UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru
Урсула Ле Гуин. Апрель в Париже


----------------------------------------------------------- -->
Перевела с английского  Нора Галь.

Профессор  Барри  Пенниуизер  сидел  за  своим  столом в холодной
сумрачной  мансарде  и  не  сводил  глаз  с  лежащей  на столе книги и
хлебной  корки.  Хлеб  -  его  неизменный  обед, книга - труд всей его
жизни.  И  то  и  другое слишком сухо. Доктор Пенниуизер вздохнул, его
пробрала  дрожь. В нижнем этаже этого старого дома  апартаменты весьма
изысканные,  однако  же  первого  апреля,  какова  бы  ни была погода,
отопление  выключается;  сегодня  второе  апреля,  а  на  улице  дождь
пополам  со снегом. Приподняв голову, доктор Пенниуизер мог бы увидеть
из   окна   две   квадратные   башни   Собора  Парижской  Богоматери -
неотчетливые  в  сумерках, они взмывают в небо совсем близко, и кажет-
ся,  до  них можно достать рукой.
Огромные  башни  утопали  во  тьме.  Доктор  Пенниуизер  утопал в
унынии.  С отвращением смотрел он на свою книгу. Она завоевала ему год
в  Париже.  Напечатайтесь  или пропадите, сказал декан, и он напечатал
эту   книгу  и  в  награду  получил  годичный  отпуск  без  сохранения
жалованья.  Мансонскому  колледжу  не под силу платить преподавателям,
когда они не преподают. И вот на свои скудные сбережения он вернулся в
Париж  и  снова,  как  в  студенческие годы, поселился в мансарде ради
того,  чтобы  читать  в  Национальной библиотеке рукописи пятнадцатого
века и любоваться цветущими каштанами вдоль широких улиц. Но ничего не
выходит.  Ему  уже  сорок,  слишком  он стар для одинокой студенческой
мансарды.  Под  мокрым  снегом погибнут, не успев распуститься, бутоны
каштанов.  И  опостылела  ему  его  работа. Какое дело до его теории -
"теории  Пенниуизера"  -  о  загадочном исчезновении в 1463 году поэта
Франсуа  Вийона?  Всем  наплевать.  Ведь  в  конце  концов  его теория
касательно  бедняги  Вийона,  величайшего  школяра  и преступника всех
времен,  -  только  теория,  доказать  ее через пропасть пяти столетий
невозможно. Ничего не докажешь. Да и что за важность, умер ли Вийон на
Монфоконской виселице, или (как думает Пенниуизер) в Лионском борделе
на  пути  в  Италию?  Всем  наплевать. Никому больше не дорог Вийон. И
доктор  Пенниуизер  тоже  никому  не  дорог,  даже  и  самому  доктору
Пенниуизеру. За что ему себя любить? Нелюдимый холостяк, ученый сухарь
на   грошовом   жалованье,   одиноко   торчит  в  нетопленой  мансарде
обветшалого дома и пытается накропать еще одну неудобочитаемую книгу.
- Витаю в облаках, - сказал он вслух, опять вздохнул, и опять его
пробрала дрожь.
Он  поднялся,  сдернул  с кровати одеяло, закутался в него и, вот
так  неуклюже  замотанный,  снова  подсел к столу и попытался закурить
дешевую  сигарету.  Зажигалка  щелкнула вхолостую. Опять он со вздохом
поднялся,  достал  жестянку с вонючим французским бензином, сел, снова
завернулся  в  свой  кокон  и  щелкнул  зажигалкой.  Оказалось, немало
бензина  он  расплескал.  Зажигалка  вспыхнула  -  и доктор Пенниуизер
тоже вспыхнул, от кистей рук и до пят.
-  Проклятие!  -  вскрикнул  он, когда по пальцам побежали язычки
голубого   пламени,   вскочил,   неистово   замахал   руками,   и  все
чертыхался,  и яростно негодовал на судьбу. Всегда все идет наперекос.
А  чего  ради  он  старается?  Было  2  апреля  1961  года, 8 ч. 12 м.
вечера.

В  холодной комнате с высоким потолком сгорбился у стола человек.
За  окном,  позади  него, маячили в весенних сумерках квадратные башни
Собора  Парижской  Богоматери.  Перед ним на столе лежали кусок сыра и
громадная  рукописная  книга  в переплете с железными застежками. Кни-
га называлась (по латыни): "О главенстве стихии Огня над прочими тремя
стихиями".   Автор  смотрел  на  нее  с  отвращением.  Неподалеку,  на
железной  печурке,  медленно  закипало  что-то  в небольшом перегонном
аппарате.  Жеан  Ленуар то и дело машинально пододвигал свой стул чуть
поближе  к  печурке,  пытаясь  согреться,  но мысли его поглощены были
задачами куда более важными.
-  Проклятие!  -  сказал  он  наконец  на французском языке эпохи
позднего  средневековья,  захлопнул  книгу  и  поднялся.  Что если его
теория  неверна?  Что если первоэлемент, главенствующая стихия - вода?
Как  возможно  доказать  подобные  мысли? Должен же существовать некий
путь... некий метод... чтобы можно было увериться твердо, бесповоротно
хотя бы в одной истине! Но каждая истина влечет за собою другие, такая
чудовищная  путаница,  и  все  великие  умы прошлого противоречат друг
другу,  да и все равно никто не станет читать его книгу, даже эти жал-
кие  ученые  сухари  в  Сорбонне.  Они  сразу чуют ересь. Чего ради он
старается? Чего стоит его жизнь, прожитая в нищете и одиночестве, если
он  так  ничего  и не узнал, а только путался в догадках и теориях? Он
яростно шагал по мансарде из угла в угол и вдруг застыл на месте...
-  Хорошо  же!  -  сказал  он Судьбе. - Прекрасно! Ты не дала мне
ничего, так я сам возьму то, чего хочу!
Он  подошел к кипе книг - книги повсюду штабелями громоздились на
полу,  -  выхватил из-под низу толстый том и принялся изучать какую-то
одну  страницу.  Потом  все  с  тем  же  застывшим  на лице выражением
мятежного  вызова  приступил к приготовлениям: сера, серебро, мел... В
комнате  у  него было пыльно и захламлено, однако на небольшом рабочем
столе  порядок  безукоризненный,  все колбы и реторты под рукой. И вот
все готово. Он чуть помедлил.
-  Это нелепо, - пробормотал он и глянул в окно, туда, где теперь
еле  угадывались  во  тьме  две  квадратные  башни.  Под  окном прошел
стражник,  громко  выкрикнул  время  -  восемь  часов, вечер холодный,
ясный.  Тишина  такая,  что  слышно,  как  плещет в берегах Сена. Жеан
Ленуар  пожал плечами, нахмурился, взял кусок мела и начертил на полу,
подле  стола,  аккуратную  пентаграмму,  затем взял книгу и отчетливо,
хоть и несмело, начал читать вслух:
 - Haere, haere, audi me...  (Внемли и повинуйся (лат.))
Заклинание  -  такое  длинное и почти сплошь - бессмыслица. Голос
Ленуара  звучал  все  тише.  Стало  скучно  и  как-то неловко. Наскоро
пробормотал  он  заключительные  слова,  закрыл  книгу - и шарахнулся,
привалился  спиной  к  двери  и ошеломленно, во все глаза уставился на
непонятное   явление:   внутри  пентаграммы  возник  кто-то  огромный,
бесформенный,   освещенный  только  голубым  мерцанием,  исходящим  от
огненных лап, которыми он неистово размахивал.

Барри  Пенниуизер наконец опомнился и погасил огонь, сунув руки в
складки  одеяла,  которым  был  обмотан.  Он  даже  не  очень обжегся,
только  отчасти  утратил  душевное  равновесие и опять подсел к столу.
Поглядел  на  свою книгу. Глаза у него стали круглые. Перед ним лежала
уже  не  тощая  книжка  в  серой обложке под названием "Последние годы
Вийона,  исследование  различных  возможностей".  Нет, это был тяжелый
том  в  коричневом  переплете,  и  назывался  он  "Incantatoria Magna"
(Великие  заклятия  (лат.)).  У него на столе? Бесценная рукопись 1407
года? Да ведь единственный список ее, который пощадило время, хранится
в Милане, в Амброзиевской библиотеке? Пенниуизер медленно обернулся. И
медленно  раскрыл  рот  от изумления. Обвел взглядом железную печурку,
рабочий  стол,  уставленный  ретортами  и пробирками, неправдоподобные
тома  в  кожаных  переплетах  -  они громоздились на полу, десятка три
солидных  кип,  -  окно,  дверь.  Знакомое  окно, знакомая дверь. Но у
двери  съежился  на  полу кто-то маленький, бесформенный, черный, и от
этого существа исходил сухой частый треск, точно от погремушки.
Барри  Пенниуизер  не  отличался  особой  храбростью,  но  он был
человек  рассудительный.  Он подумал, что сошел с ума, и потому сказал
совершенно спокойно:
 - Вы кто, дьявол?
Существо содрогнулось и продолжало стучать зубами.
Профессор мельком глянул туда, где высился неразличимый в темноте
собор, и для пробы перекрестился.
Тут  непонятное  существо  вздрогнуло, но не отпрянуло. Потом еле
слышно  что-то  сказало, оно отлично говорило по-английски... нет, оно
отлично  говорило  по-французски... нет, оно довольно странно говорило
по-французски.
 - Значит, вы есть господь бог, - сказало оно.
 Барри встал и попытался его рассмотреть.
 - Кто вы такой? -- властно спросил он.
  Существо   подняло  голову  -  лицо  оказалось  самое  обыкновенное,
человеческое - и кротко ответило:
 - Как вы попали в мою комнату?
  Короткое  молчание. Ленуар поднялся с колен, выпрямился во весь свой
невеликий росточек - пять футов и два дюйма.
  - Эта комната моя, - сказал он наконец с ударением, хотя и вполне
вежливо.
Барри обвел взглядом книги  и  колбы. Еще минута прошла в молчании.
 - Тогда как же я сюда попал?
 - Я перенес вас сюда.
 - Вы маг?
  Ленуар с гордостью кивнул. Он весь преобразился.
  - Да, я маг,- промолвил он.- Да, я перенес вас сюда. Если Природе не
угодно  открыть  мне  знания,  так а могу покорить ее, Природу, я могу
сотворить  чудо!  Тогда  к  дьяволу  науку!  Я  был  ученым...  с меня
довольно!  -  Он устремил на Барри пылающий взор.- Меня называют глуп-
цом,  еретиком,  что ж, клянусь богом, я и того хуже! Я колдун, доктор
черной  магии.  Я  -  Жеан,  чья  фамилия  означает  -  Черный!  Магия
действует,  так? Стало быть, наука - пустая трата времени. Ха! - фырк-
нул он, но по лицу совсем не видно было, чтобы он торжествовал.- Лучше
бы  она  не  подействовала,-  сказал  он, тише и зашагал взад и вперед
между кипами книг.
  - Я тоже предпочел бы, чтобы ваша магия не подействовала,- отозвался
гость.
  -  Кто вы такой? - Ленуар вскинул голову и с вызовом поглядел в лицо
Барри, хотя тот был на голову выше.
 - Меня зовут Барри Пенниуизер.
  Я профессор, преподаю французский язык в Мансоновском колледже, штат
Индиана,   прoвожу   отпуск  в  Париже  -  продолжаю  изучать  позднее
французское  средневеко...-  Он  запнулся.  Вдруг  он  понял,  что  за
произношение у Ленуара и почему он не Жан, а Жеан.- Какой сейчас год?.
Какой  век?  Прошу  вас,  доктор  Ленуар...-  Лицо  у  француза  стало
растерянным.  Слова  не только звучат по-иному, изменилось, кажется, и
самое их значение. - Кто правит вашей страной?! - закричал Барри.
  Ленуар  пожал плечами - истинно французский жест (есть вещи, которые
не меняются).
  -  Королем  сейчас  Людовик,  -  сказал  он, - Людовик Одиннадцатый.
Гнусный старый паук.
  Несколько  минут  они  стояли неподвижно, точно вырезанные из дерева
индейцы у дверей табачной лавки, и в упор смотрели друг на друга.
  Ленуар заговорил первый:
  - Так значит вы человек?
  -  Да. Послушайте, Ленуар, по-моему, вы... ваши заклинания... должно
быть, вы что-то напутали.
  - Очевидно, - сказал алхимик. - А вы француз?
  - Нет.
  - Англичанин? - Глаза Ленуара гневно вспыхнули. Проклятый британец!
  - Нет. Нет, я из Америки. Я из.. вашего будущего. Из двадцатого века
от  рождества  Христова. - Барри покраснел. Это прозвучало преглупо, а
он  был  человек  скромный.  Но он знал: ничего ему не мерещится. Он у
себя  в  комнате,  но сейчас она совсем другая. Эти стены не простояли
пяти  веков.  Здесь  не  стирают  пыль,  но  все новое. И том Альберта
Великого  в  кипе  у  его  колен  -  новехонький,  в мягком, ничуть не
высохшем  переплете из телячьей кожи, и ничуть не потускнело тисненое
золотом  название.  И  стоит  перед  ним  Ленуар  -  не в костюме, а в
каком-то черном балахоне, человек явно у себя дома...
  - Пожалуйста, присядьте, сударь,- говорил меж тем Ленуар. М прибавил
с  изысканной,  хотя  и  рассеянной  учтивостью ученого, у которого за
душой ни гроша: - Должно быть, вы утомлены путешествием? Не окажете ли
мне честь разделить со мною ужин? У меня есть хлеб и сыр.
  Они  сидели за столом и жевали хлеб с сыром. Сперва Ленуар попытался
объяснить, почему он решился прибегнуть к черной магии.
  -  Мне  все опостылело, - сказал он. - Опостылело! Я работал не щадя
себя,  в  уединении,  с  двадцати  лет, а чего ради? Ради знания. Дабы
познать иные тайны природы. Но познать их не дано.
  Он  с  маху  на  полдюйма  вонзил  нож  в  доску  стола,  Барри даже
подскочил.  Ленуар  маленький,  щупленький,  но,  видно,  нрав  у него
пылкий.  И лицо прекрасное - хоть и очень бледное, худое, но столько в
нем  ума,  живости,  одухотворенности.  Пенниуизеру  вспомнилось  лицо

 
в начало наверх
прославленного атомного физика, чьи фотографии появлялись в газетных полосах вплоть до 1953 года. Наверное, из-за этого сходства у него вырвалось: - Иные тайны познать дано, Ленуар; мы не так уж мало всякого узнали... - Что же? - недоверчиво, но с любопытством спросил алхимик. - Ну, это не моя область. - Умеете вы делать золото? - спросил Ленуар с усмешкой. - Нет, кажется, не умеем, но вот алмазы у нас делают. - Каким образом? - Из углерода... ну, в общем, из угля... при огромном нагреве и под огромным давлением, как я понимаю. Вы же знаете, и уголь и алмаз - тот же углерод, один и тот же элемент. - Элемент?! - Ну, я ведь говорил, сам я не... - Который из всех - первоэлемент? Который главенствующая стихия? - закричал Ленуар, вскинул руку с ножом, глаза его сверкали. - Элементов около сотни, - стараясь не выдать испуг, сдержанно ответил Барри. Два часа спустя, выжав из Барри все, до последней капли, остатки сведений по химии, который тот когда-то получил в колледже, Ленуар выбежал в ночь и вскоре возвратился с бутылкой. - О, господин мой! - кричал он. - Подумать только, что я предлагал тебе всего лишь хлеб и сыр! В бутылке оказалось чудесное бургундское урожая 1477 года, добрый выдался год для винограда. Они выпили по стаканчику, и Ленуар сказал: - Если бы я мог тебя хоть как-то отблагодарить! - Вы можете. Знакомо вам имя поэта Франсуа Вийона? - Да, знаю, - не без удивления сказал Ленуар. - Но он ведь только сочинял какую-то чепуху, на французском сочинял, а не на латыни. - А знаете вы, когда и как он умер? - Ну конечно. Его повесили здесь, на Монфоконе, то ли в шестьдесят четвертом, то ли в шестьдесят пятом, с шайкой таких же негодников. А что тебе до него? Еще два часа спустя бургундское иссякло, горло у обоих пересохло, за окном чуть брезжил ясный холодный рассвет, и стражник выкрикнул три часа. - Я дико устал, Жеан, - сказал Барри. - Отошли-ка меня обратно. Алхимик не стал спорить, слишком он был учтив, полон благодарности, а вдобавок, пожалуй, тоже совсем выдохся. Барри стал столбом внутри пентаграммы - высокий, костлявый, закутанный в коричневое одеяло, с дымящейся сигаретой в зубах. - Прощай, - печально молвил Ленуар. - До свидания, - отозвался Барри. Ленуар начал читать заклинание задом наперед. Пламя свечи затрепетало, голос алхимика зазвучал тише. - Me audi, haere, haere! - прочел он, вздохнул и поднял глаза. Пентаграмма была пуста. Трепетал огонек свечи. - А я узнал так мало! - вскричал Ленуар в пустую комнату. Потом забарабанил кулаками по раскрытой книге. "И такой друг... истинный друг... Он закурил сигарету из тех, что оставил ему Барри, - он мигом пристрастился к табаку. Так, сидя за столом, он уснул и проспал три часа. Пробудясь, посидел немного в хмуром раздумье, снова зажег свечу, выкурил вторую сигарету, а потом раскрыл книгу под названием "Incntoria" и начал читать вслух: - Haere, haere... - О слава богу! - сказал Барри, поспешно выступил из пентаграммы и стиснул руку Ленуара. - Послушай, я вернулся туда, в эту комнату, в эту самую комнату. Жеан! Но она была такая старая, ужасно старая и пустая, тебя там не было... и я подумал, господи, да что же я наделал? Я готов душу продать, лишь бы вернуться назад, к нему... Что мне делать со всем тем, что я узнал в прошлом? Кто мне поверит? Как я все это докажу? Да и кому, черт возьми, рассказывать, когда всем на это наплевать? И не мог уснуть, битый час сидел и проливал слезы... - Ты хочешь здесь остаться? - Да. Вот, я прихватил... на случай, если ты опять меня вызовешь. - Он несмело выложил восемь пачек все тех же. сигарет "Голуаз", несколько книг и золотые часы. - За эти часы могут дать хорошую це- ну, - пояснил он. - Я знал, от бумажных франков толку не будет. При виде печатных книг глаза Ленуара загорелись любопытством, но он не двинулся с места. - Друг мой, - сказал он, - ты говоришь, что готов был продать душу... ну, сам понимаешь... Готов был и я. Но мы ведь этого не сделали. Так как же... в конце концов... как все это случилось? Оба мы люди. Не дьяволы. Не было договора, подписанного кровью. Просто два человека, оба жили в этой комнате... - Не знаю, - сказал Барри. - Это мы продумаем после. Можно, я останусь у тебя, Жеан? - Считай, что ты у себя, - сказал Ленуар и с большим изяществом обвел рукою комнату, груды книг, колбы и реторты, свечу, огонек которой уже побледнел. За окном, серые на сером небе, высились башни Собора Парижской Богоматери. Занималась заря третьего апреля. После завтрака (корки хлеба и обрезков сыра) они вышли из дому и взобрались на южную башню. Собор был такой же, как всегда, только стены не такие закопченные, как в 1961 году, но вид с башни поразил Пенниуизера. Внизу лежал совсем небольшой городок. Два островка застроены домами; на правом берегу теснятся, обнесенные крепостной стеной, еще дома; на левом - несколько улочек огибают здание университета; и это все. Между химерами собора, на теплом от солнца камне, ворковали голуби. Ленуар, которому этот вид был не внове, выцарапывал на парапете (римскими цифрами) дату. - Надо отпраздновать этот день, - сказал он. - Сьездим-ка за город. Уже два года я не выбирался из Парижа. Поедем вон туда... - Он показал на зеленый холм вдали, там сквозь утреннюю дымку чуть виднелись несколько хижин и ветряная мельница.- ...На Монмартр, а? Говорят, там есть неплохие кабачки. Их жизнь быстро вошла в покойную колею. Поначалу Барри чувствовал себя неуверенно на людных улицах, но Ленуар отдал ему запасной черный плащ с капюшоном, и в этом одеянии он если и выделялся в толпе, то разве лишь высоким ростом. Во Франции пятнадцатого века он, вероятно, был самый рослый из людей. Условия жизни убогие, вши - неизбежное зло, но Барри и прежде не очень гнался за комфортом; всерьез ему недоставало только чашки кофе к завтраку. Они купили кровать, бритву (свою Барри забыл прихватить), Жеан представил его домовладельцу как мсье Барри, своего родича из Оверни, и теперь их повседневная жизнь окончательно устроилась. Часы Пенниуизера принесли им баснословное богатство - четыре золотых монеты, довольно, чтобы прокормиться целый год. Продали они эти часы как диковинную новинку, сработанную в Иллирии; покупатель, камергер его величества, как раз подыскивал достойную вещицу в подарок королю; он поглядел на марку фирмы: "Братья Гамильтон, Нью Хейвен, 1881",- и с понимающим видом кивнул. К несчастью, не успев еще вручить свое подношение, он угодил за решетку, в одну из клеток в замке Тур, куда Людовик ХI сажал провинившихся придворных, и те часы, быть может, поныне лежат в тайнике за каким-нибудь кирпичом в развалинах Плесси; однако двум ученым мужам это ничуть не повредило. С утра они разгуливали по городу, любовались Бастилией и парижскими храмами либо навещали разных второстепенных поэтов, которыми интересовался Барри; после завтрака рассуждали об электричестве, о теории атома, о физиологии и прочих материях, коими интересовался Ленуар, производили небольшие химические и анатомические опыты - как правило, неудачные; после ужина просто беседовали. В долгих непринужденных беседах они переносились через века, но под конец неизменно возвращались сюда, в полутемную комнату с окном, настежь открытым весенней ночи, к своей дружбе. Через две недели уже казалось, будто они знают друг друга всю жизнь. Они были совершенно счастливы. Оба понимали: им не удастся применить знания, полученные друг от друга. Как мог бы Пенниуизер в 1961-м доказать истинность своих познаний о старом Париже? Как мог бы Ленуар в 1482-м доказать истинную ценность научного метода познания? Обоих это ничуть не огорчало. Они и прежде всерьез не надеялись, что хоть кто-то их выслушает. Они жаждали только одного - познавать. Итак, впервые за всю свою жизнь оба они были счастливы; настолько счастливы, что в них стали пробуждаться кое-какие желания, которые прежде задушены были жаждой знаний. Однажды вечером, сидя за столом напротив Жеана, Барри сказал: - Я полагаю, ты никогда особенно не помышлял о женитьбе? - Да нет, - неуверенно ответил друг. - Все же я духовное лицо, хоть сан мой и скромен... да и как-то было не до женитьбы... - И это дорогое удовольствие. Да притом, в мое время ни одна уважающая себя женщина не захотела бы жить, как жил я. Американки до дьявола самоуверенны и деловиты, блистательны, но наводят на меня страх... - А наши женщины маленькие и черные, как жуки, и у них гнилые зубы,- мрачно сказал Ленуар. В тот вечер о женщинах больше не говорили. Но заговорили назавтра, и на следующий вечер, а на третий - друзья удачно препарировали лягушку, выделили нервную систему, распили, чтобы отпраздновать такой успех, две бутылки Монраше 1474 года и порядком опьянели. - Читай-ка заклятие, Жеан, вызовем женщину,- сладострастным басом предложил Барри и ухмыльнулся, точно химера на соборе. - А вдруг на этот раз я вызову дьявола? - Пожалуй, разница невелика. - Они неудержимо расхохотались и начертили пентаграмму. - Haere, haere...- начал Ленуар. Тут его одолела икота, и за дело взялся Барри. Дочитал до конца. Налетел порыв холодного ветра, запахло болотом - и в пентаграмме возникло совершенно обнаженное существо с длинными черными волосами и дикими от ужаса глазами, оно отчаянно визжало. - Ей-богу, это женщина,-- сказал Барри. - Разве? Да, это была женщина. - На, вот тебе мой плащ,- сказал Барри, потому что несчастная вся тряслась, испуганно тараща глаза. И накинул ей плащ на плечи. Женщина машинально завернулась в плащ, пробормотала: - Gratios ago, domine. (Благодарю, господин (Лат.)). - Латынь! - вскричал Ленуар.- Женщина - и говорит по-латыни?! Он был этим столь глубоко потрясен, что даже Бота быстрей оправилась от перенесенного ужаса. Оказалось, что она была рабыней в доме супрефекта Северной Галлии, жил супрефект на меньшем из островов затерянного в болоте островного города, называемого Лютециа. По-латыни Бота говорила с сильным кельтским акцентом и даже не знала, кто был римским императором в то время, из которого она явилась. Истинная дочь варварского племени, презрительно заметил Ленуар. Да, правда, она была невежественной, молчаливая, смиренная дикарка с гривой спу- танных волос, белой кожей и ясными серыми глазами. Заклятие вырвало ее из глубины крепчайшего сна. Когда два приятеля наконец убедили ее, что они ей не снятся, она, видимо, приписала случившееся какой-то прихоти своего чужеземного всемогущего господина-супрефекта, и приняла свою участь, не задаваясь больше никакими вопросами. - Я должна вам служить, господа мои? - осведомилась она робко, но не хмуро, глядя то на одного, то на другого. - Мне - нет, - проворчал Ленуар и прибавил по-французски, обращаясь к Барри: - Валяй, действуй; я буду спать в чулане. Он вышел. Бота подняла глаза на Барри. Никто из галлов и мало кто из римлян отличался таким великолепным высоким ростом; ни один галл и ни один римлянин никогда не говорил с нею так по-доброму. - Светильник почти догорел,- сказала она (то была свеча, но Бота никогда прежде не видела свеч).- Задуть его? За добавочную плату - два соля в год - домовладелец разрешил им устроить в чулане вторую спальню, и Ленуар теперь опять спал в главной комнате мансарды один. На идиллию друга он смотрел с хмурым интересом, но без зависти. Профессора и рабыню соединила нежная, восторженная любовь. Их счастье переливалось через край, обдавая и Ленуара волнами радостной заботливости. Горька и жестока была прежняя жизнь Боты, все видели в ней только женщину, но никто не обращался с нею как с
в начало наверх
человеком. А тут за какую-то неделю она расцвела, воспрянула духом - и оказалось, под кроткой покорностью таилась натура жизнерадостная, быстрый ум. Однажды ночью Жеан услышал (стенки чердака были тонкие), как Барри упрекнул ее: - Ты становишься заправской парижанкой. И она ответила: - Знал бы ты, как я счастлива, что не надо всегда ждать опасности, всего бояться, всегда быть одной... Ленуар сел на своей койке и глубоко задумался. К полуночи, когда все кругом стихло, он поднялся, бесшумно приготовил щепотки серы и серебра, начертил пентаграмму, раскрыл драгоценную книгу. И чуть слышно, опасливо прочитал заклятие. Внутри пентаграммы появилась маленькая белая собачка. Она съежилась, поджав хвостик, потом несмело подошла к Ленуару, понюхала его руку, поглядела в лицо ему влажными ясными глазами и тихонько, просительно заскулила. Щенок, потерявший хозяина... Ленуар ее погладил. Собачонка лизнула ему руку и стала прыгать на него вне себя от радости. На белом кожаном ошейнике, на серебряной пластинке, выгравирована была надпись: "Красотка. Принадлежит Дюпону, улица Сены, 36, Париж, VI округ". Красотка погрызла хлебную корку и уснула, свернувшись в клубок под стулом Ленуара. Тогда алхимик опять раскрыл книгу и начал читать, все так же тихо, но на сей раз без смущения, без страха, уже зная, что произойдет. Наутро Барри вышел из чулана-спальни, где проводил он медовый месяц, и на пороге остолбенел. Ленуар сидел на своей постели, гладил белого щенка и увлеченно беседовал с особой, что сидела в изножье кровати, - высокой огненно-рыжей женщиной в серебряном одеянии. Щенок залаял. Ленуар сказал: - Доброе утро! Рыжая женщина чарующе улыбнулась. - Черт меня побери,- пробормотал Барри (по-английски). Потом сказал: - Доброе утро. Откуда вы взялись? Эта женщина походила на кинозвезду Риту Хейворс, только облагороженную... Пожалуй, сочетание Риты Хейворс и Моны Лизы... - Я с Альтаира, примерно из седьмого тысячелетия после вашего времени,- ответила она и улыбнулась еще очаровательней. По-французски она говорила похуже какого-нибудь первокурсника-футбо- листа из американского колледжа.- Я археолог, веду раскопки в развалинах Третьего Парижа. Извините мое прескверное произношение, ваш язык мы, понятно, знаем только по надписям. - С Альтаира? Со звезды? Но вы с виду совсем земная женщина... так мне кажется... - Люди с Земли поселились на нашей планете примерно четыре тысячи лет назад... то есть через три тысячи лет от вашего времени.- Она засмеялась еще того очаровательней и взглянула на Ленуара. - Жеан мне все объяснил, но я еще немного путаюсь. - Опасно было повторять этот опыт, Жеан! - с упреком сказал Барри. - До сих пор нам, знаешь ли, просто на редкость везло. - Нет, - возразил француз, - это не просто везение. - Но в конце концов ты шутки шутишь с черной магией... Послушайте... не имею чести знать вашего имени, сударыня... - Кeслк,- назвалась она. - Послушайте, Кеслк,- без малейшей запинки продолжал Барри.- В ваше время наука, должно быть, невообразимо ушла вперед... скажите, есть на свете какое-то колдовство? Существует оно? Можно ли и вправду нарушить законы Природы - ведь вот, похоже, мы их нарушаем? - Я никогда не видела подлинного колдовства и не слыхала ни об одном научно подтвержденном случае. - Тогда что же происходит я! - завопил Барри. - Почему это дурацкое старое заклятие служит Жеану, всем нам - только оно одно и только здесь, больше ни у кого и нигде не случалось ничего подобного за пять... нет, за восемь, нет, за пятнадцать тысяч лет, что существует история? Почему так? Почему? И откуда взялась эта чертова собачонка? - Собачка потерялась,- сказал Ленуар, смуглое лицо его было очень серьезно.- Потерялась на острове Сен-Луи, где-то неподалеку от этого дома. - А я разбирала черепки на месте Жилого дома на Втором острове, четвертый участок раскопок, сектор . Такой чудесный весенний день, а мне он был ненавистен. Просто отвратителен. И этот день, н работа, и все люди вокруг. - Кеслк опять поглядела на сурового маленького алхимика долгим, спокойным вэглядом.- Сегодня ночью я пыталась объяснить это Жеану. Понимаете, мы усовершенствовали человечество. Все мы теперь очень рослые, здоровые, красивые. Не знаем, что такое пломбы. У всех черепов, раскопанных в Ранней Америке, в зубах пломбы... Среди нас есть люди с коричневой кожей, и с белой, и с золотистой. Но все красивые, здоровые, уравновешенные, напористые, преуспевающие. Профессию и степень успеха для нас заранее определяют в государственных детских домах. Но изредка попадаются гены с изъяном. Вот как у меня. Меня учили на археолога, потому что наши учителя видели, что я, в сущности, не люблю детей, живых людей. Люди наводили на меню скуку. С виду все такие же, как я, а внутренне все мне чужие. Если всюду кругом одно и то же, где найти дом... А теперь я увидела не слишком чистое и не слишком теплое жилище. Увидела собор, а не развалины. Встретила человека меньше меня ростом, с испорченными зубами и пылким нравом. Теперь я дома, здесь я могу быть сама собой, я больше не одна! - Не одна,- негромко сказал Ленуар Пенниуизеру.- Одиночество, а? Одиночество и есть колдовство, одиночество сильней всякого колдовства... в сущности, это не противоречит законам Природы. Из-за двери выглянула Бота. Лицо ее, обрамленное непослушными черными волосами, разрумянилось. Она застенчиво улыбнулась и по-латыни учтиво поздоровалась с гостьей. - Кеслк не понимает по-латыни,- с истинным наслаждением сказал Ленуар. - Придется поучить Боту французскому. И ведь французский - это язык любви, так? Вот что, выйдем-ка в город, купим хлеба, я проголодался. Он завернулся в свой траченный молью черный балахон. А потом все отправились добывать завтрак. Впереди шли алхимик с межзвездным археологом и разговаривали по-французски; за ними следовали галльская рабыня и профессор колледжа из штата Индиана, держась за руки и разговаривая по-латыни. На узких улицах было людно, ярко светило солнце. Высоко в небо вздымались квадратные башни Собора Парижской Богоматери. Рядом играла мягкой зыбью река. Был апрель, и в Париже, по берегам Сены, цвели каштаны. Last-modified: Wed, 24-Sep-97 05:01:19 GMT

ВВерх