UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru
Василий Аксенов. Сюрпризы

    Записи! Достает Л. Соколов. Герка все знает.

    Что  получится,  если  ежа женить на змее? Ответ: два метра
колючей проволоки.

    Ее зовут Людмила Гордон. Ого!

    Современный    стиль    "бибоп"связансименем
головокружительного Чарльза Паркера.

    Татьяна, ты роковая женщина.

    А ты болван!

    Сама дура.

    В  понедельник  комсомольское.  С  занесением в личное, как
пить дать.

    Мраморный зал. А0-00-04

    Выпивон - Герка, закуску принесут девочки. Музыку  притащат
медики, дух взаимопонимания внесу я.

    Мне тошно.

    Констебль  и  Тернер  похожи  на  импрессионистов,  а  жили
гораздо раньше.

    Художники  хорошие   у   англичан,   мощные   писатели,   а
композиторы? Не знаю ни одного. Узнать!

    Блок   писал:  чтобы  понимать  лирику,  надо  самому  быть
"немного в этом роде".

    Позвонить Соколову насчет записей.

    Кирилл, смотаемся в перерыве?

    ?

    На "Плату за страх"?

1

    Михаил лежал  с  ногами  на  диване  и  читал  свою  старую
записную   книжку,  которая  неожиданно  обнаружилась  в  ящике
письменного  стола.  Кажется,  мама  за   эти   три   года   не
притрагивалась к его бумагам. Михаил шевелил пальцами босых ног
и  улыбался.  Веселое  была  время.  И  когда  все  вместе, и с
девушкой, и грусть даже была веселой. Идешь один,  тошно  тебе,
тучи   громоздятся   на  горизонте,  и  вдруг  струя  какого-то
особенного ветра или запах мокрых листьев на бульваре - и  тебе
хочется  рвануться и побежатьпобежать- побежать... И бежишь как
бешеный (хорошо, что еще не  зажгли  фонарей),  заскакиваешь  в
телефонную  будку, вынимаешь вот эту записную книжку и, услышав
чей-то голос, начинаешь басом  читать  стихи,  а  сам  смотришь
стеклянным  взглядом  за  черный  контур Ленинграда и, холодея,
чувствуешь, что  там  море.  Сейчас  все  как-то  иначе.  Время
прошло, прошла юность. Сейчас идет молодость. Зрелая молодость,
хе-хе-хе.  И  вот  спустя три года ты садишься к своему старому
письменному столу и находишь в нем  все  так,  как  было.  Стол
стоит словн

    Михаил  отложил  записную книжку и обвел глазами комнату. В
зеркале, висящем на прежнем месте, отражались  голые  ступни  и
раскрытый  чемодан. Михаил прилетел в Ленинград несколько часов
назад. В ушах его еще стоял грохот и свист невероятной  дороги.
Самолет   Певек-Магадан,   самолет  Магадан-Хабаровск,  самолет
Хабаровск-Москва,  самолет  Москва-Ленинград.  Двадцать  четыре
часа  грохота  и  свиста!  Неистовая  техника  двадцатого  века
проволокла его через весь континет и сбросила на старый  диван,
который  равнодушно  и  радушно  принял  в  свое  лоно хозяина,
маменькина сынка Мишу, стильного малого Майкла, двадцать  пятый
номер  факультетской  баскетбольной  команды.  Словно и не было
этих трех лет. Откуда может знать старая рухлядь  про  эти  три
года?   Старая,   дореволюционная,   выцветшая,   пообтрепанная
рухлядь?  Давно  пора  все  это  выбросить  отсюда  и  заменить
современной  мебелью.  Старые  друзья,  свидетели  нашей жизни!
Милые добрые памятники юности!

    Зазвонил телефон. Чутко со стороны мамы, даже  телефон  она
оставила  здесь.  Когда-то  Михаил потребовал, чтобы телефон из
бывшего кабинета отца  был  перенесен  к  нему  в  комнату.  Он
объяснил,   что   телефон   необходим   ему   для   "творческих
консультаций". Тогда они вдвоем с Кириллом писали киносценарий.
И это действительно было очень удобно: не вставая с дивана,  он
мог трепаться с Кириллом, и с Людкой Гордон, и со всем городом,
с кем угодно.

    - Алло!

    - Старик! - завизжал в трубку Кирилл.

    - Это ты, старик? - изумленно спросил Михаил.

    - Конечно, старик, это я.

    - Боже мой, это ты!

    - Ну да, старик.

    - Это ты, старик, черт тебя подери!

    - Ты  не  помешался,  старик,  после  перелета? - заботливо
спросил Кирилл своим удивительно ребячьим голосом.

    - Прости, старик, последнее письмо  я  получил  от  тебя  с
Урала, поэтому я и был поражен сейчас.

    - Последнее  письмо!  - засмеялся Кирилл. - Это было больше
года назад, и ты, конечно, не ответил.

    - Я ответил. Месяца через три. Ночевали в Усть- Майе,  и  я
настрочил тебе целое послание, шедевр эпистолярного жанра.

    - Хорош ответ! Я получил его через полгода в Питере. Ребята
с Урала переслали мне его сюда.

    - Какого же черта ты не отвечал?

    - Как раз собирался ответить, старик.

    Они  захохотали.  Михаил  легко представил, как трясется от
смеха его толстый  друг,  обжора  и  выдумщик.  Наконец  Кирилл
собрался с силами.

    - Слушай,  старик.  Мне  вчера Антонина Сергеевна сообщила,
что ты везешь свои кости обратно, и я уже все обдумал.

    - Ты уже все обдумал! - восхитился Михаил.

    - Все до мелочей. Собираемся у меня в  восемь.  Постараюсь,
чтобы  были  все  старики,  все,  кто  сейчас  в  городе.  Есть
кое-какие сюрпризики для тебя.

    - Выкладывай сейчас.

    Кирилл немного помолчал.

    - Сам увидишь. Итак, сэр, без церемоний, просто в смокинге,
ровно в восемь. Тряхнем стариной, а?

    После Кирилла позвонил Глеб Поморин. Оказалось, что он  уже
знает о сборище у Кирилла.

    - Я  к  тебе  сейчас  приеду,  и пойдем вместе, - предложил
Михаил.

    - Ладно, приезжай. Только я теперь не там живу.

    - Где же?

    - Ты помнишь адрес Татьяны?

    - Танькин дом? Еще  бы  не  помнить.  Что?  Ты  теперь  там
живешь?  Давно?  Два  года  уже? Сын у вас? Черт бы вас побрал,
старики!

    Михаил повесил трубку и стал надевать ботинки. Он испытывал
странное чувство, похожее на ревность, хотя никогда не ухаживал
за Танькой и никогда... Нет, однажды на вечеринке он  попытался
ее  обнять, но это было просто так. Ему тогда казалось, что все
девчонки в него влюблены. Получил по щеке. Очень был расстроен,
а через пять минут целовался  с  Людой  на  балконе.  А  Кирилл
стрелял  в  них из водяного пистолета. В тот вечер все словно с
ума посходили. Надо будет отыскать Люду, но это потом.

    Михаил оделся очень тщательно  (пусть  не  думают,  что  на
Севере  одичал),  поговорил  с  мамой (Ну, конечно, мамочка, до
развода мостов обязательно. Правда,  я  повзрослел  и  поумнел.
Да-да,   завтра   собирай   всех   родственников,   отдаюсь  на
растерзание), вышел на улицу, посмотрел, как разъезжаются такси
со стоянки, вдохнул всей грудью ленинградский воздух (о да, это
ленинградский воздух!) и пошел по проспекту.

    "Я люблю этот город, -  подумал  он,  -  и  пойду  по  нему
пешком".

    Идти  было  как-то  странно,  он не понимал отчего, а потом
догадался: руки  не  заняты  ничем.  Он  уже  отвык  ходить  со
свободными  от  ноши  руками.  Он  долго  шел, пока не вышел на
набережную канала, где высился серый Танин дом. Пошел к дому, с
удовольствием стуча каблуками по старым каменным плитам, и  тут
увидел  Таню.  Она  шествовала  навстречу  и катила перед собой
детскую коляску. В коляске стоял и смотрел вперед, как капитан,
маленький Поморин. Таня, как и раньше, была очень модно  одета.
Михаил остановился. Татьяна равнодушно прошла мимо.

    - Здорово, мать, - сказал он.

    Она вздрогнула и обернулась.

    - Мишка!

    И бросилась целоваться.

    "А раньше-то не разрешала дотронуться", - подумал он, целуя
ее.

 
в начало наверх
- Познакомь с Глебовичем, - попросил он. - Ваня, это дядя Миша, - сказала Таня. - У-у, -грозно сказал малыш. - Это он тебя пугает. Он всех незнакомых сначала пугает. Михаил протянул малышу шоколадку. - Ты с ума сошел! - закричала Таня. - У него всего три зуба, а ты ему шоколад. - Она посмотрела на этикетку. - Съем сама. Они сели на гранитную скамейку. Стали есть шоколад и болтать. - Ну, как живешь? - А Глеб? - Учится на заочном, на следующий год кончает. Ты его не узнаешь. Он такой стал... не такой, как был. Еле уговорила его уйти из рабочего общежития. Вот видишь, ты даже не знаешь, что он там жил. Только когда я, - она нарисовала пальцем в воздухе, - только тогда он переехал к нам. Тесно, из-за этого и ругаемся, наверное, - закончила она задумчиво, глядя в сторону. - Танька, а разве вы с Глебом раньше?.. - Да. Он мне писал стихи. - Кто тебе не писал стихов? Я тоже писал. - Ты только издевался надо мной. И в стихах тоже. Ведь у тебя же не было ко мне ничего серьезного. Правда, Мишка? Нет, ты скажи прямо. - Конечно, не было, - сказал Михаил. Появился здоровенный, неузнаваемый Глеб. Минуты две Глеб и Михаил хлопали друг друга по спинам и мычали нечленораздельное. Потом вышла Танина мама и увезла Ваню. Малыш помахал Михаилу ручкой. Супруги Поморины покосились на Михаила. Тот изобразил восторг. Он знал, что маленькими надо восторгаться. - Ты все-таки надел этот галстук? - ядовито спросила Таня у мужа. - Да, я надел этот, - твердо ответил Глеб и посмотрел на нее. Второй сюрприз сразил Михаила. Это была Людмила Гордон в очень широкой блузке, которая, однако, уже ничего не могла скрыть. Люда открыла им дверь Кирилловой квартиры и, увидев Михаила, сразу же покраснела. Поморины прошли вперед, а Люда и Михаил с минуту молча смотрели друг на друга, оба красные. Потом Михаил подошел к ней и поцеловал в щеку. - Видишь, какой я стала уродиной, - сказала Люда. - Чудачка, что может быть прекраснее этого? Ты лучше скажи, кого мне надо было в свое время пристрелить на дуэли? - Его, - Люда качнула головой в глубину квартиры, где слышался ослепительный тенорок Кирилла. "Так, - подумал Михаил, - значит, он неспроста стрелял в нас из водяного пистолета". Пышущий, сверкающий, сверху напомаженный, снизу лакированный Кирилл влетел в прихожую словно шаровая молния. Он сразу кинулся на Михаила и смял его дружеским напором. Он сразу смял какую-то гадость, которая стала подыматься в Михаиле. - Ну, как ты находишь мою уродину? - закричал он, широким жестом демонстрируя Люду. Но когда они пропустили Люду вперед и пошли за ней в комнаты, Кирилл надавил Михаилу на плечи и прошептал: - Старик. Словно плеснуло чем-то влажным и широким (то ли музыка, то ли водопад), когда Михаил вошел в комнату и все уставились на него. Друзья, приятели, девочки, черти полосатые. Переженились и ждут детей. И всем он дорог. Все пришли сюда из-за него. Нужно будет следить за собой, а то еще разревусь. В комнате было человек двадцать, не меньше. Друзья филфаковцы, художники, Ласло Ковач почему-то здесь оказался, а из медиков только Сашка Зеленин, а вот и "просто девочки" - Сима, Клара, а эта... Как же ее зовут?.. Помню только, что познакомились с ней в Одессе, она ныряла с аквалангом. Все окружили Михаила и стали с ним целоваться. Его целовали и лупили, хватали за костюм (Какие ткани, ребята! Мишка-золотишник приехал!). Кто-то совал рюмку. Михаил опомнился, когда поцеловал совершенно незнакомую девушку. - А это, между прочим, моя жена Инна, - растерянно сказал Сашка Зеленин. - Что ты говоришь! И тем не менее! - закричал Михаил, оттолкнув локтем Сашку и еще раз поцеловал его жену. Кругом загрохотали. Сомнений не было - приехал тот самый Мишка, которого все помнили и любили. Сначала все пошло по-старому. Кто-то танцевал. Кокнули пару пластинок. Изнемогая, острил Кирилл. Борька, как всегда, сразу "накирялся", и аквалангистка вывела его на балкон. "Ясно, они муж и жена", - с некоторым раздражением подумал Михаил, снял пиджак и сделал стойку на руках, а потом обратное сальто. Он сделал это для того, чтобы показать, что он тот же самый, кого все знают и любят, молодой, свободный, неженатый... Но почему-то ему стало после этого неловко. Он надел пиджак и отыскал взглядом Сашину жену Инну. Та улыбнулась ему так, как улыбаются детям. И только за столом стало выясняться, что вечер не получился. То есть это был оживленный, веселый вечер, много музыки, много вина, остроты сыпались и новые анекдоты, и уже зашумело в голове, но - это был не тот вечер. И в промежутках между общим смехом Михаил слышал со всех сторон разное. Л ю д а: А где ее достанешь, хорошую? Нет, Миша, извини, мне нельзя ни капли. Т а н я: Подождала бы ты полгода, я бы тебе отдала Ванькину коляску. З е л е н и н: Мы сейчас работаем с аппаратом "сердце-легкие". А к в а л а н г и с т к а (тихо): Постыдился бы, вести себя не умеешь. Посмей только. (Громко.) Клара, вы все-таки решили купить эту финскую спальню? К и р и л л: Книжка выходит в начале следующего года. Обещают приличный тираж. А Глеб почему-то сидит чужаком и рассеянно слушает Сашку. - Глеб! - крикнул ему Михаил. - Твое здоровье! - И приподнял рюмку. Глеб улыбнулся застенчивой и рассеянной улыбкой - прежний Глеб. - Почитаешь что-нибудь новое? - спросил Михаил. Глеб покачал головой так, что можно было больше не упрашивать. Это было выше понимания: раньше после трех рюмок Глеба нельзя было удержать - читал и читал. - Туго было на Севере, Миша? - спросил Сашка Зеленин. "Вот кого я люблю, - подумал Михаил, - его и всех тех медиков". - Тише, друзья! - крикнул Кирилл. - Сейчас нам Мишка будет рассказывать о Севере. Расскажи нам, Миша, про медвежье мясо, про торосы, про самородки, про бандитов и про чистый спирт. Все зашумели. - Расскажи нам про мясо! "Спешу и падаю", - подумал Михаил и сказал басом: - Мясо. Дайте мне колбасы. Наш, наш прежний, добрый, старый Мишка. - Спирт. Налейте мне коньяку. Тот, тот самый, молодой, веселый, неженатый... Вечер не получился. После ужина это стало особенно ясно. Общество разбилось на кучки, и везде разговаривали о диссертациях, или о книгах, или о картинах, о финской мебели, об уходе за новорожденными и о жилищной проблеме. А когда подходил Михаил, разговор прерывался и говорили: - Майкл, расскажи нам о мясе. - О золоте. - О торосах. - О бандитах. - О спирте. И заранее смеялись. А потом все вроде пошло хорошо. Кирилл сел к пианино, пели "Через тумбу" и "Чаттанугу", "Наши зубы остры", "Шар голубой", "Безобразия". - Пойдем, старик, потолкуем, - сказал Кирилл и повел Михаила на балкон. Черный контур города на фоне бледно-зеленого неба напоминал горную цепь. А огоньки окон там словно горные аулы. Внизу, прямо под балконом, дико заскрежетал трамвай. Он шел с островов и был полон молодежи.
в начало наверх
"О трамвай! Я люблю тебя за то, что у тебя нет пневматических дверей. Таких, как ты, мало осталось". - Тебе немного не по себе, - сказал Кирилл, - я вижу. Как ни говори, а оторвался ты от всего этого. Правда? "Ты везешь мою любовь, старая колымага. Тащишь ее с островов, откуда уходят яхты, где байдарки уложены на берегу словно сигары, где шумит асфальтированный лес, где урчит и рявкает стадион, тащишь через весь город мимо темных домов, каждый из которых словно целая поэма, тянешь ее над Невой, малыш, такой самоуверенный и гордый, будто не можешь свалиться в воду, и бочком вокруг центра тащишь ее все дальше, в дымную и шумную страну окраин". - Пора, старик, нам перемениться. Все это прекрасно, наша юность. Приятно вспомнить прошлое, но ведь нам уже двадцать шесть лет... "Ты деловой и рассеянный - вон ты что-то рассыпал. Кучу серебра и фосфора. Или это ты приветствуешь меня на прощанье? Ты такой, такой, такой... Я могу заплакать из-за тебя, носильщик моей любви, потому что не видел тебя три года, потому что я выпил лишнего сегодня". - ...да-да, старик, начинается наше время. Мы в таком возрасте, когда надо выходить на активные позиции жизни. И сейчас особенно важна дружеская спайка. - Это верно, - пробормотал Михаил. - Что верно, то верно. Трамвай скрылся за углом. Уже появился со стороны островов новый, но это был другой трамвай. До Михаила дошло. - Слушай, старик, - воскликнул он, - ты здорово сказал! Ты сформулировал то, о чем я последнее время думаю. Кирилл довольно усмехнулся. - Мы с тобой всегда находили общий язык. - Вот именно, возраст такой, - продолжал Михаил. - Я словно подхожу к какому-то барьеру. Перемахнешь его - все изменится, и сам станешь другим. - Неужели ты еще не перемахнул барьер? Подумай, может быть, уже? - Не знаю. Вряд ли, - задумчиво сказал Михаил. Ему доставлял большое удовольствие этот разговор. Он любил серьезные и не совсем отчетливые беседы. Кирилл обнял Михаила за плечи. - Дружище, я ведь на год раньше тебя вернулся и сейчас, кажется, крепко встал на ноги. Книжка очерков скоро выходит. Везде меня уже знают. Думаю, что скоро попаду в штат... (он назвал крупную газету). Тебе теперь легче будет. И ничего тут нет такого. Это закон дружбы. Ух ты, Мишка, - задохнулся он от радостного возбуждения, - мы с тобой теперь развернемся. Можно тот сценарий наш двинуть. Как ты думаешь? - Можно, конечно. Почему бы нет, - пробормотал Михаил. Он не мог даже представить себе, что снова сядет за тот сценарий. Весь длинный путь до дома он прошел пешком. "Почему я не сказал Кириллу, что собираюсь вернуться туда? - думал он. - Ведь мы всегда были откровенны друг с другом. Люда пришла на балкон, поэтому я и не сказал. Эх... если бы я написал ей хоть одно письмо с Севера, может быть, все было бы иначе. Глупости, ничего не могло быть иначе. Раз что-то произошло, значит, иначе и не могло быть. Герка стал бандитом и сидит в тюрьме, а Глеб - передовик производства, студент-заочник и Танин муж... Сашка Зеленин - ученый-хирург. Разве могло быть иначе? Кирилл - журналист, очеркист, оптимист и муж Люды. Все изменилось, и дело вовсе не в должностях. А я? Что со мной стало? Перешагнул ли я через барьер?" Он пришел домой, открыл дверь своим ключом и, сняв ботинки, бесшумно, как кошка... - Мишенька, что ты там уронил? - крикнула мама. ...прошел к себе. Повалился на диван. Раскрытый чемодан так и стоял возле дивана. Старая записная книжка лежала на столе. Михаил сунул руку в чемодан и вытащил блокнот, исписанный от корки до корки там, на Севере. Сопки без конца. С самолета все это выглядит как бесчисленное стадо верблюдов. Ни дня без строчки. Стендаль. Маркшейдер Иванов, обогатители Петров, Сидоров, экскаваторщик Бурокобылин взяли на себя обязательства... В обстановке огромного трудового подъема горняки прииска "Золотистый"... Я называю героями не тех, кто велик мыслью или силой, но только тех, кто велик сердцем. ...Где нет великого характера, там нет великого человека, там только идолы, изваянные для низкой толпы. Ромен Роллан. Сколько можно заседать, Женька? Терпенье лопается. Не устраивай истерики. Лучше выступи сам и дай им жизни. А что! Сейчас выступлю. (Половина листочка оторвана. ) Может ли вегетарианец полюбить женщину? Ответ: может, если женщина ни рыба ни мясо. Отвечая на благородный почин тружеников Индигирского управления, коллектив прииска "Буранный"... Я лопну от злости из-за этого языка. А напишешь иначе - режут! Я никогда не вел дневника и никогда не буду вести. Это первая и последняя запись, что бы там ни было. Почему меня сейчас потянуло к карандашу? Потому что я еще жив, черт побери! Игоря уже не потянет к карандашу. Да его, собственно, и никогда к нему не тянуло. Его тянуло к спирту и к знаменитой красавице "Машке с бензоколонки". Интересно, подумал ли он о ней в последний момент? Боже мой, я никогда этого не забуду! Да разве сможет ктонибудь из тех, кто выберется отсюда, забыть это? Раз в Ленинграде мы зажгли свечи и стали трепаться о том, кто какой выбрал бы способ переселения в мир иной. Я сказал "авиационная катастрофа", и все со мной согласились. Потому что это захватывающе! Дурачье! Что мы знали об авиационных катастрофах? Но я видел это, видел - и пока еще жив, вот ведь удача! Я сидел рядом с Игорем. Мы словно висели в вате. Ребятам в фюзеляже было наплевать на туман. Они слышали шум моторов и знали, что машину ведет Игорь. Валялись на мешках. Кто спал, а кто трепался. Не знаю, случилось ли что с приборами или что-то случилось с Игорем, но вдруг прямо по носу появилось и мирно надвинулось на нас чтото серое и огромное. Я увидел рот Игоря и его бешеные глаза. Он притянул меня вплотную и проорал: "Влопались! Беги в хвост, Мишка!" - и вышвырнул из рубки. Когда я покатился по мешкам, ребята чертыхались. Самолет чуть ли не встал на попа. Мы всей кучей ворочались в хвосте, и я видел только чей-то вылупленный глаз и рот с пломбированным зубом. В последний момент соседа вырвало прямо мне в лицо. Игорь сделал все, что мог, но он уже ничего не мог сделать. Теперь, когда остатки проклятого тумана словно клочки шерсти висят кое-где на вершинах сопок, я вижу, куда мы тогда попали. Мы прошли по коридору прямо в котел. Как это случилось? Друг Игорь, спи спокойно - следователю теперь до тебя не добраться. Мы все переломали ноги, и нас разбросало по склону. У меня, кажется, сломана только нога. К утру сползлись к обломкам самолета восемь человек. Потом мы с Костей приволокли Сидорова и грузина, не знаю, как его зовут. Кажется, он уже готов. Нет, пошевелился. Сколько народу погибло сразу, я до сих пор не знаю. Видел только Игоря и радиста. Ну, а мы, оставшиеся? Мы съели почти все, что у нас было. Связи нет. Жечь уже нечего. Лежим кучей в шалаше из обломков самолета. Четвертый день. А солнце горит над этой белой страной! Нет, я не проклинаю эту страну. Я люблю ее, хоть... она и переломала мне кости. Все-таки я что-то делал здесь, я, Мишка- корреспондент, известный всем шоферам колымской трассы. Я видел здесь настоящих людей и писал о них дубовым языком дубовые заметки, но все-таки писал о них. И если я останусь жив, я буду писать о них, но не так, как раньше. А если нет? Сейчас я буду писать, пока не подохну. А летом, когда эта сопка зарастет брусникой... Нет, мы будем живы, ребята! Сейчас я всех вас растолкаю и покажу - смотрите, там, по руслу замерзшего ручья, бегут две собачьи упряжки. Костя стреляет в воздух. Это орочи, я узнаю их по одежде... 1959 Last-modified: Fri, 17-Jan-97 20:43:34 GMT

ВВерх