UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru
Николай Гумилев. Путешествие в страну эфира

   Рассказ


I

  Старый  доктор  говорил:  "Наркотики  не  на  всех  действуют
одинаково; один умрет от грана кокаина, другой съест пять  гран
и  точно  чашку черного кофе выпьет. Я знал одну даму,  которая
грезила   во   время   хлороформирования  и   видела   поистине
удивительные вещи; другие попросту засыпают. Правда,  бывают  и
постоянные эффекты, например, сияющие озера курильщиков опиума,
но  в  общем  тут,  очевидно, таится целая наука,  доныне  лишь
подозреваемая,  палеонтология  де  Кювье,  что  ли.   Вот   вы,
молодежь,  могли  бы послужить человечеству  и  стать  отличным
пушечным  мясом  в  руках  опытного  исследователя.  Главное  -
материалы, материалы", - и он поднял к лицу запачканный  чем-то
синий палец.
  Странный  это был доктор. Мы позвали его случайно  прекратить
истерику  Инны, не потому, чтоб не могли сделать  это  сами,  а
просто  нам  надоело обычное зрелище мокрых  полотенец,  смятых
подушек,  и захотелось быть в стороне от всего этого. Он  вошел
степенно,  помахивая очень приличной седой  бородкой,  и  сразу
вылечил  Инну,  дав  ей понюхать какое-то кисловатое  снадобье.
Потом  не отказался от чашки кофе, расселся и принялся болтать,
задирая  нос несколько больше, чем позволяла его старость.  Мне
это  было  безразлично, но Мезенцов, любивший  хорошие  манеры,
бесился.  С  несколько утрированной любезностью он осведомился,
не  результатом  ли подобных опытов является та  синяя  краска,
которой замазаны руки и костюм доктора.
  -  Да, - важно ответил тот, - я последнее время много работал
над свойствами эфира.
  -  Но, - настаивал Мезенцов, - насколько мне известно, эфир -
жидкость летучая, и она давно успела бы испариться, так как,  -
тут  он  посмотрел  на  часы, - мы имеем счастье  наслаждаться,
вашим обществом уже около двух часов.
  -   Но  ведь  я  же  все  время  твержу  вам,  -  нетерпеливо
воскликнул  доктор,  -  что  науке почти  ничего  неизвестно  о
действиях  наркотиков  на организм. Только  я  кое-что  в  этом
смыслю,  я! И могу заверить вас, мой добрый юноша, - Мезенцова,
которому  было уже тридцать, передернуло, - могу заверить  вас,
что, если вы купите в любом аптекарском магазине склянку эфира,
вы  увидите  вещь гораздо удивительнее синего цвета  моих  рук,
который,  кстати сказать, вас совсем не касается. На  гривенник
эфира,  господа,  и  эта  чудесная  турецкая  шаль  на  барышне
покажется  вам  грязной  тряпкой по сравнению  с  тем,  что  вы
узнаете.
  Он сухо раскланялся, и я вышел его проводить. Возвращаясь,  я
услышал  Инну,  которая  своим  томным  и,  как  всегда   после
истерики, слегка хриплым голосом выговаривала Мезенцову:
  - Зачем вы его так, он в самом деле умен.
  -  Но я, честное слово, не согласен служить пушечным мясом  в
руках  человека, который не умеет даже умыться как  следует,  -
оправдывался Мезенцов.
  -  Я всецело на вашей стороне, Инна, - вступился я, - и думаю
что  нам придется прибегнуть к чему-нибудь такому, если  мы  не
хотим,  чтобы наша милая тройка распалась. Бодлера  мы  выучили
наизусть, от надушенных папирос нас тошнит, и даже самый легкий
флирт никак не может наладиться.
  -  Не  правда  ли, милый Грант, не правда ли?  -как-то  сразу
оживилась  Инна. - Вы принесете ко мне эфиру, и мы  все  вместе
будем его нюхать. И Мезенцов будет... конечно.
  -  Но  это  же  вредно! - ворчал тот. -  Под  глазами  пойдут
круги, будут дрожать руки...
  -  А  у  вас  так не дрожат руки? - совсем озлилась  Инна.  -
Попробуйте,  поднимите  стакан с водой!  Ага,  не  смеете,  так
скажете, не дрожат?!
  Мезенцов обиженно отошел к окну.
  - Я завтра не могу, - сказал я.
  - А я послезавтра, - отозвался Мезенцов.
  -  Господи,  какие скучные! - воскликнула Инна.  -  Эта  ваша
вечная  занятость  совсем не изящна. Ведь не чиновники  же  вы,
наконец! Слушайте, вот мое последнее слово: в субботу, ровно  в
восемь, не спорьте - я все равно не слушаю, вы будете у меня  с
тремя склянками эфира. Выйдет что-нибудь - хорошо, а не выйдет,
мы  пойдем  куда-нибудь.  Так  помните,  в  субботу!  А  сейчас
уходите, мне надо переодеваться.


II

  В  субботу  Мезенцов зашел за мной, чтобы вместе обедать.  Мы
любили  иногда  такие  тихие обеды за одной  бутылкой  вина,  с
нравоучительными разговорами и чувствительными  воспоминаниями.
После них особенно приятно было приниматься за наше обычное, не
всегда пристойное ничегонеделание.
  На  этот  раз,  сидя  в  общем  зале  ресторана,  заглушаемые
громовым ревом оркестра, мы обменивались впечатлениями от  Инны
Я  был  ей  представлен месяца два тому назад и через несколько
дней  привел к ней Мезенцова. Ей было лет двадцать, жила она  в
одной, но очень большой комнате, снимая ее в совсем безличной и
тихой  семье.  Она  была довольно образованна,  по-видимому  со
средствами,  жила одно время за границей, фамилия  ее  была  не
русская. Вот все, что мы знали о ней с внешней стороны. Но зато
мы  оба  были согласны, что нам не приходилось встречать  более
умной, красивой, свободной и капризной девушки, чем Инна. А что
она   была   девушкой,   в   этом  клялся   Мезенцов,   умевший
восстановлять прошлое женщины по ее походке, выражению  глаз  и
углам  губ.  Здесь он считал себя знатоком и не без  основания,
так что я ему верил.
  В  конце обеда мы решили, что вдыхать эфир слишком глупо, что
гораздо  лучше  увести Инну на скетинг, и в  половине  девятого
подъехали  к  ее  дому, везя с собою большого  бумажного  змея,
которого Мезенцов купил у бродячего торговца. Мы надеялись, что
этот подарок утешит Инну в отсутствии эфира.
  Войдя,   мы   остановились   в   изумлении.   Комната    Инны
преобразилась  совершенно. Все безделушки, все  эстампы,  такие
милые  и  привычные, были спрятаны, а кровать, стол и оттоманку
покрывали  пестрые восточные платки, перемешанные со  старинной
цветной  парчей. Мезенцов потом мне признался, что на него  это
убранство  произвело впечатление готовящейся  выставки  фарфора
или  эмалей.  Впрочем, ткани были отличные, а цвета  драпировки
подобраны с большим вкусом.
  Но  удивительнее  всего была сама Инна.  Она  стояла  посреди
комнаты  в настоящем шелковом костюме баядеры с двумя  круглыми
вставками  для  груди,  на голых от колена  ногах  были  надеты
широкие  туфли без задников, между туникой и шароварами  белела
полоска  живота,  а  тонкие, чуть-чуть  смуглые  руки  обвивали
широкие  медные  браслеты.  Она  сосала  сахар,  намоченный   в
одеколоне,  чтобы  зрачки  были больше  и  ярче.  Признаюсь,  я
немного  смутился,  хотя часто видел таких  баядерок  в  храмах
Бенареса  и  Дели. Мезенцов немного улыбался и  старался  куда-
нибудь  сунуть  своего бумажного змея. Наши надежды  поехать  в
скетинг  рассеялись совершенно, когда мы заметили на столе  три
больших граненых флакона.
  -  Здравствуйте, господа, - сказала Инна, не  протягивая  нам
руки, - светлый бог чудесных путешествий ждет нас давно. Берите
флаконы, занимайте места и начнем.
  Мезенцов  криво  усмехнулся, но смолчал,  я  поднял  глаза  к
потолку.
  -  Что же, господа? - повторила так же серьезно Инна и первая
с флаконом легла на оттоманке.
  -  Как  же  его  надо  вдыхать? -спросил  Мезенцов,  неохотно
усаживаясь в кресло.
  Но  тут  я,  видя, что вдыхание неизбежно, и не желая  терять
даром времени, вспомнил наставления одного знакомого эфиромана.
  -  Приложите одну ноздрю к горлышку и вдыхайте ею,  а  другую
зажмите.  Кроме  того,  не дышите ртом, надо,  чтобы  в  легкие
попадал  один  эфир, - сказал я и подал пример, откупорив  свой
флакон.
  Инна  поглядела на меня долгим признательным взглядом,  и  мы
замолчали.
  Через   несколько   минут  странного   томления   я   услышал
металлический голос Мезенцова:
  - Я чувствую, что поднимаюсь.
  Ему никто не ответил.


III

  Закрыв глаза, испытывая невыразимое томленье, я пролетел  уже
миллионы   миль,  но  странно  пролетел  их  внутрь  себя.   Та
бесконечность, которая прежде окружала меня, отошла, потемнела,
а взамен ее открылась другая, сияющая во мне. Нарушено постылое
равновесие центробежной и центростремительной силы духа, и  как
жаворонок,  сложив крылья, падает на землю, так  золотая  точка
сознания падает вглубь и вглубь, и нет падению конца,  и  конец
невозможен.  Открываются  неведомые  страны.  Словно  китайские
тени,  проплывают силуэты, на земле их назвали бы  единорогами,
храмами  и  травами. Порою, когда от сладкого удушья  спирается
дух,  мягкий  толчок  опрокидывает меня на  спину,  и  я  мерно
качаюсь на зеленых и красных, волокнистых облаках. Дивные такие
облака!  Надо  мной  они, подо мной, и густые,  и  пространства
видишь  сквозь них, белые, белые пространства. Снова  нарастает
удушье, снова толчок, но теперь уже паришь безмерно ниже, ближе
к  сияющему  центру. Облака меняют очертания,  взвиваются,  как
одежда танцующих, это безумие красных и зеленых облаков.
  Море  вокруг,  рыжее,  плещущее яро. На  гребнях  волн  синяя
пена; не в ней ли доктор запачкал свои руки и пиджак?
  Я  поплыл на запад. Кругом плескались дельфины, чайки  резали
крыльями волну, а меня захлестывала горькая вода, и я был готов
потерять сознание. Наконец, захлебнувшись, я почувствовал,  что
у  меня  идет носом кровь, и это меня освежило. Но  кровь  была
синяя, как пена в этом море, и я опять вспомнил доктора.
  Огромный  вал  выплеснул  меня  на  серебряный  песок,  и   я
догадался, что это острова Совершенного Счастья. Их было  пять.
Как  отдыхающие верблюды, лежали они посреди моря, и я угадывал
длинные шеи, маленькие головки и характерный изгиб задних  ног.
Я  пробегал  под пышновеерными пальмами, подбрасывал  раковины,
смеялся.  Казалось, что так было всегда и всегда  будет.  Но  я
понял, что будет совсем другое, миновал один поворот.
  Нагая  Инна  стояла предо мной на широком белом камне.  Руки,
ноги,  плечи и волосы ее были покрыты тяжелыми драгоценностями,
расположенными  с такой строгой симметрией, что  чудилось,  они
держатся только связанные дикой и страшной Инниной красотой. Ее
щеки  розовели,  губы  были полураскрыты,  как  у  переводящего
дыханье, расширенные, потемневшие зрачки сияли необычайно.
  -  Подойдите  ко  мне, Грант, - прозвучал  ее  прозрачный  и
желтый, как мед, голос. - Разве вы не видите, что я живая?
  Я  приблизился и, протянув руку, коснулся ее маленькой, креп
кой, удлиненной груди.
  -  Я  живая,  я живая, - повторяла она, и от этих слов  веяло
страшным и приятным запахом канувших в бездонность земных трав.
  Вдруг  ее руки легли вокруг моей шеи, и я почувствовал легкий
жар  ее  груди и шумную прелесть близко склонившегося  горячего
лица.
  - Унеси меня, - говорила она, - ведь ты тоже живой
  Я схватил ее и побежал. Она прижалась ко мне, торопя
  - Скорей! Скорей!
  Я  упал  на  поляне, покрытой белым песком, а  кругом  стеною

 
в начало наверх
вставала хвоя. Я поцеловал Инну в губы. Она молчала, только глаза ее смеялись. Тогда я поцеловал ее опять... Сколько времени мы пробыли на этой поляне - я не знаю. Знаю только, что ни в одном из сералей Востока, ни в одном из чайных домиков Японии не было столько дразнящих и восхитительных ласк. Временами мы теряли сознание, себя и друг друга, и тогда похожий на большого византийского ангела андрогин говорил о своем последнем блаженстве и жаждал разделения, как женщина жаждет печали. И тотчас же вновь начиналось сладкое любопытство друг к другу. Какая-то большая планета заглянула на нашу поляну и прошла мимо. Мы приняли это за знак и, обнявшись, помчались ввысь. Снова красные и зеленые облака катали нас на своих дугообразных хребтах, снова звучали резкие, гнусные голоса всемирных гуляк. Бледный, с закрытыми глазами, в стороне поднимался Мезенцов, и его пергаментный лоб оплетали карминно-красные розы. Я знал, что он бормочет заклинанья и творит волшебство, хотя он не поднимал рук и не разжимал губ. Но что это? Красные и зеленые облака кончились, и мы среди белого света, среди фигур бесформенных и туманных, которых не было раньше. Значит, мы потеряли направление, и вместо того, чтобы лететь вверх, к внешнему миру, опустились вниз, в неизвестность. Я посмотрел на Инну, она была бледна, но молчала. Она еще ничего не заметила. IV Место это напоминало античный театр или большую аудиторию Сорбонны. В обширном амфитеатре, расположенном полукругом, толпились закутанные в белое безмолвные фигуры. Мы очутились среди них, и из всеобщей белизны ярко выделялись розы Мезенцова и драгоценности Инны. Перед нами, там, где должны были бы находиться актеры или кафедры, я увидел старого доктора. В черном изящном сюртуке он походил на лектора и двигался как человек, вполне владеющий своей аудиторией. Очевидно было, что он сейчас начнет говорить. Как перед большой опасностью, у меня сжалось сердце, захотелось крикнуть, но было поздно. Я услышал ровный, твердый голос, сразу наполнивший все пространство. "Господа! Лучшее средство понять друг друга - это полная искренность. Я бы с удовольствием обманул вас, если бы мне было это нужно. Но это мне не нужно. Чем отчетливее вы будете сознавать свое положение, тем выгоднее для меня. Я даже буду пугать вас, искушать. Моя правдивость сделает то, что вы сумеете противостоять всякому искушению. Вы находитесь сейчас в моей стране, я предлагаю вам остаться в ней навсегда. Подумайте! Отказаться от любви и ненависти, смен дня и ночи. У кого есть дети, должен отказаться от детей. У кого есть слава, должен отказаться от славы. Под силу ли вам столько отречений? "Я ничего не скрываю. Пока вы коснулись лишь кожицы плода и не знаете его вкуса. Может быть, он вам покажется терпким или кислым, слишком сладким или слишком ароматным. И когда вы раскусите косточку, не услышите ли вы тихого, страшного запаха горького миндаля? Кто из вас любит неизвестность, хочет, чтобы завтрашний день был целомудрен, как невеста, не оскорбленная даже в мечтах? "Только тех, чей дух подобен электрической волне, только веселых пожирателей пространств зову я к себе. Они встретят здесь неизмеримость, достойную их. Здесь все, рожденное в первый раз, не походит на другое. Здесь нет смерти, прерывающей радость, движенья, познанья и любованья. И здесь все вам родное, потому что все - это вы сами! Но время идет, срок близится; или разбейте склянки с эфиром, или вы навеки в моей стране!" Доктор кончил и наклонился. Бурный восторг всколыхнул собрание. Замахали белые рукава, и понесся оглушительный ропот: "Доктора, доктора!" Я никогда не думал, чтобы лицо Инны могло засветиться таким безмолвным счастьем, таким трепетным обожаньем. Мезенцова я не заметил, хотя и высматривал его в толпе. Между тем, крики все разрастались, и я испытал смутное беспокойство. У меня как-то отяжелели ноги, и я стал замечать мое затрудненное дыханье. Вдруг над самым ухом я услышал озабоченный голос Мезенцова, зовущего доктора, и открыл глаза. V Мой флакон эфира был почти пуст. Мне чудилось, точно меня откуда-то бросили в эту, уже знакомую, комнату, с восточными тканями и парчой. - Разве ты не видишь, что с Инной? Ведь она умирает! - кричал Мезенцов, склонившись над оттоманкой. Я подбежал к нему. Инна лежала, не дыша, с полуоткрытыми побелевшими губами, а на лбу ее надулась тонкая синяя жила. - Отними же у нее эфир, - пробормотал я и сам поспешил дернуть ее флакон. Она вздрогнула, лицо ее исказилось от муки, и, не открывая глаз, уткнувшись лицом в подушку, она зарыдала сразу, как ушибшийся ребенок. - Истерика! Слава Богу, - сказал Мезенцов, опуская полотенце в кувшин с водою, - только теперь уже мы не позовем доктора, нет, довольно! - он стал смачивать Инне лоб и виски, я держал ее за руку. Через полчаса мы могли начать разговор. Я обладаю особенно цепкой памятью чудесного, всегда помню все мои сны, и понятно, что мне хотелось рассказывать после всех. Инна была еще слаба, и первым начал Мезенцов. - Я ничего не видел, но испытывал престранное чувство. Я качался, падал, поднимался и совершенно забыл различие между добром и злом. Это меня так забавляло, что я решил причинить кому-нибудь зло и только не знал кому, потому что никого не видел. Когда мне это надоело, я без труда открыл глаза. Потом рассказывала Инна: - Я не помню, я не помню, но ах, если бы я могла вспомнить! Я была среди облаков, потом на каком-то песке, и мне было так хорошо. Мне кажется, я и теперь чувствую всю теплоту того счастья. Зачем вы отняли у меня эфир? Надо было продолжать. Я сказал, что я тоже видел облака, что они были красные и зеленые, что я слышал голоса и целые разговоры, но повторить их не могу. Бог знает почему, мне захотелось скрытничать. Инна на все радостно кивала головой и, когда я кончил, воскликнула: - Завтра же мы начнем опять, только надо больше эфиру. - Нет, Инна, - ответил я, - завтра мы ничего не увидим, у нас только разболится голова. Мне говорили, что эфир действует только на неподготовленный к нему организм, и, лишь отвыкнув от него, мы можем вновь что-нибудь увидеть. - Когда же мы отвыкнем? - Года через три! - Вы смеетесь надо мной, - рассердилась Инна, - я могу подождать неделю, ну две, и то это будет пытка, но три года... нет, Грант, вы должны что-нибудь придумать. - Тогда, - пошутил я, - поезжайте в Ирландию к настоящим эфироманам, их там целая секта. Они, конечно, знают более совершенные способы вдыхания, да и эфир у них, наверно, чище. Только умирают они очень быстро, а то были бы счастливейшими из людей. Инна ничего не ответила и задумалась. Мезенцов поднялся, чтобы уйти, я пошел с ним. Мы молчали. Во рту неприятно пахло эфиром, папироса казалась горькой. Когда мы опять зашли к Инне, нам сказали, что она уехала, и передали записку, оставленную на мое имя. "Спасибо за совет, милый Грант! Я еду в Ирландию и, надеюсь, найду там то, чего искала всю жизнь. Кланяйтесь Мезенцову. Ваша Инна. Р.S. Зачем вы тогда отняли у меня эфир?" Мезенцов тоже прочитал записку, помолчали сказал тише обыкновенного: - Ты заметил, как странно изменились после эфира глаза и губы Инны? Можно подумать, что у нее был любовник. Я пожал плечами и понял, что самая капризная, самая красивая девушка навсегда вышла из моей жизни. Last-modified: Tue, 17-Mar-98 14:24:24 GMT

ВВерх