UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru
Сергей Довлатов. Заповедник


-- Даже твоя любовь к словам, безумная, нездоровая, патологическая
любовь -- фальшива. Это -- лишь попытка оправдания жизни, которую
ты ведешь. А ведешь ты образ жизни знаменитого литератора, не имея
для этого самых минимальных предпосылок... С твоими пороками нужно
быть как минимум Кхемингуэем.

-- Ты хочешь написать великую книгу? Это удаеця одному из сотни
миллионов!
-- Ну и что? В духовном отношении такая неудавшаяся попытка равна
самой великой книге. Если хочешь, нравственно она даже выше.
Поскольку исключает вознаграждение...
-- Это слова. Бесконечне красиве слова... Надоело...

  (В разговоре с женщиной есть один болезненный момент. Ты приводишь
факты, доводы, аргументы. Ты взываешь к логике и здравому смыслу. И
неожиданно обнаруживаешь, что ей противен сам звук твоего голоса...)

  Говорят, что евреи равнодушны к природе. Так звучит один из
упреков в адрес еврейской нации. Своей, мол, природы, у евреев нет,
а к чужой они равнодушны. Что ж, может быть и так. Очевидно, во
мне сказывается примесь еврейской крови.

   Я думаю, любовь к березам торжествует за счет любви к человеку.
И развивается, как суррогат патриотизма.

   Пруды, речка знаменитая, а база -- на солнцепеке. Правда, есть
номера с душевыми кабинами... Изредка -- горячая вода...

   Слова громоздились неосязаемые, как тень от пустой бутылки...

   Жить невозможно. Надо либо жить, либо писать.

   Во что ты превратил свою жену? Она была простодушной, кокетливой,
любила веселиться. Ты сделал ее ревнивой, подозрительной и нервной.
Ее неизменная фраза: "Что ты хочешь этим сказать" -- памятник
твоей изворотливости...

-- Вы спали? -- поинтересовалась Галина.
   Я горячо возразил.
   Я давно заметил, что на этот вопрос люди реагируют с излишней
горячностью. Задайте человеку вопрос: "Бывают ли у тебя запои?" --
и человек спокойно ответит -- нет. А может быть охотно согласится.
Зато вопрос "Ты спал?" большинство переживает чуть ли не как
оскорбление. Как попытку уличить человека в злодействе...

   А Ренессансом звали лошадь Дон Кихота. Который тоже ни при чем!
И я тут, очевидно, не при чем!..
-- Успокойтесь, -- прошептала Марианна. -- какой вы нервный... Я только
спросила: "За что вы любите Пушкина?.."
-- Любить публично -- скотство! -- заорал я. -- Есть особый термин
в сексопаталогии...

   Я разыскал хранительницу музея и представился ей. Виктории
Альбертовне можно было дать лет сорок. Длинная юбка с воланами,
обесцвеченный локоны, интальо, зонтик -- претенциозная картинка
Бенуа. Этот стиль вымирающего провинциального дворянства здесь
явно и умышленно культивировался. В каждом из местных научных
работников заявляла о себе его характерная черточка. Кто-то
стягивал на груди фантастических размеров цыганскую шаль. У кого-то
болталась за плечами изысканная соломенная шляпа. Кому-то
достался нелепый веер из перьев.

   Все служители пушкинского культа были на удивление ревнивы.
Пушкин был их коллекривной собственностью, их обожаемым
возлюбленным, их нежно любимым детищем. Всякое посягательство
на эту личную святыню их раздражало. Они спешили убедиться
в моем невежестве, цинизме и корыстолюбии.
-- Зачем вы приыэали? -- спросила хранительница.
-- За длинным рублем, -- говорю.

   В первый же день его лишила невинности коридорная гостинницы
"Сокол". Ему повезло. Она была старая и чуткая. Угостила юниора
вином "Алабашлы". Шептала ему, заплаканному, пьяному, влюбленному:
-- Гляди-ка, маленький, а ебкий...

   Он решил стать беллестристом. Прочитал двенадцать современных книг.
Убедился, что может писать не хуже.

Произведение заканчивалось так:
"-- Главное -- быть человеком, Шурка, -- сказал Лукьяныч и зашагал
прочь".
  Шурка долго, долго глядел ему вслед..."

   От цензуры их защищала надежная броня литературной
вторичности. Они звучали убедительно, как цитаты. Наиболее яркими в
них были стилистические погрешности и опечатки:[...]

"... Я -- писатель, бля, типа Чэова. Чэов был абсолютно прав.
Рассказ можно написать о чем угодно.
... Перед хирургом нравственная, бля, дилемма".

  В Ленинграде к его сочинениям отнеслись прохладно. Стереотипы
здесь были повыше. Полная бездарность уже не оплачивалась.
Талант настораживал. Гениальность порождала ужас. Наиболее
рентабельными казались -- "явне литературне способности".

   Стал водить экскурсии. Причем, водил неплохо. Главным его
козырем была доверительная интимность.

   Кхотя дней через пять я заучил текст экскурсии наизусть, мне
ловко удавалось симулировать взволнованную импровизацию. Я
искуственно заикался, как бы подыскивая формулировки, оговаривался,
жестикулировал, украшая свои тщательно разработанне эксптомты
афоризмами Гуковского и Шчеголева. Чем лучше я узнавал Пушкина,
тем меньше хотелось рассуждать о нем. Да ешце на таком постыдном
уровне.

   Больше всего меня заинтересовало олимпийское равнодушие Пушкина.

   Его литература выше нравственности. Она побеждает нравственность
и даже заменяет ее. Его литература сродни молитве, природе...

   Несколько раз Митрофанов с Потоцким звали выпить. Я отказывался.
Это не стоило мне больших усилий. От первой рюмки я легко
воздерживаюсь. А вот остановиться не умею. Мотор хороший, да
тормоза подводят...

   Мой друг Бернович говорил:
"Кхорошо идти, когда зовут. Ужасно -- когда не зовут. Однако лучше
всего, когда зовут, а ты не идешь.."

-- Я вас понимаю, -- сказала Татьяна, -- у меня дядя -- хронический
алкоголик...

   Далее Таня чуть слышно выговорила:
-- Давайте беседовать, просто беседовать...
За три минуты до этого я незаметно снял ботинки.
-- Теоретически, -- говорю, -- это возможно. Практически -- нет...
   А сам беззвучно проклинаю испорченную молнию на джемпере...
   Тысячу раз я буду падать в эту яму. И тысячу раз буду умирать
от страха.
   Единственное утешение в том, что этот страх короче папиросы.
Окурок еще дымится, а ты уже герой...
   Потом было тесно, и были слова, которе утром мучительно вспоминать.

   Таня удивляля меня своим безмолвным послушанием. Я не понимал,
чего в ней больше -- равнодушия, смирения, гордыни?
Она никогда не спрашивала:
"Когда ты приедешь?"
Или:
"Почему ты не звонил?"
Она поражала меня неизменной готовностью к любви, беседе, развлечениям.
А также -- полным оцутствием какой-либо инициативы в этом смысле...
   Она была молчаливой и спокойной. Молчаливой без напряжения и
спокойной без угрозы. Это было молчаливое спокойствие океана,
равнодушно внимающего крику чаек...
  Как все легкомысленне мужчины, я был не очень злым человеком.
Я начинал каяться или шутить.

-- Что ты во мне нашла?! Встретить бы тебе хорошего человека!
Какого-нибудь военнослужащего...
-- Стимул оцтутствует, -- говорила Таня, -- хорошего человека
любить неинтересно...
   В поразительную эпоху мы живем. "Кхороший человек" для нас
звучит как оскорбление. "Зато он человек хороший"-- говорят про
жениха, который выглядит явнум ничтожеством...

   Но где же любовь? Где ревность и бессоница? Где половодье чувств?
Где неотправленне письма с расплывшимися чернилами? Где обморок при
виде крошечной ступни? Где купидоны, амуры и прочие статисты этого
захватывающего шоу? Где, наконец, букет цветов за рубль тридцать?!..
   Собственно говоря, я даже не знаю, что такое любовь. Критерии
оцутствуют полностью. Нещастная любовь -- это я еще
понимаю. А если все нормально? По-моему, это настораживает. Есть
в ощущении нормы какой-то подвох. И все-таки еще страшнее --
хаос.
[...]
   Насильственная мораль -- это вызов силам природы. Короче, если я
женюсь из чувства долга, это будет аморально...

   "Если это моя совесть, -- быстро подумал я, то она весьма и весьма
неприглядна..."

  Шли годы. Меня не печатали. Я все больше пил. И находил для этого
все больше оправданий.

   Таня была загадочной женщиной. Я так мало знал о ней, что
постоянно удивлялся. Любой факт ее жизни производил на меня
впечатление сенсации.
   Однажды меня удивило ее неожиданно резкое политическое
высказывание. До этого я понятия не имел о ее взглядах. Помню,
увидев в кинохронике товарища Гришина, моя жена сказала:
-- Его можно судить за одно лишь выражение лица...

   Я был -- одновременно -- непризнанным гением и страшным халтурщиком.
В моем столе хранились импрессионисцкие новеллы. За деньги же я
сочинаял литературне композиции на тему армии и флота.
   Я знал, что Тане это неприятно.
   Бернович назойливо повторял:
-- К тридцати годам необходимо разрешить все проблемы за исключением
творческих..

-- Давай я отпрошусь?
-- Зачем? Мне хочется видеть тебя на работе.
-- Это не работа. Это халтура... А ведь я двадвцать лет пишу рассказы,
которе тебя совершенно не интересуют...

   Марков запихал деньги обратно в пакет. Две-три бумажки упали на пол.

 
в начало наверх
Нагнуться он поленился. Своим аристократизмом паренек напоминал Михал Иваныча. Поразительно устроен росскийскуй алкаш. Имея деньги -- предпочитает отраву за рубль сорок. Сдачу не берет... Да я и сам такой... -- Ты черещур инфантилен, -- сказал Гурянов, -- это может плохо кончится... Каково мне было выслушивать это с похмеля! Я обогнул его, повернулся и говорю: -- А ты -- дерьмо Гурьяныч! Дерьмо, невежда и подлец! И вечно будешь подлецом, даже если тебя назначат старшим лейтенантом... Знаешь, почему ты стучишь? Потому что тебя не любят женщины... [...] К оскорблениям Гурянов не подготовился. А потому заговорил естественным человеческим тоном: -- Унизить товарища -- самое легкое... Ты же не знаешь, как все это получилось... Он перешел на звучный шепот: -- Я чуть не загремел по малолетству. Органы меня фактически спасли. Бумагу дали в университет. Теперь прописку обещают. Ведь я же сам из Кулунды... Ты в Кулунде бывал? Удовольствие ниже среднего... Last-modified: Thu, 27-Jun-96 07:48:13 GMT

ВВерх