UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru
Питер С.Бигль. Архаические развлечения (Две главы из романа)


  Господ издателей, имеющих представление о том, кто такой
Питер С. Бигль, и желающих издать полный перевод этого  романа,
просим обращаться к Сергею Ильину по адресу: isb@glas.apc.org

 Любое коммерческое использование настоящего текста без
 ведома и прямого согласия владельца авторских прав
 НЕ ДОПУСКАЕТСЯ.

 ; Copyright Peter Beagle
 ; Copyright Сергей Борисович Ильин, перевод, 1997


XVIII


Джулия не позвонила, вместо этого  она  как-то  под  вечер
пришла  к  нему  прямо  в  мастерскую. Фаррелл унюхал ее еще до
того, как увидел и, старательно изобразив  на  лице  сдержанное
удовлетворение,   выбрался  из  машины,  в  которой  он  заново
обтягивал откидное сиденье. Джулия остановилась, сохранив между
ним и собой расстояние, равное длине автомобиля, и объявила:
-- Я злюсь на тебя не меньше прежнего, но  я  соскучилась.
Нам  нужно  поговорить,  так  что,  я думаю, тебе следует прямо
сейчас пойти ко мне домой и приготовить устрицы  в  марсале.  С
молодой  картошкой  и,  пожалуйста, с той замечательной зеленой
фасолью под арахисовым соусом. Но злюсь я не тебя по-прежнему.
Фаррелл ответил:
-- А  я  думаю,   что   ты   чересчур   впечатлительна   и
неблагоразумна.  И  прическа  у  тебя  дурацкая. Дай мне десять
минут.
Следует отдать Джулии должное,  она  сказала  ему  о  Мике
Виллоузе  до того, как он приступил к готовке; следует проявить
справедливость  и  по  отношению  к  Фарреллу  --  он  все   же
приготовил  для них обед да еще добавил от себя фруктовый салат
с лимонным соком и йогуртом. Но  всякому  благородству  положен
предел,  и  поставить  перед  ней тарелку так, чтобы устрицы не
подпрыгнули, будто воздушная кукуруза, он не смог. Не по  силам
ему оказалось и удержаться от такого высказывания:
-- Только  не  подучивай  его  звонить  мне  и выпрашивать
кулинарные рецепты, ладно?
-- Это всего на  неделю-другую  --  сказала  она.  --  Две
недели, самое большее. Ты-то знаешь, что я не способна выносить
чье-либо присутствие в доме дольше пары недель.
Фаррелл   сбрасывал   на  ее  тарелку  картофелины,  точно
глубинные бомбы.
-- Джо,  врач  говорит,  что  его  должны  окружать  люди,
которых  он  знает, кто-то, кому он доверяет, пока он не начнет
доверять себе и снова не склеится в одно целое. А сейчас у него
практически никого нет,  кроме  меня.  Его  семья  вернулась  в
Коламбус,  я  им  звоню  чуть  не  каждый день. Они оплатят все
больничные   счета,   пришлют   любые   деньги,   сколько   ему
потребуется,  лишь  бы  он  не  приезжал  домой. Ему совершенно
некуда деться.
-- В  общем,  эмигрант,  живущий  подачками  из  дому,  --
откликнулся  Фаррелл.  --  У  Никласа  Боннера  примерно  те же
проблемы. Да нет, все правильно. Я пойду, очищу ванную  комнату
от моего барахла.
Он повернулся, чтобы уйти, но Джулия поймала его за локоть
и развернула к себе лицом.
-- Черт  побери,  Джо, нам с Микой нужно кое-что выяснить.
Мы ведь с ним не расходились, просто на него вдруг накатила эта
дурь.
Милая несусветность  последней  фразы  заставила  Фаррелла
захихикать  против собственной воли, и Джулия рассмеялась тоже,
покачав головой  и  на  мгновение  прикрыв  ладошкой  рот,  как
научила ее когда-то бабушка.
-- Я  так  и  не  выяснила,  что  я к нему чувствовала, --
сказала она, -- мне нужно разобраться  в  этом,  потому  что  я
терпеть  не  могу, когда остаются висеть концы. И с тобой у нас
еще много чего впереди, потому что наши замечательные отношения
только из свободных концов и состоят, и еще потому,  что  мы  с
тобой  видели  такие  вещи,  в  которые никто другой никогда не
поверит. Так что нам следует вести себя осторожно  и  стараться
не  потерять  друг  друга, что бы ни случилось. Ты понимаешь, о
чем я говорю, Джо?
-- Хотел бы я знать, почему все  задают  мне  именно  этот
вопрос?  --  откликнулся  Фаррелл.  --  Слушай,  Джевел, со дня
нашего знакомства ты  ни  разу  не  притормаживала,  дожидаясь,
когда я что-либо пойму. И лучше не начинай, а то я решу, что ты
стареешь.  Просто  побереги  себя и звони мне, если тебе что-то
понадобится. Включая рецепты. Да, и съешь, наконец, эти чертовы
устрицы, столько из-за них шуму было.
Джулия тихо сказала:
-- А я и старею.
Когда он уже выходил из ее  дома,  она  придержала  его  в
дверях,  глядя на него с выражением странного, словно голодного
призыва.
-- Джо, я не  собираюсь  тебя  уговаривать  не  ходить  на
Турнир  Святого  Кита  и  все-таки  будь  осторожен. Кроф Грант
погиб, Мика искалечен, я не хочу больше терять  людей,  которые
мне  дороги.  Я,  наверное,  и  вправду  старею  и  дурнею, мне
кажется, что мои чувства скудеют одно за  другим.  Ты  на  свой
скромный  манер  человек, такой же кошмарный, как Эйффи, но мне
не хочется, чтобы с тобой случилось что-то плохое, никогда.
На миг она положила голову ему на плечо, потом отступила в
дом и захлопнула дверь.
Последние  десять  дней  перед  Турниром  Фарреллу   стало
казаться,  что Лига Архаических Развлечений куда-то исчезла. Не
было больше ни учебных занятий, ни празднеств  или  танцев,  ни
дружеских  вечеров,  на  которых  звучали  предания и старинная
музыка. На улицах Фаррелл замечал только женщин Лиги да  и  тех
почтиисключительно    в    двух-трех    специализированных
мануфактурных магазинах. Лорды  их  сидели  по  домам,  начищая
оружие  и доспехи, с угрюмым усердием сражаясь на задних дворах
с размалеванными чучелами или в спешке  организуя  таинственные
консультации  с  Джоном  Эрне,  с  глазу  на  глаз. Репетируя с
"Василиском", Фаррелл обнаружил, что музыканты ставят  двадцать
к  одному  против  того,  что  Богемонд сохранит корону, причем
Бенедиктус де Грифон и Рауль Каркассонский  почитались  равными
фаворитами  со  ставками  три к одному, а особо рисковые игроки
ставят против Гарта де Монфокон, шансы которого  оценивались  в
десять  к  одному.  При  этом каждый раз оговаривалось, что все
пари будут считаться недействительными,  если  на  поле  выйдет
Эгиль Эйвиндссон.
-- Тут   поневоле   увлечешься,   хотя   бы   из  денежных
соображений, --  сказал  Фаррелл  Хамиду  и  Ловите  Берд.  Они
смотрели  немые  фильмы,  а  по  пути домой остановились, чтобы
полакомиться мороженным. -- Да и люди все  сплошь  знакомые.  Я
поставил  на  Симона  Дальнестранника, шесть с половиной против
одного.
-- Во  всяком  случае,  шансов,  что  тебя  надуют,  здесь
практически нет, -- заметил Хамид. -- Именно на этом турнире.
Фаррелл недоуменно поднял брови.
-- А,  так  вам  не  сказали?  На Турнире Святого Кита все
решает  случай  --  кто  с  кем  будет  сражаться,  заранее  не
оговаривается, проигравшему в одном поединке разрешается биться
в  другом.  При  этом любой вправе вызвать любого, а отвергнуть
вызов почти невозможно.
-- Милое дело, -- сказал Фаррелл. -- Выходит, какой-нибудь
деревенский барон может на  денек  раззадориться,  и  букмекеру
останется  только  выброситься  в  окошко?  Сколько  я понимаю,
именно таким образом Богемонд и победил в прошлом году?
Ловита покачала головой, попутно преобразуя  в  небольшой,
но   полный  губительного  соблазна  балетный  номер  заурядное
слизывание мороженного с верхней губы.
-- В тот раз девочка изобиделась на папу -- то  ли  он  ее
погулять  не отпустил, то ли еще чем не потрафил, но только она
сделала так, что к Богемонду никто и подступиться  не  смог.  Я
была  там.  Каждый,  кто собирался сразиться с Богемондом, либо
заболевал,  либо  с  ним  приключалось  какое-либо   несчастье.
Фредерик  и  старина Гарт даже притронутся к нему не смогли, их
мечи попросту выскальзывали из рук и взлетали в воздух.  Я  там
была и все это видела.
Хамид покивал, подтверждая.
-- С того дня она и стала только Эйффи и никем иным.
В  эту  пору  стискивавшая  дом  Зии  чуждая  сила  иногда
ослабевала на долгие промежутки, но ни разу не исчезла  совсем.
Фаррелл   только   дивился,   насколько   быстро   ему  удалось
приладиться к перемене давления, хотя каждый раз, входя с улицы
в дверь, он ощущал себя ныряющим глубоко в море, да и сердце  у
него,  пока он оставался в доме, постоянно покалывало. И тем не
менее, очень скоро такие ощущения стали восприниматься  им  как
еще   одна  из  особенностей  этого  невероятного  дома,  вроде
непоседливых окон или комнаты, в которой Зия ожидала,  когда  к
ней  придет  ее сын, и до которой нужно было черт знает сколько
топать по лестницам. Каждый раз  после  временного  послабления
чуждая  хватка  восстанавливалась  со  злобной внезапностью, от
которой звенели стены и, постанывая, притирались друг  к  другу
кирпичи камина, а Брисеида немедленно убиралась на задний двор.
И  в  доме  устанавливался  отчетливый запах сухой грозы и чуть
приметный -- гниющих плодов.
Зия  теперь  редко  покидала  комнату   наверху.   Фаррелл
несколько  раз  пытался  ее  отыскать,  но  Брисеида  больше не
провожала его, так что дальше лестницы для прислуги попасть ему
не удавалось. Спускаясь, Зия бродила по дому, словно наполовину
пробудившийся  от   зимней   спячки   медведь,   не   способная
сосредоточиться ни на ком из домочадцев и натыкающаяся, если за
ней не присматривали, на мебель. Для Сюзи Мак-Манус это зрелище
оказалось непереносимым, всякий раз как Зия пробредала мимо, не
замечая  ее,  она заливалась слезами и в конце концов перестала
появляться в доме и как Зиин клиент, и как домашняя  работница,
а только звонила каждый день по телефону, справляясь о Зие.
Фаррелл  же  при  каждой  встрече с Зией замечал в ее лице
подобие узнавания,  но  никаких  подтверждений  того,  что  они
когда-либо  разделяли  общие тайны или состояли в нежной связи.
Глаза Зии оставались пугающе живыми, затуманенными  до  слепоты
воспоминаниями  черного камня. Фаррелл обнаружил, что глядеть в
них он способен не дольше, чем смог глядеть ими.  Внутренне  он
снова  и  снова повторял ей: Я не забуду, ты забудешь раньше
меня, -- и однажды ему  померещилось,  будто  она  кивнула,
устало  взбираясь  по  лестнице  в  свое  убежище,  которого не
существовало нигде.
Он и Бен завели что-то вроде  расписания,  дававшее  обоим
уверенность,  что Зия не будет оставаться в пустом доме. Как-то
во время одного из их обыкновенно проходивших в молчании обедов
Фаррелл пустился в рассуждения на эту тему, обмусоливая ее то с
одной, то с другой стороны. Реакция Бена оказалась на удивление
быстрой, точной и более реалистической, чем его.
-- Джо, ты же понимаешь, что никакой к черту  разницы  нет
-- присматриваем  мы  за  ней  или  не  присматриваем.  Зия  не
бабушка, за которой нужно следить, чтобы она  не  грохнулась  в
ванной.  Мы  не  можем  ее  защитить  и ничем ей помочь тоже не
можем. Мы занимаемся этим для собственного утешения, больше  ни
для чего. Ты и сам это знаешь.
-- Разумеется,  знаю,  --  в  кратком  приливе раздражения
ответил Фаррелл. -- Я знаю, кто  за  ней  охотится,  и  что  им
нужно, знаю даже, почему в этой норе все время уши закладывает.
Ты,  кстати,  заметил,  что  у  нас  телевизор  уже ни хрена не

 
в начало наверх
принимает? Я потому тебя спрашиваю, что никак не могу уяснить, о чем ты в последнее время думаешь. -- Я думаю, что даже Эйффи приходится дьявольски концентрироваться, чтобы держать нас в таком напряжении. И не вижу, как она может думать одновременно и о Зие, и о Турнире Святого Кита. -- А какая, собственно, разница -- может, не может? Не может она, может Никлас Боннер, -- он встал, чтобы помыть посуду, и сказал через плечо: -- А ты себя чувствуешь получше, правда? По поводу Эгиля. Бен молчал так долго, что идиотское эхо этого вопроса почти заглохло в голове Фаррелла. Потом все же ответил: -- Я уже и сам не понимаю, Джо, что я чувствую по тому или этому поводу. По большей части я сознаю, что чувствует Эгиль Эйвиндссон. Он, может, и умер, но я-то его знаю, я -- это он, и он по-прежнему реален, а Бен Кэссой это какой-то другой человек, о котором мне приходится задумываться, которого я вынужден изображать. Я вот сижу сейчас здесь и изображаю его, пытаясь припомнить, какое у него должно быть лицо, когда он разговаривает, и что он при этом делает с руками, -- Бен вдруг издал смешок и добавил: -- Грант, что ли, под него попросить. Дали же мне один, когда я начинал заниматься Эгилем. Фаррелл смотрел в окно на двух соседских детишек, пытающихся втянуть Брисеиду в игру, ковыляя за ней в расплывчатом лавандовом свете заката. Бен говорил: -- Эгиль позволял мне сохранять рассудок. Настоящие помешанные ходят по всяким собраниям, поучая друг друга, как им любить ближних, которые сами ни черта в целом свете не любят, годами топчутся на приемах, окруженные другими помешанными, которым начхать на них с высокой горки. Они ничего ни о чем не знают, знают только, на что, по мнению других, похожа та или иная вещь. А Эгиль знает -- знал, Эгиль знал, что такое поэзия, что такое Бог и что такое смерть. Я предпочел бы быть скорее Эгилем, чем членом филологического ученого совета, в который меня включат на следующий год. Фаррелл обернулся, чтобы взглянуть на Бена, и увидел в его лице ту же безнадежную, алчущую тоску, какую и сам о испытывал по сумеркам иного лета и по высоким отцам, глядящим из иных окон. Бен произнес: -- -- Это было хорошее время, Джо. Больше у меня такого не будет. Будет только пожизненный контракт и все. Расписание у них получилось несложное, выдерживать его никакие происшествия не мешали, и толку от него, как и предсказывал Бен, не было ровно никакого. Эйффи с Никласом Боннером к дому даже близко не подходили, но Бен с Фарреллом все равно поочередно несли ночную вахту, подлаживались к семинарам и репетициям друг друга, и спали, будто пожарники, не раздеваясь. Зия, похоже, обращала на их присмотр не больше внимания, чем на что-либо иное, имеющее отношение к людям -- тем сильней удивились оба, когда она настояла, чтобы Бен сопровождал Фаррелла на Турнир Святого Кита. Бен поначалу отказался и попробовал отшутиться, сказав: -- Ты уже заставила меня целый день таскаться за ним по острову, во время этой дурацкой войны, а он оказался такой неблагодарной скотиной, что даже убить себя никому не позволил. Хватит, наконец, он способен сам о себе позаботиться. Но спорить с ней было бессмысленно -- выслушав Бена, она только и ответила что: -- Мне необходимо остаться одной, а я слишком устала, чтобы сочинять для тебя хорошую ложь. Хочешь, последи на турнире за этой парочкой, и если они уйдут до того, как все кончится, тогда можешь вернуться сюда. В противном случае, оставайся там до конца, -- бормотание ее доносилось словно издалека, в нем слышались нотки почти извинения перед рассерженным и расстроенным Беном, но спорить с ней было бессмысленно. Еще с первого Турнира Святого Кита повелось, что начинается он в полдень на парадной лужайке отеля "Ваверли". Фаррелл нарядился в короткие голубые штаны с разрезами и в яшмово-зеленый дублет, Бен же из чувства протеста напялил мокасины, джинсы, рыбачью велюровую шляпу и изрядно поношенную хлопчатобумажную куртку поверх майки, на груди которой красовался семейный портрет всех Борджиа сразу. -- Хватит с меня маскарадов. Это Турнир Святого Кита и я вправе надеть то, что мне нравится. Когда Мадам Шуман-Хейнк, бурча и треща, словно в приступе метеоризма, покатила по Шотландской улице прочь от дома Зии, он оглянулся и рассеяно произнес: -- Впрочем, этот твой прикид ничего. Ранний Берт Ланкастер, очень богатый период. Классный прикид. -- Джулия дала, -- сказал Фаррелл. -- Бен, я знаю, ей без нас будет плохо, но она сама так решила. Давай утешаться тем, что мы с уважением отнеслись к ее выбору. -- Фаррелл, когда мне понадобятся добродетельные калифорнийские речи, вы будете первым, к кому я обращусь. Остаток пути они проделали молча, пока уже перед самым "Ваверли" Бен почти мягким тоном не задал вопроса совсем на другую тему. -- Как она, кстати, справляется, Джулия? Вы, ребята, вообще-то еще разговариваете друг с другом? -- Мы перезваниваемся, -- ответил Фаррелл. -- Мика много спит. Время от времени ему снятся ужасные кошмары, после которых он часами плачет. Но он понимает, кто он на самом деле и в каком веке живет. Мы прогрессируем. -- Определенно прогрессируем. Он уже понимает больше, чем требуется, чтобы исполнять обязанности Президента. На Турнир-то она придет? Фаррелл отрицательно покачал головой. -- Она вроде тебя, а Зии, чтобы выпихнуть ее из дому, с ней рядом нет. К тому же ей приходится заботиться об этой персоне, а мне надлежит относиться к ситуации, как положено цивилизованному человеку. Рассказал бы мне кто-нибудь раньше, какой я цивилизованный, сроду бы не поверил. -- Угу. Эгилю наша цивилизация как-то не показалась, хотя он, правда, мало что видел. Он полагал, что она, наверное, хороша для людей, которым на все наплевать. Около "Ваверли" места для машины уже не нашлось, им еще повезло, что удалось приткнуться к бордюру в двух кварталах от отеля. Огромную парадную лужайку покрывали шатры, волнами и струйками диких цветов растекавшиеся по замковому двору, мимо фонтана с тритонами и на зады отеля, переполняя орнаментальные каретные пандусы и выплескиваясь на автостоянку. Штандарты и стяги высоких родов (Девяти Герцогов и трех-четырех других) величавым полукругом выстроились перед турнирным полем, просторным и травянистым, границу его помечали только шатры лордов и на дальнем конце -- двойной позолоченный трон, похожий отчасти на качели, какие вешают на верандах, а отчасти на слоновий паланкин; на нем предстояло восседать королю Богемонду с королевой Ленорой. Здесь же стояли палатки ремесленников и торговцев и обычный небольшой помост для музыкантов. От множества шатров и палаток прямо к навесам и подконникам "Ваверли" тянулась яркая паутина колыхающихся вымпелов и флажков, отчего Турнир воспринимался как прямая особенность самого замка, обращая его суровые башни в по-летнему нечесанных беспечных распустех. Над самой высокой из башен "Ваверли" развевалось знамя Лиги -- коронованный золотой Стрелец на поле цвета полночного неба. Для Фаррелла необходимость проталкиваться через толпу зевак, чтобы ступить на турнирное поле, была впечатлением новым. Публика допускалась лишь на очень немногие сборища Лиги: на турнирах и празднествах посторонние люди (при условии, что они должным образом одеты) принимались, как правило, с радушием, но вообще говоря, какую-то терпимость по отношению к случайным зрителям Фаррелл наблюдал лишь на ярмарках ремесленников да демонстрациях ренессансных танцев или приемов средневекового боя. -- Мы же не матчи по софтболу проводим, -- кратко ответила леди Хризеида, когда он задал ей вопрос о публике. -- Мы воздух, атмосфера, а в атмосферу билетов не продают. -- Может оно и так, -- проворчал Бен, которому Фаррелл ныне процитировал ее ответ. -- Да только мне известно, что первую пару лет им приходилось арендовать это место, а теперь они получают и его, и любую помощь, какая требуется для подготовки, задаром, причем отель начинает рекламную кампанию за три месяца вперед. Это часть устраиваемых им торжеств по случаю Дня Труда. Молодые рыцари уже колотили по вывешенным у шатров щитам, вызывая один другого на поединок, дети Лиги носились по полю, налетая друг на друга, словно лошади на сильном ветру. Возглавляла их Эйффи, она скакала и кружилась вместе с ними, а когда Фаррелл встретился с ней взглядом, беззвучно рассмеялась и прошлась колесом. -- Ах, чтоб меня, -- негромко сказал Фаррелл. -- Ты посмотри, и вправду вылезли. Впечатление было такое, что поле словно бы густо опрыскали крохотными алыми цветами, формой точь в точь похожими на задранный кверху хвост ныряющего кита. Фаррелл наклонился, чтобы коснуться одного такого цветочка, и обнаружил, что цветок несомненно настоящий и действительно растет из земли, а не воткнут в нее, как он было решил, специально для нынешнего события. Бен сказал лишь: -- Каждый год так. Понятия не имею, как он это делает. Они договорились, что после церемонии открытия встретятся за определенным шатром, и Фаррелл покинул Бена, чтобы занять свое место на помосте среди музыкантов "Василиска". Один из цветочков он сорвал и старательно прикрепил к своей шапочке, вспомнив рассказ про Святого Кита. Ровно в двенадцать часов регаль и пара корнетов, холодных и мелодичных, утихомирили турнирное поле музыкой, сопровождавшей всхождение на трон Леноры и Богемонда. Следом "Василиск" отметил паваной выход Девяти Герцогов с челядью. Павана прозвучала до странности жалко, как-то боком соскальзывая со старинных инструментов, срываясь со струн Фаррелловой лютни, повизгивая, точно кусок мела, скребущий по школьной доске. Рядом с помостом стоял, просматривая свиток с перечнем музыкальных номеров, Хамид ибн Шанфара, и Фаррелл прошептал ему: -- Что такое? Мы эту мелодию черт знает сколько репетировали, она вообще так звучать не может. Дичь какая-то. Хамид покачал головой. -- Это Турнир Святого Кита, друг мой. Я не знаю, в чем тут дело -- в публике, в том, что короля вызывают на поединок, в пари, но только это всегда так, целый день всех лихорадит и все идет наперекосяк. Сегодня он приоделся с роскошью, достойной любого из Девяти Герцогов -- в черную с золотом переливчатую ткань и черный же тюрбан. Дернув головой в сторону двойного трона, по бокам от которого стояли теперь два герольда с корнетами, он сказал: -- Присмотритесь к Богемонду. На этот раз Богемонд облачился не в царственный византийский наряд, но в доспехи. Светло-синий плащ стекал с его плеч, большой шлем лежал на коленях. Круглое лицо короля, всегда казавшееся под короной слишком большим и голым, оставалось, когда взгляд его падал на Бенедиктуса де Грифон, Рауля Каркассонского или Симона Дальнестранника, лишенным всякого выражения; напротив, на лице взиравшей и на них, и на прочих рыцарей королевы Леноры, лице преподавательницы физкультуры, замечались прежде всего широко раскрытые, остановившиеся глаза и прыгающий рот. Корнеты пропели снова, и
в начало наверх
королева положила ладонь на укрытую кольчугой руку супруга. Богемонд даже не повернул головы. -- Да уж, -- изумленно вымолвил Фаррелл. -- Она выглядит так, будто его и вправду вот-вот убьют, а ее сошлют в монастырь. Боже ты мой, прямо Гекуба и Приам. Хамид скатал свиток и сунул его за кушак. -- Вы так и не поняли, -- не взглянув на Фаррелла, сказал он, и ушел, чтобы, встав к трону спиной, на трех языках пропеть благословение, ниспосланное Святым Китом этому дню и Турниру. Когда пение закончилось, на поле вышли первые бойцы. Ни в одной из первых схваток король Богемонд не участвовал. В них бились юноши, новоиспеченные рыцари, а то и оруженосцы, выходившие, чтобы снискать себе рыцарское звание. Они кружили по полю, делали выпады, подставляя себя под удары почище чучел, на которых практиковались у себя на задних дворах, и часто, взаимно утрачивая равновесие, в обнимку валились наземь, теряя шлемы. Немногие из этих боев заняли больше трех минут, и рефери -- некий сэр Рорик Неотесанный, облаченный в цельную медвежью шкуру и шорты из клетчатой шотландки -- называя победителя, смеялся и отпускал шуточки, поглядывая на морщившегося Джона Эрне. Со всех сторон окружавшие турнирное поле и теснившиеся на балконах "Ваверли" люди в костюмах для бега трусцой и в белых теннисных одеждах весело вопили, аплодировали всем без разбора и старались сфотографироваться с кем-нибудь, облаченным в доспехи. Но именно в этих начальных стычках возник и неспешно двинулся дальше ронин Бенкеи, щуплый японец-ученик Джона Эрне в доспехах, подобных украшению из драгоценных камней -- металлические и кожаные пластины их, перевитые янтарными, аметистовыми, серебристыми и изумрудными шнурами, составляли как бы вторую его кожу, гибкую, тускло мерцающую, адамантово-прочную, как шкура дракона. На кожаных пластинах светился узор из золотого лака, тонкие, словно нить, инкрустации радужно переливались на металле, за красным шелковым поясом торчала пара деревянных лаковых ножен -- одни длинные и одни короткие. Шлем ему заменяла железная полумаска с драконьим рылом и клыками, она закрывала нос, оставляя снаружи глаза, подобные на бледной коже маленьким инкрустациям черного дерева. Противника он вызывал молча, указывая на него длинным мечом, который держал во время боя двумя руками. Фаррелл слышал ропот благородных лордов, все оживлявшийся, пока ронин Бенкеи расправлялся поочередно с тремя молодыми рыцарями, без видимых усилий тузя их со всех сторон, подобно горному ветру. Когда рухнул третий рыцарь, получивший удар мечом под ребра, от которого он до конца турнира дышал, будто астматик, Фаррелл спросил, сам того не заметив, вслух: -- Когда это он успел так навостриться? За спиной Фаррелла послышался лающий смешок и следом голос Эйффи: -- Эй, вы первым заговорили. Новая эра в наших отношениях. На ней было бархатное платье, с первого взгляда коричневое, но по мере того, как сильнее задувал ветерок и менялось освещение, все сильней отливавшее чуть рыжеватым, лисьим золотом. В золотом узоре платья проступали лилии и виноградные листья, золотой поясок перехватывал его сразу под грудью. Волосы под тонкой сеткой с белыми бусинами невинно прикрывали виски. -- Может быть, он навострился за лето, -- сказала она, -- а может быть, тысячу лет назад, изучая дзен в горах Японии. Вам этого все равно не узнать. Фаррелл молча смотрел на нее. -- Не узнать, не узнать, -- повторила она. -- Вы же не можете наверняка сказать, кто прячется под козлиной образиной, которую он напялил. Да кто угодно. Может быть даже -- один из моих. Ронин Бенкеи медленно обводил взглядом поле, выбирая нового противника, ибо таково было его право по законам Турнира Святого Кита. Взгляд ненадолго задержался на напряженном лице Гарта де Монфокон, затем на короле Богемонде, кивнувшем и наполовину привставшем с трона (королева Ленора, опустив глаза, впилась себе пальцами в бедра). Однако ронин Бенкеи лишь вбросил меч в мерцающие ножны, почти до земли склонился перед королем с королевой и покинул поле. Фаррелл видел, как он скрылся в маленьком шатре, над которым не плескалось ни знамени, ни флажка. -- Во всяком случае, я знаю, кто ты, -- ответил он Эйффи. -- Ты -- Розанна Берри, в этом году у тебя экзамен по алгебре, ты пропустила кучу уроков физкультуры, у тебя по-прежнему высыпают прыщи, если ты переешь сладостей, и ты все еще продолжаешь грызть ногти. Кроме того, ты повинна в смерти человека и всерьез считаешь себя волшебницей. Цвет ее глаз изменился. Голубовато-зеленые и достаточно мирные, лишь чуть заметно отливавшие тьмой в начале разговора, теперь они, совсем как ее платье, светились рыжим золотом, разгоравшимся все ярче и ярче, хоть кожа вокруг глаз оставалась тугой и бескровной. Она прошептала: -- Охренеть можно, какой вы умный. Вы правильно догадались, я и вправду волшебница. Вы только подождите немного, ладно? -- подождите и сами увидите, волшебница я или нет. Она куснула себя за палец и убежала, и Фаррелл увидел, как она встала рядом с отцом, который в это время бросал вызов испанскому рыцарю дону Клавдио. Ветер скручивал голубой короткий плащ Гарта, налепляя его на тело и снова схлестывая, отчего кольчуга Гарта вспыхивала и гасла, будто текучая вода. Фаррелл встретился с Беном, они стали прогуливаться вдвоем, стараясь нечувствительным образом приглядывать за перемещениями Эйффи и Никласа Боннера. Дело оказалось до крайности трудным, поскольку Эйффи и Никлас -- явно сговорившись заранее -- до самого вечера вращались в толпе по почти не пересекавшимся орбитам. Повседневный наряд Бена избавлял его от внимания зрителей, но Фаррелла постоянно перехватывали, уговаривая сфотографироваться с мистером и миссис Брингль из города Хайланд-Парк, штат Мичиган, или спрашивая, нельзя ли маленькой Стаси подержать лютню, всего одну минутку. Когда он, наконец, освободился, выяснилось, что он потерял и Бена, и тех, кого они преследовали, и ему пришлось еще долго шнырять в толпе, всматриваясь в бархатные наряды и шляпы с плюмажами, прежде чем он снова их углядел. Никлас Боннер явился на Турнир в облике жонглера и порой его передвижения можно было проследить благодаря следующим за ним детям, которые стекались к Никласу, завидев, как он бредет, оплетенный узором из летающих вокруг его головы четырех апельсинов. На щеках его были краской написаны ромбики, а под глазами -- крохотные кинжалы. А бойцы все текли и текли на турнирное поле, вкатываясь и выкатываясь под смех, радостные клики, непрестанное клацанье мечей и глухой звон грохающихся оземь, укрытых доспехами тел. В тот день стали рыцарями пятеро оруженосцев, еще одному в схватке на двуручных мечах сломали ребро, а ирландский лорд Матгэмгейн, почти победив тосканского герцога Чезаре иль Диаволо, имел несчастье сломать руку. Несколько в разной мере прославленных рыцарей бросали вызов королю Богемонду, и Фаррелл был лишь одним из многих, дивившихся тому, что происходило дальше, потому что король каждый раз поднимался с трона, вручал корону Леноре и дрался, как росомаха, ибо его до краев переполняло отчаяние. Он сразил не только Рауля Каркассонского, но и герцога Бенедиктуса, наскакивая на них едва ли не до того, как они успевали толком принять боевую стойку, не оставляя им времени даже на то, чтобы понять, с какой пограничной с безумием отвагой они столкнулись. Королева Ленора следила за поединками глазами, полными слез, словно ей приходилось смотреть против сильного ветра. Ронин Бенкеи короля так и не вызвал. Словно фигурка старинных часов, он выходил из своего небольшого шатра и возвращался вовнутрь, в промежутках сражаясь с высокородными рыцарями и оруженосцами, выбирая противника случайным по внешнему впечатлению образом и всякий раз побеждая. Фаррелл и Бен ели корнуэльский пирог, пончики Святого Ива, прихлебывали обжигающий чай из целебных трав и, забывая про все на свете, следили за парой ловчих соколов, круживших над самой высокой из башен отеля, по временам величаво снижаясь и вновь воспаряя над Турниром. С таким же мягким шелестом улетало и время. В конце концов именно Гарт де Монфокон сразил короля Богемонда. Схватка их оказалась недолгой и ничем не врезалась в память, не считая того, что Богемонд вышел на бой, явно не питая никаких надежд. Эйффи и Никлас Боннер внезапно возникли на боковой линии турнирного поля, подбадривая Гарта выкриками, и внимание Богемонда, похоже, было приковано больше к ним, чем к его презрительно смиренному противнику. Когда он полным печали движением попытался нанести Гарту удар, Фаррелл увидел то, о чем рассказывала Ловита -- деревянный клинок извернулся еще в полете и скользнул мимо смеющегося Гарта. Это повторялось опять и опять, пока, наконец, в воздухе не замелькали оба меча, и шлем короля Богемонда не слетел с его головы, когда сам он, медленно кренясь, повалился набок. Поднявшись, он устало, но с изяществом поклонился Гарту и в знак вассальной верности сжал его ладонь в своих. Рев, сопровождавший явление нового короля, еще не набрал полной силы, а Эйффи уже взлетела на трон, вырвала корону из рук королевы Леноры и повернулась к толпе, чтобы крикнуть -- с такой безжалостной радостью, точно формула, произносимая ею, была буквально верна: -- Король умер -- да здравствует король! Да здравствует король Гарт де Монфокон! До конца своих дней Фаррелл хранил в памяти эту на миг застывшую живую картину -- витражное окно, в котором Эйффи с лицом новобрачной навсегда склонилась, коронуя отца, а над ними в низком вираже застыли два сокола, и совсем рядом Ленора поддерживала своего побежденного властелина. На заднем плане тесной группой маячили с непроницаемыми, полустертыми лицами благородные лорды Лиги Архаических Развлечений, написанные теперь уже забытыми красками. Большую часть этих людей он видел в последний раз. Единственным, кто никак не вязался с витражной картиной, был ронин Бенкеи. Он стоял несколько в стороне, чужаком, вторгшимся в своих драконьих доспехах из совершенно иной области искусства, и рассекая композицию картины, указывал длинным, слегка изогнутым мечом на едва коронованного короля Гарта. Какое-то время никто его не замечал, затем поднялся неслыханный гвалт и посыпались во множестве словеса, столь же архаические, сколь и крепкие, ибо никогда еще нового короля не вызывали на бой через несколько минут после его восшествия на престол. Сторонники Гарта потребовали собрать ad hoc(*1) Коллегию Герольдов, но неожиданно большое число противников взревело с такой издевкой, что сам Гарт величаво выступил вперед и возвестил о своей готовности биться. 1 для данного случая (лат.) Плавным жестом он вернул корону Эйффи, натянул свой знаменитый черный шлем и ступил на поле, и едва он ступил, как ронин Бенкеи, завизжав, точно колеса тормозящего поезда, налетел на него. Несомненная ладонь Джулии скользнула в Фарреллову -- правая, судя по мозолькам на большом и указательном пальцах, выросшим за годы рисования -- такая же широкая, как у него, сильная и прохладная ладонь. Не повернув головы, он спросил: -- А Мика где же?
в начало наверх
-- На рыбалке. Он на этой неделе признал еще трех человек, а сегодня они все ввалились к нам и увезли его рыбачить в Заливе. Мне кажется, он вот-вот окончательно придет в себя. -- Приятно слышать. Джулия впилась ногтями в его ладонь, говоря: -- Вот так и знала, что ты будешь сквалыжничать. Я тебя нарочно разыскивала, думала, что тебе может потребоваться помощь. Над чем бы Эйффи не колдовала у себя в лаборатории, все свои новинки она испытывает на Турнире Святого Кита, так всегда было. А этот еще не кончился. За плечом Фаррелла Бен очень тихо сказал: -- Что верно, то верно, не кончился. Что там за дьявольщина творится? До сих пор Фаррелл не видел, чтобы Гарт де Монфокон потерпел поражение в поединке. Если на то пошло, он не видел даже, чтобы этот костлявый рыцарь, сражаясь, оборонялся, а не нападал; но теперь только это и осталось ему после первого же удара, который он попытался нанести скачущему, ныряющему из стороны в сторону, визжащему, драконоголовому воплощению неистовства, только что не крутившему взад-вперед сальто на манер японского демона. Ложный выпад, вихрь неразличимых движений, и Гарт уже упал на колени, прикрываясь щитом, -- еще один выпад, и он сложился почти вдвое, а меч его отлетел, беззвучно приземлившись у ног Леноры. Ронин Бенкеи победно завопил, молотя по Гартову щиту, который, от каждого удара съезжал назад и в конце концов начал гулко биться о черный шлем. -- Быть этого не может, -- сказал Бен, -- Эйффи никогда бы не допустила, чтобы Гарт потерпел такое поражение. -- В прошлом году допустила, -- напомнила Джулия, но Бен покачал головой, поднявшись на цыпочки и вытянувшись вперед. -- Тогда было совсем другое дело. Помогать ему на всем пути к короне и бросить пять минут спустя? Не понимаю, как она могла это сделать. -- Может быть, ты ее и вовсе не понимаешь, -- сказал Фаррелл. Эйффи, стоявшая, вцепившись в Никласа Боннера, на боковой линии, обычным ее пронзительным криком подбодрила отца, когда тот с трудом поднялся с колен, чтобы снова взять меч. Пока Гарт тащился к Леноре, острый край его щита скреб землю, а Ронин Бенкеи пританцовывал и глумливо вскрикивал, но добраться до оружия Гарту позволил. Фаррелл произнес: -- У нее уши какие-то неправильные. Бен и Джулия обернулись к нему, и он сказал: -- Ну неправильные, ну что я могу поделать. Они уже около часа меняются, заостряются, будто у эльфов -- в общем-то, довольно красивые, но не ее. И с его ушами тоже что-то не так. И нечего на меня таращиться. У меня привычка такая -- приглядываться к ушам. Гарт, совсем как Богемонд перед ним, похоже, никак не мог сосредоточиться на противнике, но все озирался в немом неверии на Эйффи и Никласа Боннера. Ронин Бенкеи одной из граней меча парировал отчаянный, нанесенный вслепую рубящий удар, другой отбросил в сторону мотающийся щит противника и с такой силой гвозданул Гарта де Монфокон по черному шлему, что шлем загудел, будто внутри его не было никакой головы. Даже мощный рев Розина Бенкеи не смог заглушить вопля мстительного наслаждения, который испустила Ленора. Гарт еще не ударился оземь, а Бен уже рванул прямо через турнирное поле, сминая аленькие цветочки Святого Кита. Фаррелл с Джулией, держась за руки, старались не отставать от него. Не обращая внимания ни на приветственные вопли зрителей, ни на чумазых и громогласных воинов, валящих толпой, чтобы отдать ритуальные почести второму за этот день новому Турнирному королю -- Фаррелл хорошо видел Хамида ибн Шанфара, который, стоя на музыкантском помосте, хладнокровно импровизировал победный пеан, совершенно отличный от того, какой он намеревался пропеть -- Бен прошагал к молодым людям, что стояли, глядя, как Гарт поднимается на ноги, и взяв обоих за плечи, развернул к себе лицом и сказал: -- Господи Иисусе Христе, вот же сукины дети, надо выбираться отсюда, -- собственное его лицо приобрело внезапно оттенок старого тротуара. С близкого расстояния они мало чем походили на Эйффи и Никласа Боннера. С близкого расстояния все в них -- возраст, внешность, одежда, пол -- расплывалось мреющими пятнами, будто смазанная газетная фотография. Они улыбались, рты у них двигались, издавая человеческие звуки, и похоже, никто еще не заметил, что на людей они похожи не больше, чем плавленый сыр. Фаррелл глядел на них достаточно долго, чтобы почувствовать головокружение и дурноту. Ему подумалось, что если они коснутся его, он, не сходя с места, умрет. -- Уподобища, -- без выражения произнес Бен. -- Колдуны в древней Норвегии умели делать таких, Эгиль о них знал. Сотворить их довольно просто, но они быстро разлагаются. Эти сгниют уже к закату, они нужны были только для того, чтобы продержать нас здесь подольше. И это им удалось. Вцепившись в Фаррелла и Джулию, как в пару молотков, он прокладывал ими дорогу через толпу, запрудившую турнирное поле. Фаррелл прикрывал рукой лютню и все оглядывался, норовя еще раз увидеть уподобищ, хотя даже мысль о том, что их мякотные, ухмыляющиеся, бескровные образы могут надолго пристать к его сетчатке, представлялась ему омерзительной. В конце концов, все трое вывалились на улицу остановились, задыхаясь, под опускной решеткой на въезде в автостоянку, и Джулия сказала: -- Я оставила мотоцикл на Эскалоне. Встретимся у дома. Она повернулась, чтобы уйти, но Бен по-прежнему крепко держал ее за руку. -- Мы встретимся прямо здесь. Не надо тебе ехать к дому одной, -- голос Бена казался таким же серым, как лицо, и звучал так тихо, что шум вечернего движения почти заглушал его. Джулия взглянула на него и кивнула, и Бен ее отпустил. Когда они, погрузившись в Мадам Шуман-Хейнк, вернулись, Джулия ожидала их, сидя верхом на BSA. Бен, высунувшись из окошка, крикнул ей: -- Поезжай боковой дорогой, вокруг холма. BSA взвыл, словно обеденный гонг в аду, и рванул вперед мимо палаток, флажков и автобусов телевидения, стоявших на лужайке у "Ваверли". Пара соколов так и кружила над отелем, Фаррелл видел их в зеркальце заднего вида еще долго после того, как синий с золотом Стрелец Лиги Архаических Развлечений скрылся из глаз. -- Почему этой дорогой? Мы на ней ничего не выиграем. BSA летел впереди по идущей подножьем холмов не размеченной полосами дороге, ныряя в поток машин и выныривая из него, как штопальная игла, и вынуждая Фаррелла без передышки совершать одно уголовное преступление за другим, чтобы хоть из виду его не терять. -- Да, не выиграем, -- только и ответил Бен. Он сгорбился над панелью управления, кулак, прижатый ко рту, заглушал слова. Другая рука, сколько Фаррелл ни отбрасывал ее, раз за разом возвращалась к рычагу скоростей, стискивая его так, что заржавелый металл покрякивал, будто натянутый трос. Фаррелл сказал, чтобы только не молчать: -- Эти штуки, двойники, неплохо они у нее получились. Если бы она не постаралась немного себя приукрасить... -- Я же тебе сказал, что это дерьмо никаких усилий не требует, -- голос Бена, сердитый и оскорбительный, казалось, распадался, на манер уподобищ. -- Забава для ученика чародея, идиотские упражнения, чтобы руку набить. Ради Христа, объедешь ты, наконец, этого чертова старого маразматика? -- Отдашь ты мне, наконец, этот чертов рычаг? -- Фаррелл вывалился из-за автофургона длиной в четверть мили, собираясь его обогнуть, но водитель фургона немедленно поднажал, на недолгий, но волнующий промежуток времени превратив дорогу в трехрядное скоростное шоссе. Рядом с Фарреллом Бен, слишком испуганный, чтобы обращать внимание на угрозу неминучей погибели, бормотал: -- Не может быть, чтобы она была настолько сильна, этого просто быть не может. Зия ее по стенкам размажет. Фаррелл на слепом повороте обошел фургон да заодно уж и школьный автобус -- Мадам Шуман-Хейнк лучше всего чувствовала себя на спуске. Тускло-серебряные тучи, тянувшиеся длинной вереницей, внезапно все разом пришли в движение, точно их сдернул с места буксир. Это было единственное предупреждение, полученное Фарреллом прежде, чем ударил ветер, заставив фольксваген содрогнуться и загудеть, как в тот раз, когда медведь в Йосемите унюхал пойманных мной тунцов. Мадам Шуман-Хейнк ковыляла, почти останавливаясь, пока он не перевел ее на вторую скорость, заставив двинуться вниз по склону холма и сосредоточась только на одном -- не дать ей перевернуться. Дождь, который вежливо воздерживался от появления, пока не закончился спуск, начался вместе с подъемом, и тут же деревья по сторонам дороги исчезли, а ветровое стекло будто залепило цементом. Фары у Мадам Шуман-Хейнк толком светились лишь на максимальной скорости, а дворникам, чтобы увязнуть, хватало и обильной росы. Фаррелл распластался на руле, он вел фольксваген, ориентируясь по огням встречных машин, и беззвучно напоминая Каннон, что у него с ней имеются общие знакомые. Бен, впавший в отчаяние в тот миг, когда пошел дождь, попеременно костерил Эйффи и Фаррелла, а Мадам Шуман-Хейнк раскачивалась, кашляла, тарахтела трансмиссией, но ехала. Фаррелл ни за что не углядел бы BSA, если бы встречная машина не высветила мотоцикл -- он лежал почти вверх колесами в зарослях толокнянки немного в стороне от дороги, а рядом лежала Джулия, пытаясь вытащить из-под него ногу. Фаррелл шарахнул ногой по педали тормоза, ушедшей в пол куда быстрее, чем это когда-либо удавалось акселератору, фольксваген самоубийственно заскользил, вытряхнув Бена назад, в способное к практическим действиям здравомыслие, и в конце концов замер, сверзив одно колесо в канаву, и сразу стали слышны гудки большого числа совершенно посторонних машин, явно жаждущих крови Мадам Шуман-Хейнк. Именно в это мгновение ударил град. Джулия, мокрая до нитки, оглушенная, разъяренная, но невредимая, ругалась по-японски так, как Фаррелл еще не слыхивал, пока он и Бен тащили ее к автобусу и потом вытирались застрявшими в нем простынями Фаррелла и замасленной ветошью. -- Наледь, мать твою, -- рычала она, -- наледь в заерзанном сентябре, обе вилки прогнулись к бубенной матери! Ну ладно, сука, теперь тебе не жить! О спасении мотоцикла не могло быть и речи, они бросили его белеть костьми посреди пустыни и устремились вперед, между тем как градины размером с большие пузыри жевательной резинки продолжали лущить краску, еще уцелевшую на Мадам Шуман-Хейнк. Два боковых стекла вылетели, но ветровое держалось, впрочем, Фаррелла больше тревожили отдававшиеся в корпусе вибрации двигателя. Он уже слишком долго водил этот дряхлый фольксваген, ориентируясь в основном на ощущения в собственном седалище, чтобы не почувствовать, что с последним что-то не так. Боковая дорога миновала восточную окраину университета, мимолетно пофлиртовала со скоростным шоссе, задумалась о серьезной карьере связующего звена между Авиценной и торговым центром за холмами, но затем пожала плечами и запетляла, спускаясь к сонной и цветущей Шотландской улице. Град поослаб, однако ветер еще раздирал когтями небо цвета мокроты. Бен тяжело произнес: -- Я надеялся, что она не станет следить за этой дорогой, и нам удастся проскочить. Я еще не видел, чтобы она что-то делала с погодой, вот и не подумал об этом. Последние слова почти потонули в безнадежной усталости.
в начало наверх
Джулия сжала ладони Бена в своих. За спинами их раздался взрыв, потом второй. Фаррелл сказал: -- В двигателях она тоже разбирается. У нас сию минуту полетели два клапана. Он заглушил мотор, вздохнул, как мог глубоко, и позволив Мадам Шуман-Хейнк накатом проехать последние три квартала, отделявшие их от Зииного дома, затормозил у неровной розмариновой изгороди и спилов мамонтова дерева, ведших, словно следы инвалида, прямо к тому месту, где раньше была входная дверь. Фигурка, которую Зия вырезала этим утром из дерева, стояла прислоненной к спинке дивана в гостиной. Фаррелл сидел, притулившись к обочине, и смотрел на нее сквозь зиявшую в доме дыру. XIX Фаррелл так потом и не смог понять, зачем он потащил с собой лютню; да пока все трое карабкались по лестнице, он и не сознавал, что она с ним. Если не считать двери, все остальное никуда не делось и сохранилось в целости, но каждая из комнат будто съежилась, слабо попахивая влажной пылью, как пахнет в доме, многие годы простоявшем закрытым. Никаких звуков, кроме шарканья трех пар подошв и глухого тумканья лютни о его плечо, Фаррелл не слышал, да и те казались странно придушенными, как если бы в доме не осталось воздуха, способного их переносить. Все теперь там, в ее комнате, все -- не только ее сын со своей ведьмой, но и свет, душа, энергия, когда-либо бывшие в доме. Того, что уцелело, мы в сущности и видеть не можем, поскольку его без внимания Зии не существует. А внимание ее сосредоточено на том, что сейчас далеко отсюда, в дешевой комнатке, которой я, скорее всего, уже не сумею найти. К востоку от солнца, к западу от луны, с незанесенным в справочники телефоном. Он надеялся, что Брисеида отведет их к Зие, как она уже делала прежде, но собака исчезла, как исчезла входная дверь. Та же участь постигла и шкаф с постельным бельем, не осталось даже намека на то, что он когда-то существовал. Теперь пришла очередь Фаррелла терзаться бессильным гневом, однако Бен, сказав: "Туда ведет много путей", -- повел их вниз по лестнице, провел вокруг дома и оттуда, вернувшись в дом через одно из не поддающихся сочтению окон, они снова полезли вверх по уклончивой лестничке, терявшейся в смутной неразберихе проходов, которые ускользали от них по всем направлениям. Фаррелл с Джулией хвостом вились следом за Беном по коридорам, которых не могли разглядеть, огибали углы, повернуть за которые можно было, лишь поймав их глазами и затем ни в коем случае не выпуская, проходили сквозь высокие, прозрачные контуры, цвета брошенной ее обитателем паутины, настолько холодные, что кровь начинала болезненно стыть в жилах. Я знаю, что это -- призраки комнат, о которых она забыла, сгинувших, когда она перестала их воображать. В этих почти-стенах чувство равновесия полностью покидало Фаррелла, оставляя ему тошноту и боль в сердце и заставляя его хвататься за Джулию. Как страшно оказаться забытым богом, который тебя сотворил, даже если ты комната. И можно ли любить кого-то, способного забыть тебя в любую минуту? Позже Фарреллу не раз приходило в голову, что в конечном итоге они так и не нашли той, последней комнаты на вершине дома. Это она их нашла. Открытый дверной проем, казалось, с ревом накатил на них, зримо затормозив и замерев там, где они стояли. За проемом их ожидала не общая зальца деревенской гостиницы, но толстые, одеревеневшие плети виноградной лозы, густо увившие дверной косяк, с одинаковой зеленой алчбой манившие их к себе и остерегавшие. Пришлось наклониться и вслепую продираться вперед, разводя зеленые плети и топча ногами цветы, схожие с отвратительными людскими лицами; так они выбрались на поляну, где не было ничего -- лишь песчаная почва да камни, да Эйффи, танцующая посредине. Другого слова для того, чем она занималась, Фаррелл найти не смог, хотя навсегда сохранил уверенность, что оно существует. В движениях Эйффи ничего не осталось ни от ее давнего танца с ним, ни от какой-либо из гальярд или аллеманд, в которых он наблюдал ее на сборищах Лиги. Здесь, на этой земле она выглядела свивающимся филигранным оскорблением, представляясь в своем одиночном танце почти двумерной, твердой и тонкой, как лезвие бритвы. Она наступала и отступала в стесненных, узких пределах, перемещаясь всегда по прямой и совершая любой бритвенно-острый поворот и любое скольжение, лишь под прямым углом к предыдущему, словно под ней был темно мерцающий пол, выложенный колючими звездами и пентаграммами. Если она и ощутила присутствие зрителей -- а Фаррелл решил, что ощутила -- она не уделила им даже крохи внимания, она танцевала. Никто, включая и Эйффи, не заметил появления Зии. Оказалось вдруг, что не было ни мгновения, в которое она не присутствовала здесь, вечно и тяжко влачащаяся через поляну по направлению к девушке, вызвавшей ее оттуда, где она пряталась. На Зие было памятное Фарреллу неустанно струящееся платье, но ныне оно с приглушенным ропотом облекало тело, которого он не знал, тело, ставшее с нынешнего утра невероятно сгорбленным и одряхлевшим. Плечи Зии искривились, почти сомкнувшись поверх иссохшей груди. Скрытые платьем живот и бедра, казалось, оплывали, подобно свечному воску, жалкими, мелкими складками кожи. Серые глаза на сморщившемся лице приобрели цвет старого жира, и когда она, споткнувшись, что-то забормотала, Фаррелл заметил зубы, похожие на гниющий сыр. Обернувшись, он увидел, что по лицу Джулии беззвучно стекают слезы, и понял, что тоже плачет. Танец Эйффи продолжался без единой запинки, она ни слова не сказала застывшей перед нею несчастной старухе. Зато ее приласкал ангельский смех Никласа Боннера, неспешным шагом вышедшего из влажного, словно в джунглях, воздуха. Где мы теперь? В каком призрачном саду ее снов? -- Да неужели, ты наконец попалась, великая матерь? Как, вся твоя царственность ссыпалась с лестницы, все громы и молнии умалились настолько, что ты и чихнуть-то громко уже не способна? Предвидела ль ты в своей величавой мудрости, что дело может зайти так далеко? Он остановился близ Эйффи, упершись ладонями в бедра -- дитя в рейтузиках и с праздничным личиком, только с голоса его напускная человечность слетала, как слетает сор листьев и веток, с выпрыгивающего из укрытия тигра. Даже речь Никласа Боннера расплывалась в нечленораздельное урчание тигриного упоения. -- Как прекрасна, как прекрасна ты ныне, какая услада для глаз. Мое сокровище, моя награда, сердце мое, моя матушка, до чего ты прекрасна. Он протянул руку, чтобы развернуть к себе обратившееся в развалины лицо матери, но, передумав в последний миг, отдернул. Эйффи начала медленно двигаться вокруг Зии, заключая ее не в круг, но в шестиугольники, в восьмиугольники в додекаэдры, заплетая узоры из прямых линий, от которых воздух тускнел, и Зия на глазах уменьшалась в размерах. А Никлас Боннер все пел: -- Вот теперь ты пойдешь туда, куда я уже никогда не вернусь, ты будешь, подвывая, лежать в месте, которое сама сотворила, в которое раз за разом отсылала меня, лежать, дожидаясь, покуда кто-то вызовет тебя назад, к свету, теплу и жалости, но только никто тебя не позовет, кого угодно, но не тебя, никогда. И это будет не что иное, как минимальная справедливость богов, о чем тебе ведомо лучше, чем кому бы то ни было, исключая лишь твоего сына. Старуха переминалась с ноги на ногу, не поднимая на сына глаз. -- Прощай же, матушка, -- сказал Никлас Боннер. Эйффи дотанцевала последнюю цепенящую фигуру и воздела руки жестом, которого Фаррелл у нее никогда прежде не видел. Пообок от него с воплем рванулся к Никласу Бен. Лоза захлестнула его голени, и Бен лицом врезался в землю. Никлас Боннер повернулся на шум со смехом, взмывающим тем выше, чем ниже падали руки Эйффи. Но с дальнего края поляны в два гигантских скачка взметнулась воющая Брисеида, напоминая в скользящем полете воздушный змей, захваченный нисходящим потоком. Растопырив лапы, она со всего маху влепилась в Никласа Боннера, и тот грохнулся оземь с большей силой, чем Бен, и остался лежать. Еще секунду назад камень, о который грянула его голова, на этом месте отсутствовал. Брисеида, и сама полуоглушенная, заковыляла к кустам, шатаясь, приволакивая лапы и издавая малопристойные звуки. Руки Эйффи, совершавшие последний, изгоняющий жест, лишь на мгновенье застыли, но Фаррелл не видел этого, потому что прижался лицом к мокрой щеке Джулии. Так он и стоял, покуда Зия не рассмеялась. Фаррелл узнал бы этот звук где угодно, из какого бы горла он ни исходил. Юный и грубый и настолько же земной, насколько смех Никласа Боннера принадлежал той части вселенной, где кончаются звезды, смех ее, словно буйный ветер, встряхнул зеленые плети и поднял птиц, разразившихся криком по всей поляне, на которой до этой минуты и намека не было на какую-то живность. -- Справедливость богов, -- сказала Зия. -- И в его-то возрасте все еще верить в нее. Фарреллу показалось, будто он слышит, как скулит Брисеида, но это скулила Эйффи. Он открыл глаза и, повернувшись, увидел, что Эйффи и Зия стоят, почти касаясь друг дружки, и что воздух вкруг них вновь прояснился. Эйффи явно пыталась отстраниться и столь же явно не могла этого сделать, ибо старуха мягко посмеивалась: -- Нет, дитя, нет, это твое волшебство привязало меня к тебе. Очень милое заклинание, прекрасное даже, но ты совершила ошибку, позволив себе отвлечься. Волшебные силы обидчивы. И на глазах у Фаррелла, Джулии и утирающего разбитый нос Бена тело Зии начало округляться, вновь наливаясь силой, взгляд -- приобретать привычную остроту, а кожа -- упругость. Сама же Зия продолжала безмятежно растолковывать Эйффи: -- Видишь ли, тебе не стоило подпускать меня так близко, ни в коем случае, особенно, если я хоть на йоту выглядела опасной. Тем более, что я теперь по-настоящему хороша лишь в ближнем бою. Пожалуй, пора обзаводиться контактными линзами. Фаррелл, наконец, осознал, что и Зия тоже танцует, что в ее по-видимости бесцельном шарканье таится коварство, неприметно обводящее ее по маленькому кругу, в центре которого находится Эйффи. Последняя, стряхнув обморочное оцепенение, бросила быстрый взгляд на Никласа Боннера, но тот лишь слабо пошевелился. Тогда она произнесла два слова на каком-то удивительно благозвучном языке, свив вместе три пальца, произвела ими уродливый жест и, легко отшагнув от Зии, глумливо ткнула в нее перстом. -- Трогательно, -- сказала она. -- Ты, похоже, считаешь себя невесть какой важной персоной, а на деле ты просто трогательное ничтожество. Мне не нужна ничья помощь, чтобы справиться с тобой. Несколько мгновений они кружили одна вокруг другой, Эйффи перемещалась стремительными, издевательскими бросками, а движения Зии отличались плавной скупостью, она скорее взывала к противнице, чем бросала ей вызов. Эйффи к тому же неумолчно тараторила, осыпая Зию насмешками:
в начало наверх
-- Старуха, старуха, старуха. Ты не бессмертна, ты просто стара, старее некуда, а это большая разница. Зия посмеивалась, понятливо кивала и не отвечала ни словом. Джулия прошептала: -- Но она же стоит на месте. Она совершенно не движется. Фаррелл заморгал, совсем уж по-глупому вытянул шею и вдруг -- одновременно с Эйффи -- понял, что в Зие не танцует ничто: кроме глаз и одной ступни. Глаза направляли Эйффи, заставляя ее двигаться, вынуждая ее шагать туда, куда ей шагать не следовало. Как она это делает? Что здесь, к дьяволу, происходит? Эйффи слабо трясла головой, понимая, что с ней творится, и стараясь высвободиться. Зия запела. В песне ее не было слов, губы Зии остались сомкнутыми, и все же Фаррелл понял, что подпевает, хоть песни этой он никогда не слышал. Песня была не из тех, что Зия певала Бену, но такие же, как в тех, детские упования, сами по себе бессловесные, переполняли ее. Обутая в сандалию правая ступня Зии привольно покачивалась взад-вперед -- сама поза Зии и волосы, заплетенные в толстую косу, придавали ей сходство со скучающей школьницей. Эйффи застыла, не двигаясь. Только голова у нее чуть подергивалась в такт маятниковым взмахам Зииной ступни -- как впрочем и у в той же мере загипнотизированных Фаррелла, Джулии и Бена. Ободранный, покрытый камушками клочок земли, по которому раз за разом проезжалась сандалия, все более оголялся, расплываясь в грязь, в дымящуюся грязь и следом -- в золотисто-белое безумие лавы, видеть которую было так же дико, как разглядывать собственные освежеванные ребра или пузырящиеся легкие. Зия продолжала негромко петь. Рваная, взбаламученная рана под ее скребущей ступней становилась все шире, с нарастающей скоростью раскрываясь между Зией и Эйффи. Теперь Фаррелл ощущал и запах -- запах небывало перегретых тормозов. Оскалив зубы, так что наружу вылезли десны, Эйффи медленно, словно лунатик, все выше и выше поднимала руку, пока та не начала наливаться синим огнем. Затем она вскрикнула скорбно и резко, и это было последнее, что ясно расслышал Фаррелл, ибо синее пламя, грянув с ее руки, взорвалось, окрасив в цвета лавы весь окружающий мир. Зрение возвратилось к Фарреллу раньше, чем слух, и он увидел распростертых на земле Бена и Джулию. Да и Эйффи, припав на одно колено, терла глаза. Зия стояла над Эйффи, предлагая ей руку и говоря (в голове Фаррелла вновь стали стекаться друг к другу разбросанные взрывом слова): -- А вот это как раз оружие дальнего боя, да еще и самое древнее. Не мой ли сын научил тебя использовать молнию на таком расстоянии? Дорогая моя, тебе не следует слишком серьезно относиться к тому, что он говорит, в его образовании немало пробелов, -- и отвернувшись, она задумчиво и скрупулезно осмотрела то место, где молния снесла с поверхности земли все чужеродное, так что от травы и следа не осталось. -- Впрочем, у тебя хорошо получилось. Стыдиться нечего. Она все поворачивалась и поворачивалась, оставаясь на месте, танцуя сама с собой, и уже потянулась к косе, собираясь ее распустить, как в ту ночь, когда пыталась помочь Мике Виллоузу. Но в этот раз жесткие, седоватые волосы пали ей на плеча по-иному -- бесконечно удлиняясь, окутывая ее тело искристым туманом, в котором она кружилась уже безостановочно, свиваясь в светящийся кокон. Плотное тело, казалось, вытягивалось вместе с волосами, томно покачивались бедра, толстые обрубки ног на глазах становились все более стройными и грациозными. Танцевала и Эйффи -- зигзагами, стрелами, узорами разбитого зеркала. Ее прямые линии норовили пробиться сквозь мерцающую спираль, творимую Зией, которая стала теперь медленно смещаться к краю поляны, туда, где почти неприметно поднималась земля. Песчаная почва, вихрясь, текла у них под ногами, беззвучно валились деревья, подъем обернулся холмом, и на вершине его, снявшись с прежнего места, аккуратно встало одно из упавших дерев. Интересно, зачем она превратила его из палисандра в иву? Может быть, таковы ее представления о правилах пересадки растений? -- Сука, подлая, уродливая, старая сука, -- выдавила Эйффи и метнула в Зию нечто, также принятое Фарреллом за молнию. Но эта пригоршня ярких огней прямо в воздухе вскипела, уплотнилась и слиплась в полосатую змею длиною в бильярдный кий, череп ее почти вылезал из кожи, до того ей не терпелось ударить. Она нырнула в волосы Зии и сгинула. Зия продолжала скользить и вращаться, все еще претерпевая изменения, а Эйффи меж тем, танцуя, обогнула ее и вызывающе прислонилась к ивовому стволу, сложив на груди руки. -- Чтобы ты не тратила времени зря -- то, что я умею делать с деревьями, это просто фантастика. Я тебя честно предупреждаю. Зия, словно солнечный луч, скользнула мимо нее прямиком в иву. Эйффи глуповато вцепилась в нее, попыталась вытянуть наружу и негромко вскрикнула от боли, когда засветилась и затрепетала грубая кора. Даже на расстоянии Фаррелл видел, как Зия перемещается в иве, видел, как дерево жадно впивает ее, как она продвигается от корней к кроне, вдоль каждой пробуждающейся ветки, к кончику каждого удлиненного, свисающего листа. Чертово дерево даже выглядит теперь, как она. Да это она и есть. -- Я тебя предупреждала, -- громко сказала Эйффи, но Фаррелл заметил, как она украдкой бросила еще один быстрый взгляд на Никласа Боннера, который теперь ворочался, пытаясь сесть. -- Ну, считай, что мне тебя на блюдечке поднесли, -- промолвила Эйффи и сквозь разрез в бархатном подоле своего платья, проворно сунула ладонь себе между ног. Затем, произнеся несколько слов, которых Фаррелл не расслышал, она потерла ладони одну о другую, с двух сторон обхватила ивовый ствол и разодрала его надвое. Ствол стонал, скрипуче повизгивал и, бессмысленно размахивая ветвями, щепой рассыпался в ее руках. Эйффи же, расколов его, как мозговую кость, запустила вовнутрь длинные, костлявые пальцы и принялась рыться в дереве, будто медведь в мусорном баке. Фаррелл придержал Бена, сказав: -- Подожди. Ни тебя, ни меня даже нет здесь. Подожди, Бен. Через несколько минут -- а существуют ли они еще, минуты? -- склон холма выглядел, как пляж в начале прилива, его усыпали взмахренные обломки ветвей, кора, отодранная влажными полосами с торчащей в стороны щепой, и бесформенные комки древесины размером с каминные поленья. Сила, обретенная Эйффи с помощью заклинания, явственно сходила на нет. В намокшем от пота бархатном платье она оперлась на оставшийся от ивы размозженный пенек и дышала, и в дыхании ее слышались те же звуки, какие издавало гибнущее дерево. Когда Зия, посмеиваясь, выросла за ее спиной из небольшого, размером с гамбургер, куска коры, Эйффи не обернулась. -- Довольно, дитя, оставь это, -- доброта и усмешливость, прозвучавшие в голосе Зии, даже Фарреллу показались способными довести человека до белого каления. -- Мы же с тобой не ссорились, ты и я, потому как -- что нам делить? Ты ведьма, магия -- твое ремесло, и право, ты овладела им вовсе неплохо. А у меня с магией общего столько же, сколько у стаканчика мороженного с горящей спичкой. То, что я есть, не умирает, не способно к ненависти и не заслуживает доверия, и к твоему ремеслу оно отношения не имеет. Моя ссора -- с моим сыном, который использует тебя, вместо палки, пытаясь меня поколотить. Когда ты сломаешься, он тебя выбросит. Оставь это и я буду другом тебе настолько, насколько способно быть другом бессмертное существо. Оставь меня в покое. Эйффи развернулась к Зие еще не успев совладать с дыханием, отчего ее мокрые губы с трудом справлялись со словами бешеного презрения: -- Бессмертное? Ты по-прежнему думаешь, что бессмертна? Ты, жирная сука, старая распухшая моржиха, ты уже сдохла, и я еще постою немного, посмотрю, как ты будешь гнить, -- ей никак не удавалось сглотнуть слюну, и брызги летели Зие в лицо. -- Хочешь знать, кто здесь бессмертен? Я проникла в твой дом, я отыскала твое логово и вошла в него, а этого еще никто не смог с тобой сделать, заруби это себе на своей поганой толстой заднице. О, тебе конец, конец, я не оставлю для тебя места нигде. Ник рассказал мне, он показал, как отнять у тебя бессмертие в любую минуту, едва я к этому буду готова. Я, может быть, и дерьмовый ремесленник, но теперь я готова, и ты, наконец, сгинешь! Зия не уклонилась от святотатственного дождя, напротив, поднявшись на цыпочки, она закружилась, будто дитя под бьющей из пожарного крана струей. Слюна Эйффи обратилась в радужный туман повеявшей жасмином влаги, аркой изгибавшийся между нею и Зией даже после того, как Эйффи ладонями запечатала рот. Туман сгустился, полностью скрыв Зию, лаская и размывая обломки ивы. Эйффи, будто вспугивая птиц, хлопнула в ладоши и бросилась прямо в этот туман. Она довольно быстро разметала его, но вместе с ним и в самом деле исчезли и Зия, и ивовое дерево. А Эйффи завопила с такой силой, что на склоне холма появилась вмятина. Фаррелл, сам того не замечая, прыгнул вперед, одновременно оттолкнувшись от Джулии и рванув Бена назад. Воображаемое пространство, в котором они находились, охватило безумие, небо неуследимо тасовало цвета и выло, жалуясь на ничтожную скудость спектра, и с каждым содроганием красок окрестный пейзаж изменялся -- джунгли, пустыня, коровий выпас. Еще существует комната, в которой мы любили друг друга, та, где живут ее глаза. На месте покрытого сором холма стал возникать глубокий грот, и озерцо, яркое, как дешевая игрушка, помигивало в нем. Эйффи, не помедлив, вскарабкалась к кромке воды, содрала с себя бархатное платье и кинулась в озеро. Она плескалась в нем с ненатуральной гибкостью выдры, то и дело складываясь пополам и ныряя, преследуя Зию в самой малой тени, способной дать ей убежище. В голове у Фаррелла, пока он следил за Эйффи, сшибались обрывки пословиц и старых песен. Он пропел: "С русалкой Эйффи под водой я славно погулял" и важно сообщил Бену: "Что там вдали? Покрытый рябью, Нептунов сад за страшным частоколом неодолимых скал и вод ревущих". Бен повернул к нему лицо Эгиля Эйвиндссона и прошептал: -- О Боже, она никогда не могла устоять перед соблазном вновь обратиться в камень. При всем том шуме, с которым сыпались в воду каменные обломки, они не вызвали на ее поверхности и малой волны, а взбитой ими пены вряд ли хватило бы даже на то, чтобы наполнить пригоршню. Охваченная торжеством Эйффи еще продолжала плескаться и играть, а глубоко внизу под ее радостно бьющими ногами возник неторопливый водоворот, сделавший воду сначала темно-зеленой, потом красной, потом оранжевой; он медленно расширялся, набирая скорость, пока весь грот не загудел и не запел, и не завибрировал на все возвышающейся, зияющей ноте, отдававшейся у троицы зрителей уже не в ушах, но в зубах и в костях. Эйффи спохватилась слишком поздно, она вцепилась в скалу и душераздирающе завопила в попытке вернуть себе власть, но водяной смерч смел ее, взмыв в полный рост и кружась уже столь стремительно, что поднятый им колоссальный ветер прорвал в обезумевшем небе белесые дыры и вышвырнул Эйффи прочь из озера. На верхушке смерча плясала, подогнув одну ногу и вращаясь ему навстречу, Зия; согнутые в острых локтях руки прикрывали грудь ее и лицо. Фаррелл знал, что она снова поет, хоть и не мог ее слышать. Голая, мокрая, полуоглушенная Эйффи, приподнявшись на четвереньки, уже упорно ползла по кругу против стрелки часов,
в начало наверх
что-то бормоча себе под нос, как старуха-старьевщица, и выскребая с трудом различимые знаки на всяком попавшемся под руку клочке не заросшей травой земли. Она не повернулась, когда поверхность озера начали рассекать высокие кожистые плавники и большие покатые спины. Она не дрогнула, даже когда из воды выставились шеи, покрытые чешуищами размером с кирпич каждая, по которым струйками стекала вода, и здоровенные челюсти распялились, едва не вывернувшись наизнанку в стараниях сцапать Зию и стащить ее вниз. И лишь когда смерч занялся огнем, взлетающим по нему с легким шипом горящей газеты, она выпрямилась и стала смотреть, приветственно воздев стиснутые кулаки перед небывалой пламенеющей крепостью, еще раз скрывшей от нее Зию. -- Шевелись, старая сука! -- устало, но непримиримо закричала она. -- Я же сказала, что тебе нигде не будет покоя! Вперед, вперед, пошевеливайся! При звуках ее голоса смерч взволновался, на миг обратясь в подобие человеческой фигуры, какую видишь порой в гуще горящего фейерверка -- рассыпающиеся искрами бедра и живот, как огненное колесо, -- и тут же беззвучно опал внутрь себя и вместе с огнем без следа сгинул. Остался лишь ветер, но и он стал иным, обольстительно лукавым, словно глаза Зии, игривым, как Брисеида, дорвавшаяся до своего любимого полотенца. Собственно, у ветра, как у Брисеиды, имелась своя игрушка -- последний из уцелевших угольков, еще тлеющий, казавшийся снизу маленьким, не больше мелкой монетки, но раздутый ласковым мошенником-ветерком до блеска крохотной сверхновой, высоко воспарившей над перекошенным гротом. Подбрасываемый вверх, беспечно роняемый и снова ловимый, уголек разгорался все ярче и глазу, чтобы вынести блеск его недолгой жизни, требовались усилия столь же болезненные, сколь уху -- для усвоения гневных воплей Эйффи. Далеко внизу под ним стояла неподвижная Эйффи, наблюдая за танцующей искоркой. Прошло немало времени, прежде чем и сама она опять начала танцевать, медленно-медленно, странно косными, полными неясной угрозы движениями. Танцуя, она держала голову сильно откинутой назад, за правое плечо, и щелкала челюстями. Сравнительно с большинством людей, Фарреллу довелось повидать порядочное число телесных метаморфоз. Каждый раз он выходил из подобного испытания все с меньшей честью, и каждый раз ощущал себя потом словно бы вывихнутым и утратившим способность ориентироваться в пространстве -- как будто это ему пришлось испытать сладкий, тошный трепет молекул, завершающийся выходом на четырех лапах под полную луну. Когда то же самое случилось с Эйффи, он, как всегда, постарался отвести взгляд, но сделал это недостаточно быстро. Плечи Эйффи вздернулись вверх, одновременно налившись тяжестью, шея и ноги укорачивались так быстро, что казалось, будто она рывком опускается на колени. Изменения, претерпеваемые ее головой, уже были достаточно пугающими -- кости черепа зримо вминались и разглаживались, между тем как лицо вытягивалось вперед, обращаясь не в хищно изогнутый клюв, но в род оперенного рыла, с серых губ которого сочилась слюна. Однако хуже всего были руки. Они судорожно, как от электрических ударов, дергались, сгибаясь и выгибаясь под волшебными углами, и Фаррелл услышал скрежет суставов, с которым Эйффи оторвалась от земли, еще до того, как окончательно сформировалось оперение цвета ржавчины и лишайника. На ногах у Эйффи отросли огромные желтовато-серые когти, согнувшиеся под собственной тяжестью, словно их поразил артрит. Даже покрывавшие их чешуйки выглядели миниатюрными когтями. Фаррелл услышал смех Бена и еле понял, что это за звук. Птица Эйффи набирала высоту, как вертолет, но сама мощь ее приближения к ярко светящейся добыче раз за разом отгоняла последнюю тем дальше, чем пуще старалась Эйффи приблизиться к ней. Ни одна ласточка не выписывала еще таких виражей в погоне за комаром, но уголек все ускользал, раскаленный почти до белизны совсем близким неистовым биением крыл. Огромные когти раз за разом впивались в пустоту, слюнявая пасть раз за разом щелкала, а внизу, на земле, Бен едва ли не с жалостью прошептал: -- Вот ведь дура. Именно при этих словах Джулия вцепилась Фарреллу в запястье и сказала: -- Смотри, внизу. Фаррелл посмотрел и увидел, что пока они, разинув рты, следили за птицей Эйффи, грот со всем, что его окружало, обратился в лес где-то на севере Европы, полный древней тьмы и громадных дубов, вязов, ясеней, кленов, уходящий почти за пределы доступной Фарреллу видимости, в снежную пустоту, куда он заглянул только раз и больше старался не смотреть. Здесь нет горизонта. Лес кончается там, где он ей больше не нужен. Неподалеку от места, в котором стояли Фаррелл, Бен и Джулия, горбился под вязом затянутый в красное лучник, накладывая стрелу на тетиву. Когда он выпрямился, Фаррелл увидел, что лицо ему заменяет то же белое ничто, и только на месте глаз пульсирует ничто угольно-красное. Птица Эйффи попыталась увернуться от стрелы, но стрела, танцуя, преследовала ее, описывая те же отчаянные двойные петли, отвесно падая, пока для Эйффи осталась только одна надежда -- прямо в воздухе вернуть себе прежний облик. Она камнем пошла вниз, и стрела, блеснув, вонзилась между ее уже человеческой шеей и плечьми. У Джулии в горле, казалось, разбилось что-то стеклянное, а Бен завопил: "Зия!", словно то было не имя, но благословение войску; Фаррелл же и тут остался верен себе, ибо услышал, как с его губ исступленно срываются обрывки старинной баллады о короле, который хотел научиться летать: И он воспарил над шпилями крыш, И солнце блистало в короне златой, И парил он, как сокол, но ловчий его Сразил Короля каленой стрелой. Эйффи кувыркнулась в воздухе, на мгновение раскорячившись и забившись, перед тем, как выправиться и что-то резко сказать несущейся навстречу земле. Острые ветви откачнулись, пропуская ее со свистом летящую наготу, а земля вздыбилась и покрылась рябью, словно взбитые сливки, и нежно приняла Эйффи в свое всепрощающее зеленое лоно, так что та не успела и охнуть. Уголек, порхая с некоторой ленцой, последовал за ней и истаял, подобно снежинке, еще не достигнув земли. Эйффи мгновенно вскочила на ноги, с пружинистостью боксера, желающего показать, что он всего только поскользнулся, что никакого нокдауна не было. Но движение это явно поглотило остатки дикой энергии, творившей тем вечером небывалых существ и настоящие бури, метавшей молнии, раздиравшей в куски деревья и скалы, врывавшейся в созданное богиней небо и там парившей, как сокол. Теперь она с трудом переставляла спотыкающиеся ноги, способная только на мертворожденные заклинания, сдирающие с земли пригоршни грязи и мечущие их в воздух, так что во все стороны летели песок и камушки. Позади нее медленно -- лениво -- материализовалась из пыльного дождичка Зия, вот так она в давние времена возникла из крови и черного камня. Обретая форму, она продолжала танец, но в этот раз и танец, и сама Зия были иными. -- Ну хватит, -- сказал внутри Фаррелла ее голос, и при этих словах огромный лес пропал, и все они вернулись в памятную Фарреллу неопределенно приятную комнату, окна которой заполняли лишь сумерки в Авиценне да старик и женщина, смеющиеся на уличном углу. Зия мирно сидела в своем уклончивом кресле лицом к Эйффи, глядевшей на нее из середины комнаты, помраченно оправляя вновь вернувшееся на ее тело бархатное платье. Фаррелл, Бен и Джулия бок о бок замерли у запыленных книжных шкафов, а в дальнем углу комнаты Брисеида с опаской сторожила Никласа Боннера. Он стоял, не двигаясь, опустив руки вдоль тела и неотрывно глядя на Зию. Страшная жалость к нему внезапно пронизала Фаррелла, и какое-то время он не мог отвести от юноши глаз. Кем еще мог он быть, как не тем, кто он есть -- одушевленной оболочкой невыносимо растянутой поверх черной дыры? Кем мог он быть, как не тем, кого сотворила когда-то она, еще молодая? -- Хватит, -- снова сказала Зия. Даже сидящая, она все еще танцевала, неспешно выводя ступней узоры, похожие на алхимические уравнения, и движения Эйффи становились все более медленными. Ладони Зии раскрылись, обнаружив горстку отброшенной Эйффи смешанной с песком земли -- покрытые пылью бело-голубые кристаллы в правой руке, красновато-золотые в левой. Она подняла руки и выпустила кристаллы так, что они посыпались на землю. Эйффи завопила, пронзительно и страшно, тем страшнее, что лицо ее сохраняло полную неподвижность. Джулия дернулась к ней, но Бен преградил ей дорогу. Зия улыбалась. Резким движением она метнула в воздух золотые кристаллы, поймав их в левую руку, между тем как бело-голубые каменья плавно оседали ей на правую ладонь. Казалось, что она небрежно играет с кристаллами, не жонглируя, но позволяя им по собственному усмотрению, абы как взвиваться из ее ладоней вверх, подобно дельфинам или языкам пламени. Эйффи наполовину проплыла, наполовину проковыляла несколько шагов в сторону Зии и вновь замерла, словно они вдвоем играли в какую-то игру посреди тротуара. Зия опять запела, однако на этот раз Фаррелл отчетливо различал каждое ее смертельно нежное слово. Гордая сестра, все, во что ты верила -- ложь, Гордая сестра, все, что ты знала, изменило тебе, Для души и для тела твоих ничего не осталось, ишь тень, одна только тень, только тень теперь -- твой единственный друг, Сестра моя, меньшая сестра, тени ждут, они хотят насладиться тобой, уходи же к ним, уходи же к ним, уходи... С каждым повторяемым ею словом кристаллы взвивались вверх, на одно изумрудное мгновение сливаясь и тая точно на уровне Эйффиных глаз и вновь осыпаясь каскадом, такие же невероятные, как охваченный пламенем скрученный водный столб, и ни единый камушек ни разу не опустился не в ту руку. Постепенно вращение их убыстрялось, Фарреллу потребовалось долгое время, чтобы определить момент, в который они вдруг полностью пропадали из виду, ибо стремительность их движения уже не позволяла глазам уловить совершенное их отсутствие в воздухе. Но даже заставив себя осознать, что на пути из ладони в ладонь они пролетают, танцуя, сквозь голову Эйффи, даже тогда он не поверил бы в то, что видел, если бы не выражение ее глаз, которыми только и могла она ныне двигать. А Зия пела: Сила твоя -- лишь тень, но и тень милосердия спасла бы тебя, Все твои знания -- тень, но и тень сочувствия спасла бы тебя, Гордость твоя -- гордость тени, сестра, Но и тень от тени смирения пред богами спасла бы тебя, спасла бы тебя, спасла бы тебя от теней... После каждого неуследимого, невозможного исчезновения
в начало наверх
кристаллы разгорались все ярче, и все уменьшалась в размерах Эйффи, как если бы сияющие крохи вытягивали из нее все, из чего она состоит, лишая ее света, красок и воли. Но она еще испускала звуки, бессловесное насекомое попискиванье, какое способен издать лишь подросток, столкнувшийся лицом к лицу с безучастной вселенной. Кристаллы начали, пролетая, воссоздавать целые картины: мерцающие, но различимые видения лошадей и пляжей, мужчин в доспехах, бьющихся при свете факелов -- нет, это фары автомобиля, они сражаются под тем дурацким шоссе -- коробка с пакетами готового завтрака, коробка, лопающаяся по углам от переполняющих ее загадочных, надписанных от руки баночек и пакетов; автобусы и телереклама; растрепанная школьная тетрадь, полная магических символов и изображенных цветными фломастерами схем. Именно их рисунок в точности повторяла Эйффи, танцуя. Это вся ее жизнь, жизнь Розанны Берри выжигается миг за мигом. Она выгорает, сгорает все. Он понял так ясно, как никогда уже ничего не сумел понять, что каждый образ, который создавали кристаллы, досконально реален и целиком изъят из сознания Эйффи -- вот Никлас Боннер, а вот, наверное, ее мать, вот ребенок, рисующий деревья и, быть может, собаку -- свечение каждой картины было в буквальном смысле слова светом навсегда истребляемых подлинных минут ее жизни. Когда-то вот так же у человека выдирали кишки и швыряли в огонь, чтобы он видел, как сгорает его жизнь. Зашипев, погасла сцена, в которой голые люди сопрягались по-двое, по-трое -- в поле, под рогатой луной, и на смену ей явился Гарт де Монфокон, читающий вслух книжку доктора Сьюсса. Эйффи еще попискивала, вызывая у Фаррелла желание встряхнуть ее. Он громко сказал: -- Не надо. Не надо, Зия, не надо. Он так и не смог потом решить, действительно ли он отвлек внимание Зии, сосредоточенное на Эйффи столь полно, что в определенном смысле только Эйффи и оставалась реальной; впрочем, иллюзиями насчет того, что он так или иначе повлиял на дальнейшую участь девушки, Фаррелл себя никогда не тешил. И все же кружащие кристаллы на миг замедлили бег, Зия чуть приметно повернулась к нему, и в то же мгновение Никлас Боннер сделал последнее, что ему оставалось. Ударом отбросив в сторону Брисеиду, он покрывшим половину комнаты прыжком метнулся к кристаллам -- смеющаяся золотая лягушка, в ту первую ночь сидевшая на карачках средь мамонтовых деревьев -- визжа: "Скорее, милая ведьма, спасай меня, как я тебя спасаю, скорее, скорее!", -- и обезумело колотя по крошечным светлякам, вившимся вокруг Эйффиной головы. Несколько бешеных ударов достались самой Эйффи, пока она, шатаясь, не отступила в сторону, но закричала не она, закричала Зия. Кристаллы вспыхнули так ослепительно, что даже Зия отшатнулась. Фаррелл старался держать глаза открытыми, насколько это было возможным, хотя еще несколько дней после того мир представлялся ему скоплением расплавленных пятнистых теней, на которые больно было смотреть. Все вокруг заиграло красками, сливавшимися в разноцветный мреющий купол, накрывший Никласа Боннера. Фаррелл не слышал, как тот кричит, но ощущал этот крик, пилой вгрызавшийся в кости. Никлас Боннер лупил кулаками по наплывам лазури, по холодным и дымным багровым, по летучим облачкам янтаря, но преуспел не больше, чем если бы он был еще одним беззвучным образом, испепеляемым вместе со всей остальной памятью Эйффи. Купол плотнел, и в конце концов Никлас упал, попытался подняться, затем резко перевернулся и скорчился, будто зародыш, подтянув колени к груди и прикрыв сложенными руками голову -- светлые, словно молния, глаза его остались распахнутыми, как у покойника, и обмякшие губы снова и снова повторяли одно только слово: матушка. Зия поднялась над креслом, словно светило. Ни движения, ни дыхания, ни мускульных усилий -- только медленное, безмерное восхождение, свободное от всего, что смертно. Фаррелл старался смотреть прямо на нее, чтобы увидеть, наконец, какова же она на самом деле, но понял, что любое чудовище показалось бы ему более постижимым, а черный камень -- более человечным. То, что откликнулось на отчаянный призыв ее сына, явилось, как форма, которую чувства Фаррелла были не способны вместить, и свет, которого дух его оказался не в состоянии вынести. Вот почему не стоит и помышлять о том, чтобы увидеть богов нагими. Он перевел взгляд на Бена и Джулию, и Джулия ответила ему взглядом, но Бена он рядом не обнаружил -- Бен двигался к свету и ушел уже далеко. Вечность потребовалась Зие на то, чтобы достичь хрустального купола, но вечность ко времени отношения не имеет. И сколько бы не продлилось на деле ее путешествие, она была уже близ него, пока заезженное, возмутившееся зрение Фаррелла еще уверяло его, будто Зия пересекает комнату; она уже протянула руки и начала выговаривать слово, которое, как знал Фаррелл, могло быть лишь истинным именем Никласа Боннера. Купол ждал Зию, меняя свечение под стать ее свету, но становясь за летящими пламенными язычками все более толстостенным и мутным, почти уже скрывшим Никласа Боннера. И Зия вцепилась в него. Вернее сказать, сцепилась с ним, ибо руки Зии прошли сквозь хрустальный огонь и скрылись внутри купола -- как далеко она от нас, как далеко проникла туда, и которая теперь она, которая? На миг Зия и купол слились -- единое слепящее безмолвие, подобно звезде, бесконечно пожирающее себя самое. Бен, подобравшийся к ним так близко, как позволило его тело, что-то кричал на языке, которого Фаррелл ни разу не слышал. Где-то рядом мелькнула Эйффи с откинутой назад головой и беспорядочно машущими костлявыми руками. Пыталась ли она всего лишь сохранить равновесие или сплетала, пока Зия о ней не думает, последнее ответное заклинание, или ее усилия были направлены на нечто, лежавшее между вторым и первым -- Фаррелл и после решить не мог. Так или иначе, Джулия схватила ее и держала крепко, ни на что не оставив надежд. А в следующий миг Зия вернулась в знакомом им облике -- с пустыми руками и со ртом, разинутым, чтобы испустить вопль безнадежной боли, который наверняка своротил бы настоящие звезды с их неизменных путей и стряхнул бы богов с небес, заставив их посыпаться вниз, подобно ударившимся в бегство тараканам. Но Зия не закричала, и у Фаррелла перехватило дыхание от страшной несправедливости этого самоограничения. Купол исчез. В отличие от всякой иной картины из тех, что создавали кристаллы, за этой не последовало новых ярких видений. Он просто исчез, осталась старая женщина, почти невесомо оседавшая на пол, что был не крепче ее, и окна, теперь уверявшие, будто время совсем еще раннее, до сумерек далеко, гораздо дальше, чем было. Бен поднял Зию и отнес ее в кресло, и кресло изменило форму, не дав ей снова упасть. Он продолжал говорить с ней на чужом языке, звучавшем, как шторм, прилагающий массу усилий, чтобы стать нежным и ласковым. Глаза Зии оставались закрытыми, но в смешке ее прозвучало всегдашнее ласковое коварство. -- Мой драгоценнейший Бен, -- сказала она, -- лучший Бен на свете, верь мне или не верь, ты единственное человеческое существо, хотя бы настолько освоившее мой язык. Говори на нем иногда, сам с собой, в память обо мне. Бен прижал ее пальцы к своим губам и что-то прошептал сквозь них. -- Но что же случилось с Никласом Боннером? -- спросил Фаррелл. -- После того, что он пытался сделать, после всего, что он натворил, ты все равно сражалась за него с куполом, с этими кристаллами. Так и не открыв глаз, Зия ответила: -- Да, с кристаллами времени. Я сделала глупость. Я собиралась наказать эту девочку так, как наказываем мы, как обязаны мы наказывать подобную гордыню. Я собиралась лишить ее всех воспоминаний, кроме воспоминания о том, что она оскорбила богов и осуждена на вечное покаяние. Она все же взглянула на Фаррелла, и он еще раз увидел огромную каменную женщину с головою собаки, а Зия улыбнулась и чуть заметно кивнула. -- Но я не властна приказывать времени, -- сказала она, -- я способна лишь немного его раздразнить. Время -- враг всем, а богам в особенности. Мой сын оказался у него на пути, вот и все, как ребенок, выбежавший за мячом под колеса машины. И добавить к этому, в сущности, нечего. -- Но ведь ты пошла за ним, -- настаивал Фаррелл. -- Ты пыталась вернуть его, ты тоже встала у времени на пути. Она прислонилась головою к руке Бена, позволив набрякшим глазам снова закрыться, и ответила голосом, слишком усталым даже для досадливой интонации: -- И попала за мое тщеславие под колеса. Как только он коснулся кристаллов, никаких надежд для него не осталось. Но он был моим сыном и решать, как с ним поступить, вправе была только я, а то, что случилось между нами, никого, кроме нас, не касается. Поэтому я сделала, что могла, но больше он уже никогда не вернется. Время, наконец, завладело им. Фаррелл смотрел на окна и видел, как они исчезают, и как начинает шевелиться за ними знакомая белая пустота. -- Вам пора уходить, -- сказала Зия, -- все вам, и побыстрее. Я продержу дорогу открытой, сколько смогу. Бен откликнулся: -- Зия, я не пойду. Она ответила ему на том, другом языке, и Бен, отвернувшись, вперился взглядом в исчезающие стены. Зия повернула голову, чтобы отыскать в тускнеющем свете Джулию. -- Ты очень отважна и милосердна, -- сказала она. -- Каннон всегда будет приходить к тебе в минуту нужды. Эйффи мирно стояла, еще удерживаемая Джулией, в глазах ее воцарился жуткий покой, она лишь немного хмурилась, словно озадаченная бессмысленным вопросом. Только рот ее чуть подрагивал, подобно леске с наживкой, взятой и уносимой кем-то слишком тяжелым для нее и неукротимым. -- Я не хочу ее помощи, -- ответила Джулия. -- Ни ее, ни других богов. Я их ненавижу. Зия кивнула -- серьезно и, пожалуй, одобрительно. -- Конечно, это только разумно. Мы жуткая публика, нет в нас ни честности, ни чести, ни чувства соразмерности. Как же тебе нас не ненавидеть? -- настал черед Джулии отвести глаза, и Зия насмешливо хмыкнула, мгновенно помолодев. -- Но нам присуще обаяние и с большинством из нас очень приятно бывает потанцевать. Джулия ничего не ответила. -- А порою мы исполняем желания, которых люди за собой и не чают, -- продолжала старуха. Она сняла с пальца кольцо и протянула его Фарреллу. Кольцо, походившее цветом на только что выпеченный хлеб, было из золота, отлитого в виде толстой, мягкой, сонно свернувшейся змеи с едва намеченной женской грудью. Единственный оставшийся снаружи глаз был продолговат и пуст -- надрез, открывающийся во тьму, никогда еще не виданную Фарреллом. -- Оно не волшебное, -- сказала Зия, -- и никакими полезными свойствами не обладает. Сделать оно ничего не способно -- только напоминать тебе обо мне. -- Спасибо, -- сказал Фаррелл. Он осторожно надел золотую змею на палец, кольцо подошло -- лучше и быть нельзя. Зия вновь обратилась к Бену на своем языке, но он остался стоять к ней спиной. Тогда она кивнула Эйффи, споткнувшейся, едва Джулия отпустила ее, но затем послушно шагнувшей вперед. Зия взяла в ладони пустое, лишенное черт лицо. -- Ну что же, давай посмотрим, -- сказала она. -- Ты с моим сыном злоумышляла против меня, ты дважды пыталась меня уничтожить, и на второй раз возмечтала похитить мое бессмертие,
в начало наверх
а это, если вдуматься, пожалуй, наихудший вид святотатства. В добавление к этому, ты попусту тратила твой невеликий, но чудный дар на глупые пакости. Ты повинна в смерти одного человека, и в безумии другого, в которого ты вселила чужую душу; ты нанесла еще горший вред, о котором даже не ведаешь, людям, коих ты ради своей гордыни, ради забавы, ради мести таскала взад и вперед по времени . А от меня ожидают, что я прощу тебя лишь по одной причине -- дабы порадовать подругу, считающую, что если она расскажет мне, как она ненавидит богов, то и получится убедительное ходатайство с ее стороны. Она опять рассмеялась -- негромко, поистине неспособная совладать со смешливостью, приличной одним только смертным. -- До чего же я в самом деле дошла, если таково последнее из деяний, совершаемых мной в этом мире. К ноге Фаррелла прижалась дрожащая Брисеида. Обернувшись, он увидел, что угла, в котором пряталась собака, больше не существует. Дверь оставалась еще различимой, но снаружи к ней подбирался белый распад. И все больше и больше казалось, что голос Зии исходит из такой же пустоты. -- Дом разваливается, вам здесь нечего делать. Я не смогу защитить вас -- если вы умрете, то умрете по-настоящему. Уходите же, уходите сию минуту. Джулия попыталась что-то сказать, но Зия ей не позволила. -- Девочка остается со мной, я сделаю для нее, что смогу. Чего вы дожидаетесь, прощальных поцелуев? Я покончила со "здравствуй" и "прощай", покончила с этим местом, покончила с вами. Подите прочь из моего дома! Каждый из них хотя бы раз да оглянулся. Джулия говорила потом, что слышала, как Зия произнесла имя Бена, но к тому времени, когда сам Фаррелл добрался до дверного проема, он едва мог различить и Эйффи в этой комнате, где даже тьма и та себя почти исчерпала. Он еще увидел, как поблескивают на стене две стальные гравюры и глупо подумал: ох, вот кого жаль, они так нравились ей. А через миг он уже спешил, оступаясь, за Беном и Джулией по коридору, таявшему быстрее, чем им удавалось бежать, сознавая, уверенно и равнодушно, что им нипочем не найти пути за время, которое у них осталось. Они и не нашли бы его, но их вела Брисеида. Они бежали, стараясь не отставать от ее помахивающего серого хвоста, громко перекликаясь, чтобы не потерять друг друга; и хотя собака мчалась вперед с неправдоподобной уверенностью, ей то и дело приходилось петлять и петлять, ибо безмолвный ветер забвения вырывал из под ее лап этажи и лестничные пролеты. Один раз Джулия удержала Фаррелла, шагнувшего в полную пустоту, и один раз, на крутом спуске ему пришлось нести на руках Бена. Свернувшаяся колечком змея мерцала у него на пальце, испуская подобие собственного света, но помощи Фаррелл, тыкавший ею в клубящееся со всех сторон забвение и постанывавший: "Изыди, рассыпься и дай нам жить", -- решительно никакой не дождался. О, Зия, не забывай о нас еще хотя бы мгновение, еще ненадолго сохрани нас в себе. Под конец, они бежали поодиночке, не перекликиваясь больше, утратив друг друга в такой полноте, словно каждый и вправду покинул сей мир. Да и как нам надежно узнать, где мы? Сможем ли мы узнать? Сколько они ни обсуждали потом происшедшее, им так и не удалось точно определить то место, в котором они перешли из истинного дома Зии в, другой, хорошо им знакомый. Но ко времени, когда они осознали, что подобно ныряльщикам прорвались, наконец, сквозь прихожую, кухню, гостиную, они уже вылетели на дорожку у дома и, задыхаясь и плача, попадали на сырую траву. Там они и сидели -- долго, сбившись в маленькую кучку, приникнув друг к другу -- под равнодушно любопытными взглядами соседей, выходивших из домов, чтобы понежиться в теплых сумерках после устроенной Эйффи бури. Первым, кто встал и повернулся к старому дому с исчезнувшей дверью и с крышей, похожей на наблюдательный пост, была Джулия. Фаррелл прекрасно понимал, что не видимый дом распадался вокруг них, понимал он и то, как глупо ожидать, чтобы кирпичи закипели и вздыбились деревянные балки, и кровля содрогнулась от скорби по борениям и страстям, совершившимся так далеко от них. И все же он осознал внезапно, что злится на этот дом -- смешно и зряшно -- как никогда не злился на Эйффи или Никласа Боннера. -- Какой нынче день? -- неуверенно спросил он, но никто ему не ответил, ибо каждый неотрывно смотрел на дом, упрямо ожидая, когда же тот поникнет хотя бы немного, впав в тусклую заурядность, теперь, когда богиня больше в нем не живет. Last-modified: Fri, 16-Jan-98 07:00:35 GMT

ВВерх