UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru
Василий Аксенов. Катапульта

1

    Я впервые видел Скачкова таким элегантным. Все на нем  было
прекрасно  сшито и подогнано в самый раз, а я выглядел довольно
странно.  На  мне  были  засаленные  измятые  штаны  и  зеленая
рубашка, которую я каким-то образом купил в комиссионке. Думал,
черт  те  что покупаю, а оказалось - самая обыкновенная зеленая
рубашка. Итак, грязные штаны и зеленая рубашка. В таком виде  я
возвращался из экспедиции.

    Поездка на теплоходе по этой тихой северной реке доставляла
нам обоим  большое  удовольствие. Мы прогуливались по палубе от
носа к корме и обратно по другому борту, приятно было.

    Одного я только побаивался -  как  бы  нам  не  вломили  по
первое  число.  Прогуливаясь  по  палубе,  я прикидывал, кто из
пассажиров мог бы нам вломить. Скорее всего это  могли  сделать
летчики  -  двое  с  желтыми  погонами  (летный  состав) и один
техник-лейтенант. Да, это будут они.

    Я оглянулся - летчики удалялись, помахивая  фотоаппаратами.
Я посмотрел на Скачкова. Кажется, он и не думал об этом. Он был
невозмутим  и спокойно рассказывал мне, а вернее - самому себе,
о своих творческих планах.

    С него хватит. Это мне все церквушки в диковинку, а ему они
- вот так! По своей натуре он не  научный  работник,  а  скорее
художник.  Конечно, древнее зодчество, фрески, прясницы, мудрая
простота, тра-та-та... Это много дает поначалу, но он не  может
все время исследовать, он должен создавать. Ведь он художник, и
неплохой, скорее первоклассный.

    - В   Питере   покажу   тебе   свою   графику.  Это  что-то
необычайное, - сказал он, улыбаясь.

    Мне  нравится  Скачков.  Я  понимал,  что  он   над   собой
издевается. Есть такие люди, что постоянно играют сами с собой.
Казалось, что для Скачкова его собственная персона
- только объект для наблюдений. Казалось, что все его
    улыбочки  и ухмылки относятся к нему самому: "спошлил", "ну
и тип", "разнюнился", "вот дает" и т. д. Скачков был спокоен  и
ироничен.  Я  чувствовал,  что  это  философ.  Честно говоря, я
немного восхищался им и думал, что в дальнейшем буду таким, как
он. Прямо скажу -  я  совершенно  серьезно  относился  к  своей
зеленой рубашке. Скачков был старше меня на шесть лет. Мне было
двадцать четыре года, а ему тридцать.

    Мы  познакомились  с  ним в экспедиции. Он учил меня ловить
щук на спиннинг.

    - Это же так просто,  -  говорил  он.  -  Смотри!  Бросаешь
блесну, - следовал размах и мастерский бросок,
- подождешь немного и накручиваешь.
    Мне  нравилась  эта охота, интересно было смотреть, как меж
колеблющихся подводных стеблей появлялась серебристая блесна, а
за ней с грузной стремительностью летела  щука.  Потом  Скачков
делал  какое-то  движение,  и  щука уже билась в воздухе словно
повешенная.

    У меня не получалось. Мне казалось, что размахиваюсь  я  не
хуже  Скачкова и накручиваю я точно как он, но, видно, все-таки
я делал что-то не так. Я вообще "неумека", как называли меня  в
детстве.  Я думал, что навсегда погиб в глазах Скачкова, потому
что мы каждый вечер охотились на щук и я за все время не поймал
ни одной. Наши лодки стояли в камышах, а над  озером  на  холме
чернела  церковь,  построенная без единого гвоздя, а у подножия
холма в тихой заводи стоял наш катер. Мне казалось, что я  смог
бы построить такую церковь, но разобраться в моторе катера было
мне не под силу.

    Скачков  посмотрел  на  свое  отражение в стекле ресторана,
одернул пиджак и усмехнулся.

    "Ишь ты, обарахлился", - казалось, говорила его усмешка.

    Стекла ресторана полукругом выходили на  нос  теплохода.  Я
увидел  там  внутри  Зину.  Она  сервировала  столы  к обеду. Я
подмигнул ей. Она  как-то  смущенно  улыбнулась  и  зыркнула  в
другую  сторону.  С  другой  стороны  стеклянного  полукруга  в
ресторан смотрели летчики - летный состав  и  техник-лейтенант.
Мы пошли и столкнулись с ними на самом носу.

    - Осторожней  надо  ходить,  -  сказал  старший  по званию,
капитан.

    - Виноват, - рассеянно произнес Скачков, и мы  разошлись  с
летчиками.

    Я  посмотрел  теперь  на  Зину  с другой стороны, с правого
борта. Она шла с подносом между столиков, нарочно  глядя  прямо
перел собой, не обращая внимания ни на нас, ни на летчиков. Она
была  черненькая,  маленькая,  вся  какаято  обточенная, словно
шахматная фигура. Я представил, как стучат там, за стеклом,  ее
каблучки  и  как  тихо позванивают пустые фужеры на ее подносе.
Она такая и есть - четкий стук и тихий звон.

    Да - нет, есть - нет, вот счет - спасибо,  уберите  руки  -
это четкий стук.

    А что в ней тихо звенит, я не знал. Такое сразу не увидишь.

    - Хорошая девчонка, - сказал Скачков. - Женись на ней.

    Я даже вздрогнул от неожиданности.

    - Да ты что?!

    - А что? Лучшие жены получаются из таких.

    - Из каких это таких? - спросил я.

    Скачков посмотрел мне в лицо и усмехнулся.

    - Из таких маленьких и четких.

    Ее  четкость,  понял  я, для него не секрет, но знает ли он
про звон?

    На корме мы снова увидели  летчиков.  Двое  из  них  стояли
обнявшись на фоне флага Северо-Западного речного пароходства, а
третий   наводил  на  резкость  фотоаппарат.  Мы  остановились.
Капитан опустил камеру и пробурчал:

    - Ну, проходите.

    - Делайте ваш снимок, - приятно улыбаясь, сказал Скачков.

    Он щелкнул, мы прошли.

    - Эй, зеленая рубашка! - позвали меня.

    Старший лейтенант протягивал мне камеру со словами:

    - Не можешь ли ты, друг, щелкнуть нас втроем?

    Чуть поспешней, чем надо это было сделать, я взял  аппарат.
Я  увидел  в  видоискателе  их  всех  троих. Теперь у меня была
возможность рассмотреть их лица.

    Капитан был в возрасте Скачкова. Он хмурился, как бы  давая
мне  понять:  "Снимаешь?  Снимай!  Твое  дело  -  только нажать
затвор, и все. И можешь идти. Раз-два!"

    Старлей был помоложе его года на три. У него было  лицо  из
тех,  что  называют  "открытыми". Он щурил хитроватые глазки и,
видимо, был очень доволен тем, как ловко  он  приспособил  меня
для этого дела.

    Техник-лейтенант  был,  наверное, моим ровесником. Он думал
только  о  том,  как  он  получится,  и  весь  одеревянел   под
объективом.

    - Внимание, - сказал я.

    Летчики  приосанились. Эти славные ребята понимали эначение
фотографии.

    - Пятки вместе, носки врозь, - тихо сказал за  моей  спиной
Скачков. - Грудь вперед, живот втяни.

    Кажется,  капитан  расслышал.  Я  сделал снимок и отдал ему
камеру.  Мы  со  Скачковым  снова  пошли  к  носу  теплохода  и
остановились, облокотившись о борт, возле ресторана.

    Зина  сидела,  положив  подбородок  на  кулачок, и смотрела
вдаль, на реку,  залитую  солнцем,  и  тихие  лесистые  берега.
Другая  официантка  сидела  рядом,  что-то быстро говорила ей и
смеялась. Но Зина будто ее не слушала, она смотрела вдаль, нет,
не то чтобы мечтала, а просто смотрела на реку, а  не  на  свою
товарку и не на сервировку.

    "Вот  сейчас  в  ней и идет этот тихий звон", - подумал я и
спросил Скачкова:

    - А ты бы женился на ней?

    Прежде чем ответить, Скачков посмотрел на реку и на Зину.

    - Сейчас женился бы не раздумывая, но тогда не женился бы.

    - Когда?

    - Когда я женился на своей жене.

    Вторая официантка что-то сказала Зине на ухо, хотя  в  зале
никого  не  было,  и  та  вдруг резко, вульгарно рассмеялась. И
оттого,  что  звука  не  было   слышно,   впечатление   от   ее
распахнутого  рта  с  мостом и коронкой на верхней челюсти было
особенно неприятным.

    Я беспомощно посмотрел на Скачкова. Как мы  будем  выходить
из этого положения? Ведь наговорили черт знает что.

    Скачков   смотрел   на   хохочущую  официантку,  потом  сам
засмеялся и посмотрел на меня. Я понял, что чуть было не сел  в
лужу,  точнее,  сижу  уже в ней по горло, а он опять на высоте.
Ведь он снова блефовал, вел свой  обычный  розыгрыш  то  ли  на
самого  себя,  то  ли на меня, а скорее всего и себя, и меня, и
всего вокруг. А я чуть было не  рассказал  ему  про  выдуманный

 
в начало наверх
мной "тихий звон". 2 Река текла нам навстречу совершенно неизменная, такая же, как триста лет назад, если не обращать внимания на бакены. Длинные отмели, частокол леса или свисающие к воде ивы, редкие хмурые избенки, женщина с коромыслом на мостках, и вдруг за поворотом все изменилось. Здесь было водохранилище и шлюзы, гидростанция и маленький городок при ней. Мы стали чалиться. За пристанью был маленький базарчик. Торговали застарелой редиской, огурцами и ягодами. Мы купили клубники. Кулечки были свернуты из листков школьной тетради в косую клетку. Я различал слова, написанные фиолетовыми черинлами: "Этапы развития капитализма в Европе. 1) Борьба феодалов с горожанами". Скачков развернул свой кулечек и хохотнул: - Вот они, приметы нового, так сказать. После "борьбы феодалов с горожанами" ничего нельзя было разобрать, все расплылось. Чернила смешались с кроваво-красным клубничным соком. Мы увидели, что неподалеку с какого-то причала прыгают в воду пассажиры нашего теплохода. На краю причала в красном купальничке стояла Зина, похожая на статуэтку. - Пошли выкупаемся, - сказал Скачков. Рядом с Зиной готовились к прыжку в воду летчики. Они были мускулистые и неплохо сложены, но их сильно портили длинные синие трусы. Я ни за что не остался бы в таких трусах. Плавки на мне были что надо, а на Скачкове - вообще блеск. Летчики стали прыгать в воду, вернее - падать в нее. Они прыгали "солдатиком", ногами вниз, очень неумело и смешно. Вынырнув, они поплыли грубыми саженками, а то и "по-собачьи", отфыркиваясь и счастливо смеясь. - Зиночка, прыгайте! - крикнул капитан, и они все уставились на причал. Зина жеманно заерзала. - Ой, боюсь! Какая вода? - Мо-о-окрая! - закричал техник-лейтенант. Скачков, расправляя плечи и поигрывая отличными мускулами, направился к краю причала. Он прыгнул не вниз, а вверх, вытянулся в воздухе, как струна, потом сложился комочком и, вытянув руки над самой водой, вошел в нее без брызг. - О-о-ой! - восхищенно воскликнула Зина. Она подалась вперед и сияющими глазами следила за Скачковым, а я смотрел на нее. Она была тоненькая- тоненькая, а грудь - с ума сойти, и ручки, и ножки... А Скачков внизу выдавал стили - и брасс, и кроль, и баттерфляй. - Сколько вам лет, Зина? - спросил я. - Все мои, - машинально отпарировала она, но вдруг медленно повернулась ко мне и спросила: - А что? - Знаете, кто вы? - сказал я. - Вы - четкий стук и тихий звон. - Оставьте ваши шуточки при себе, - быстро сказала она и стала смотреть в воду, но вдруг опять повернулась и заглянула мне в глаза. - Что это? Я не понимаю... Тихий звон... Голос ее звучал робко, и вся она в этот момент была неуверенность, и робость, и трепет молодого клейкого листочка. - Ну, что же ты? Прыгай! - закричал из воды Скачков. Я прокашлялся и засмеялся. - Будильник, - сказал я. - Четкий стук - тик-так, тик-так, и тихий звон - тр-р-р... Будильник с испорченным звонком. Она захохотала, как тогда, резко и вульгарно. - Ну и комик! - сказала она и очень по-бабьи, подеревенски, спрыгнула в воду. Я прыгнул за ней. Прыгнул не с таким блеском, как Скачков, но все-таки достаточно спортивно. 3 За обедом Скачков, виновато улыбаясь, сказал, что считает себя самым что ни на есть идиотским фанфароном и сопляком. Зачем ему понадобилось демонстрировать перед летчиками свое превосходство в прыжках в воду, показывать свой высокий класс? Все это очень глупо, но... - Понимаешь, когда я раздеваюсь и если к тому же на мне хороший загар, я сразу становлюсь шестнадцатилетним пацаном. Просто чувствую каждую мышцу и весь свой сильный организм. - Кончай рефлектировать, - с некоторым раздражением сказал я, - ты просто сделал хороший прыжок, и все. Летчики уже давно забыли про твои прыжки. Вон, посмотри, как обедают. Летчики обедали шумно и напористо. Весь стол у них был заставлен бутылками пива и "столичной". Мы выпили по второй. Зина принесла суп. Мы съели суп и выпили по третьей. - Ты знаешь, что у меня два года назад была выставка? - вдруг спросил Скачков. - Нет, не слышал. Он горько усмехнулся. - Никто об этом не слышал, потому что выставка не представляла интереса. - Да? - сказал я, глядя в окно. Собственно говоря, я почти не знал его, талантлив он или нет, и для меня вовсе не было ошеломляющим открытием то, что его выставка не представляла интереса. - Я тебе все сейчас расскажу, - возбужденно сказал Скачков. Я его еще не видел таким. - Пейзажики. Я выставил свои пейзажи - акварели и масло. Я не люблю пейзажи. Я люблю свою графику, но ее-то я не выставил. Потому что выставку организовал один кит из академии, а ему не по душе была моя графика. Потому что он сам пейзажист, и я, значит, представлялся почтеннейшей публике как один из его старательных учеников. Потому что пейзажики у меня были кисло-сладкие, добропорядочный импрессионизм, и вашим и нашим, а графика его раздражала. Потому что в ней я был самим собой, а это его не устраивало. Не надо дразнить быков, говорил он, наверное имея в виду самого себя как одного из быков. Давай выпьем еще. Зиночка, мы хотим еще. Я мог все-таки выставить графику, поставить его перед фактом. Кое-кто советовал сделать это. Можно было даже протащить через комиссию. Если бы я это сделал, ты бы знал, что у меня два года назад была выставка. Но я не сделал этого. Ну, давай выпьем. Будь здоров! Я не хотел рисковать, решил - Может, хватит тебе? Выставишь еще свою графику. - Будь здоров! Может, выставлю, а может, и нет. Ну, если не выставлю, то что? Что произойдет? Ничего особенного. Каждому - свое. Правильно? Последний вопрос был обращен к летчикам. Те уже съели второе и теперь курили, попивая водку и пиво. Старлей что-то рассказывал, они смеялись и не услышали Скачкова. Он налил себе рюмку и встал. - Пойду поговорю с ними за жисть-жистянку. Они все знают. Ты ни черта не знаешь и не можешь пролить бальзам на мои раны, а они все знают и прольют. - Сядь, Скачков. Не лезь к летчикам. Но он направился к ним, высокий, коротко остриженный, в сером пиджаке с двумя разрезами. Он подошел к ним и что-то сказал, они потеснились, и он сел, положив руку на спинку капитанского стула. Неужели он начнет им сейчас рассказывать про свою графику? Тут включился в работу радиоузел теплохода и заиграла музыка из "Оперы нищих". Я сидел и думал, что лирикам моего типа легче жить. У нас все неясно: грусть и недовольство собой, а стоит увидеть девушку или радиоузел начнет работу - и все меняется. Мы похожи на радиоприемники с плохой комнатной антенной: много разных звуков и много помех, ничего не поймешь. А стоит ли выводить антенну наружу, да еще делать ее направленной? Куда направлять ведь неизвестно, и пусть так будет, все лучше, чем психология Скачкова, с которой жить, должно быть, почти невозможно. - Дайте счет, Зина. Она вынула из кармана блокнот и стала считать. Она стояла совсем близко, точеное, как шахматная фигура, существо в черной юбке и нейлоновой кофточке, и считала: - Солянка два раза, бифштекс два раза... - Сколько же вам все-таки лет? - спросил я. - Двадцать, - сказала она тихо. - Я из Павловска. Ей-Богу, она чуть не плакала. В ней, должно быть, в эту минуту звонили все ее тихие колокольчики и пустые фужеры... - Вечером погуляем по палубе? - осторожно спросил я. Она кивнула и отошла.
в начало наверх
В эту минуту с грохотом отлетели стулья, и я увидел, как вскочили капитан и Скачков. Капитан взял Скачкова за лацкан пиджака. - Что-о? - гремел он. - Пятки вместе, носки врозь? Это мы-то? Ать-два? - Осторожно, - сказал Скачков, освобождаясь, - владею приемами бокса и самбо. Вскочили старлей и техник-лейтенант. - А по по не по? - улыбаясь сказал старлей, поворачивая Скачкова за плечо. Это означало: "А по портрету не получишь?" Я подбежал и стал оттирать Скачкова от летчиков. - Товарищи, вы же видите, он пьян. - Сопляки и дерьмо! - гремел капитан. - И ты дерьмо, хоть и демобилизованный! - крикнул он мне в лицо. - Почему демобилизованный? - обалдел я и понял: зеленая рубашка. - Выбирайте выражения, штабс-капитан, - тихо процедил Скачков. - Выйдем отсюда, - сказал капитан, и летчики зашагали к выходу на палубу. Я понял, что нам сегодня вломят по первое число. Выходить не хотелось, но надо было идти. Мужской закон: раз тебе говорят "выйдем отсюда", значит, надо идти. На палубе мы снова сгрудились в кучу и взяли друг друга за одежду. - Ты знаешь, сколько раз я катапультировал? - сказал капитан, приближая ко мне свое лицо с холодными и затуманенными зрачками. - А Мишка, а Толька? Знаешь, сколько раз мы катапультировали? Это тебе ать- два? Палуба покачивалась у нас под ногами сильнее, чем это было на самом деле. - А ты думаешь, я не катапультировал? - С отчаянной решимостью крикнул я. - Почему ты решил, что я ни разу не катапультировал? Капитан был озадачен. - Иди ты, - сказал он. - А ты думаешь, он не катапультировал? - осмелев, крикнул я, резко кивнув на Скачкова. - Так вы, ребята, летчики? - капитан сдвинул фуражку на глаза. - Я так и думал, что этот друг катапультировал, - сказал старлей, кивая на меня, и повернулся к Сачкову. - И ты, значит, тоже? Он облегченно засмеялся. Он, видно, не любил драться. - Естественно, - сказал Скачков, - катапультирование - мое обычное состояние. - Значит, знаете, что это за штука, - улыбнулся капитан, - а я уж думал: сейчас как дам наотмашь. Ну, давайте будем друзьями. Мы пожали руки и разошлись. Я отвел Скачкова в каюту, и там он рухнул на диван. 4 Я вышел на палубу. Летчики стояли на корме, разламывая булку и бросали куски мартынам. Птицы пикировали и хватали куски на лету. Я поднялся на верхнюю палубу, где капитанский мостик, и сел там, притулившись к вентиляционной трубе. Я старался не смотреть на берега, и надо мной было только огромное небо. На нем не хватало лишь белой полосы от реактивного самолета. Сколько раз я видел эти бесконечные хвосты, ползущие за еле заметной и изредка вспыхивающей на солнце точкой. На немыслимой высоте на сверхразумой скорости проходили военные машины. Трудно было представить, что там люди, а они там были. Парни в длинных трусах, ультрасовременные люди крестьянского происхождения. Весь свист и рев раздираемого пространства обрушился на меня. Человек мечтал когда-то уподобиться птице, а превратился в реактивный снаряд. Смертельная опасность, собранная в каждый километр, а километр - это только подумать о маме. Прекрасен пущенный в небо серебристый снаряд и человек, находящийся в нем. Человек взял в руки машину и перенял ее смелость, ибо что же тогда такое катапультирование, как не общая смелость человека и машины? Катапультирование ради спасения себя, как ценного авиакадра, и ради эксперимента, а то и просто "отработка техники катапультирования"??? Это та же смелость, что смелость сопла, изрыгающего огонь, и смелость несущих плоскостей. И ни минуты на мысль, и ни секунды на трусость. Нажимайте то, что надо нажимать, проигрыш или выигрыш - это будет видно внизу. Смелость, естественная, как дыхание, потому что там, на большой высоте, не быть смелым - это все равно, что прекратить дышать. А на земле другие законы, думал я. Например, когда ты стоишь перед человеком, которому хочется плюнуть в лицо. Ты знаешь, что он заслужил добрый плевок в переносицу, и все в тебе дрожит от желания плюнуть в лицо. Конечно, это риск, но риск-то дерьмовый по сравнению с катапультированием на большой высоте. И ты понимаешь это, но... можно плюнуть, а можно и не плюнуть... Это как прыжок с парашютной вышки. Можно прыгнуть, а можно в последний момент сказать, чтобы тебя отвязали. И стушеваться, тихо спуститься по лестнице. Внизу этого могут даже не заметить, потому что толчея, а вокруг и других аттракционов полно. Я учился в школе и окончил ее. Учился в институте и его окончил. Сейчас вот работаю. Прочел много книг. Занимался спортом. Написал несколько картин, а сейчас пробую свои силы в литературе. У меня есть умные друзья, достойные подражания, и девушки, с которыми приятно проводить время. Но почему вдруг сейчас мне стало горько оттого, что я никогда не набирал высоты, на которой перестают действовать земные законы? Никогда мой пульс не превышал ста ударов в минуту (даже после баскетбольного матча), и формула крови всегда была в покойном и прекрасном состоянии. Никогда я не терял сознания. Никогда катапульта не выстреливала мной в разреженную жгучую атмосферу. 5 Я спустился с верхней палубы в тот час, когда зажглись первые звезды и радиоузел начал свою работу опять с "Оперы нищих". За дальним лесом было светло, как возле витрины универмага, - там была луна. Крытая палуба была освещена слабо. Я вспомнил о Зине и, разыскивая ее, пошел к корме. Я увидел ее, только когда сделал почти полный круг. Она стояла с техником-лейтенантом. Они облокотились на перила и смотрели в воду. - Вы сами откуда? - спрашивал лейтенант. - Откуда я, там меня нету, - хрипловато засмеялась Зина. - А я из Череповца, - ласково сказал лейтенант. Я прошел мимо и быстро пошел по другому борту снова к корме. Луна уже поднялась над верхушками деревьев. Когда я снова поравнялся с Зиной, на ее плечи был наброшен лейтенантский сюртук с серебряными погонами. - И вы тоже, значит, катапультировали? - совсем подевчачьи спросила Зина. Ярко блеснул ее правый глаз. - Нет, - сказал лейтенант печально, - я не катапультировал. Я техник. А без нас, знаете, ни одна машина не полетит... Теплоход выходил в озеро, а луна набирала высоту. Я постоял немного на корме наедине с луной и с флагом Северо-Западного речного пароходства. Потом снова пошел к носу. - А я из Павловска, - тихо сказала Зина лейтенанту и склонила голову. Она не видела, что выделывал лейтенант своей левой рукой. Его рука витала над ее спиной, не решаясь опуститься. Когда она опустилась, я ушел. Скачков сидел на диване и читал журнал "Пионер". Это была одна из его странностей - он любил с глубокомысленным видом читать этот журнал. Он был без пиджака, но галстук затянут, а мокрые волосы расчесаны на пробор. Видно, он принял душ и очухался. - Очухался? - спросил я, садясь напротив. Он поднял на меня белесые, горящие дьявольской насмешкой глаза. - Ах, не волнуйся, - сказал он, - ничего не поделаешь, каждому свое. - Отвяжись ты от меня, очень прошу, - сказал я через силу. Он кивнул. - Гуте нахт. И перевернул страницу. 1961
в начало наверх
Last-modified: Fri, 17-Jan-97 20:43:40 GMT

ВВерх