолковать. Белые лепные двери в опустевшем зале распахнулись - по паркету протопали двое ребят в синих коротких пальто с какими-то шевронами. - Сюда сейчас нельзя, товарищи! - Санитары, из морга, - заурядно представился один а второй ткнул мятую справку. - За трупом... вот. - Не требуется. Кто вас прислал? - Нас? Начальство. Распорядилось. Завидович ворковал родственникам. Родственники слушали замкнуто; "только посмейте... последнюю волю отца..." злобно отвечал желчный, худой мужчина, сын, с ненавистью озирая доброхотов литературного мира. Семья в этой распре обнаружила подготовленное единство. (Заговор. Группа.) - Вот что, - объявил позабытый на отшибе старик Баранов. - Если вы его сейчас не отдадите согласно завещанию, то у меня заготовлены письма во все инстанции и в западные консульства. С указанием фамилий и деталей и текстом письма. Устраивает? Похоже, это было правдой, черт ему сейчас не брат, чего ему бояться, пенсионеру, как его прищучишь? Матерый литературный волк, опытный интриган и предусмотрительный боец Водоватов с треском выигрывал свой посмертный раунд. - А вам бы помолчать, - брезгливо уронил Темин. - Продались за две тысячи, и теперь счастливы, что их получили. О вашем поведении сообщат куда следует, придется отвечать. Продажный циник... Старичок коротко просеменил к Темину и с чудной ловкостью всадил ему пощечину. По массивной выскобленной щеке шлепнуло сыро и звучно. Темин выдохнул и закрыл щеку. Старичок любовно потрепал покойнику плечо, рек: - Молодец, Сенька! По Сеньке шапка! Прощай, до встречи! - и поцеловал в губы. От дверей бросил санитарам: - Давайте ребята, давайте! На лестнице попыхивало побулькивало обсуждение: что плюнул в лицо, подлец; что двурушник, главное зло не разглядели, гнать надо было: нет, все-таки сошел с ума, а экспертиза липовая, да и знаете же наших горе-психиатров; но как допустили, не прервали, гипноз какой-то, растерялись; что, а все-таки молодец, но так высказывались немногие малоосторожные, малоопытные; а больше народ все был тертый, осмотрительный, и фразы преобладали нейтрально-неодобрительные. Поглядывали на двери и часы. Санитары вынесли гроб. Им помогали сын и нестарый родственник. Все внимательно проследили в стрельчатое окно на площадке, как гроб задвинули в больничный "рафик" и укатили. Баранов - старичок отдулся, раздернул воротничок с галстуком и покрутил шеей. Он был здесь сам по себе: отдельный как бы и не обращающий на себя ничьего внимания. У перил курила своим кружком шестерка "молодых". Старичок примерился взглядом к лысеющему, лет тридцати пяти, вполне простецкого обличья. - Эй, мальчик, - сказал он. - Выпить хочешь? - С вами? - немедленно откликнулся тот. - С огромным удовольствием. Старик извлек четвертную. - Тогда сбегай, голубок, возьми еще, - сказал он. - Как раз уже открылись. Помянем!

ВВерх