UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru
Даниил Хармс. Старуха

 Повесть
   ... И между ними происходит
   следующий разговор.
   Гамсун.
    На  дворе стоит старуха и держит в руках стен-
ные часы. Я прохожу мимо старухи, останавливаюсь и
спрашиваю ее: "Который час?"
    - Посмотрите, - говорит мне старуха.
    Я смотрю и вижу, что на часах нет стрелок.
    - Тут нет стрелок, - говорю я.
    Старуха смотрит на циферблат и говорит мне:
    - Сейчас без четверти три.
    - Ах так. Большое спасибо, - говорю я и ухожу.
    Старуха  кричит  мна что-то вслед, но я иду не
оглядываясь. Я выхожу на улицу и иду по  солнечной
стороне.  Весеннее  солнце  очень  приятно.  Я иду
пешком, щурю глаза и курю трубку. На углу  Садовой
мне  попадается  навстречу Сакердон Михайлович. Мы
здороваемся, останавливаемся и долго  разговарива-
ем. Мне надоедает стоять на улице,  и  я приглашаю
Сакердона Михайловича в подвальчик. Мы пьем водку,
закусываем крутым яйцом с килькой,  потом прощаем-
ся, и я иду дальше один.
    Тут  я вдруг вспоминаю, что забыл дома  выклю-
чить электрическую печку. Мне очень досадно. Я по-
ворачиваюсь и иду домой. Так хорошо начался  день,
и  вот уже первая неудача.  Мне не следовало выхо-
дить на улицу.
    Я прихожу домой, снимаю куртку, вынимаю из жи-
летного кармана часы и вешаю их на гвоздик;  потом
запираю дверь на ключ и ложусь  на  кушетку.  Буду
лежать и постараюсь заснуть.
    С улицы слышен противный крик мальчишек.Я лежу
и выдумываю им казнь.Больше всего мне нравится на-
пустить на них столбняк, чтобы они вдруг перестали
двигаться. Родители растаскивают их по домам.  Они
лежат в своих кроватках и не могут даже есть,  по-
тому что у  них не открываются рты. Их питают  ис-
кусственно. Через неделю столбняк проходит, но де-
ти так слабы, что еще целый месяц должны пролежать
в постелях.  Потом они начинают постепенно  выздо-
равливать, но я напускаю на них второй столбняк, и
они все околевают.
    Я  лежу  на  кушетке  с открытыми глазами и не
могу заснуть. Мне вспоминается старуха  с  часами,
которую  я  видел сегодня на дворе, и мне делается
приятно, что на ее часах не было стрелок. А вот на
днях я видел в комиссионном магазине  отвратитель-
ные кухонные часы, и стрелки у них были  сделаны в
виде ножа и вилки.
    Боже мой! ведь я еще не выключил электрической
печки! Я вскакиваю  и  выключаю  ее,  потом  опять
ложусь  на  кушетку и стараюсь заснуть. Я закрываю
глаза.  Мне не хочется спать. В окно светит весен-
нее солнце, прямо на меня. Мне становится жарко. Я
встаю и сажусь в кресло у окна.
    Теперь мне хочется спать, но я спать не  буду.
Я возьму бумагу и перо и буду писать. Я чувствую в
себе страшную силу. Я все обдумал еще  вчера.  Это
будет  рассказ  о чудотворце, который живет в наше
время  и  не  творит  чудес.  Он  знает,  что   он
чудотворец  и  может  сотворить  любое чудо, но он
этого не делает.  Его  выселяют  из  квартиры,  он
знает,  что  стоит  ему  только махнуть платком, и
квартира останется за ним, но он не делает  этого,
он  покорно съезжает с квартиры и живет за городом
в сарае. Он может этот сарай превратить в прекрас-
ный кирпичный дом, но он не делает этого,  он про-
должает жить в сарае и в конце концов умирает,  не
сделав за свою жизнь ни одного чуда.
    Я  сижу  и  от  радости потираю руки. Сакердон
Михайлович лопнет от зависти. Он думает, что я уже
не  способен  написать  гениальную  вещь.  Скорее,
скорее за работу! Долой всякий сон и лень! Я  буду
писать восемнадцать часов подряд!
    От   нетерпения   я  весь  дрожу.  Я  не  могу
сообразить, что мне делать: нужно было взять  перо
и  бумагу,  а  я хватал разные предметы, совсем не
те, которые мне были нужны. Я бегал по комнате: от
окна  к  столу, от стола к печке, от печки опять к
столу, потом к дивану и опять к окну. Я  задыхался
от  пламени,  которое  пылало в моей груди. Сейчас
только пять часов. Впереди весь день, и  вечер,  и
вся ночь...
    Я  стою  посередине комнаты. О чем же я думаю?
Ведь уже двадцать минут шестого.  Надо  писать.  Я
придвигаю  к  окну столик и сажусь за него. Передо
мной клетчатая бумага, в руке перо.
    Мое сердце еще слишком бьется, и рука  дрожит.
Я  жду, чтобы немножко успокоиться. Я кладу перо и
набиваю трубку. Солнце светит мне прямо в глаза, я
жмурюсь и трубку закуриваю.
    Вот  мимо  окна  пролетает ворона. Я смотрю из
окна на улицу и вижу, как по панели  идет  человек
на механической ноге. Он громко стучит своей ногой
и палкой.
    - Так, - говорю я сам себе, продолжая смотреть
в окно.
    Солнце прячется за трубу противостоящего дома.
Тень от трубы бежит по крыше, перелетает  улицу  и
ложится  мне  на  лицо.  Надо воспользоваться этой
тенью и написать несколько слов  о  чудотворце.  Я
хватаю перо и пишу:
    "Чудотворец был высокого роста".
    Больше  я  ничего  написать не могу. Я сижу до
тех пор, пока не начинаю чувствовать голод.  Тогда
я встаю и иду к шкапику, где хранится у меня  про-
визия,  я шарю там, но ничего не нахожу. Кусок са-
хара и больше ничего.
    В дверь кто-то стучит.
    - Кто там?
    Мне никто не отвечает. Я открываю дверь и вижу
перед собой старуху, которая утром стояла на дворе
с  часами.  Я очень удивлен и ничего не могу  ска-
зать.
    - Вот я и пришла, - говорит старуха и входит в
мою комнату.
    Я  стою  у  двери  и  не знаю, что мне делать:
выгнать  старуху  или,  наоборот,  предложить   ей
сесть?  но  старуха сама идет к моему креслу возле
окна и садится в него.
    - Закрой дверь и запри ее на ключ,  -  говорит
мне старуха.
    Я закрываю и запираю дверь.
    - Встань на колени, - говорит старуха.
    И я становлюсь на колени.
    Но тут я начинаю понимать всю нелепость своего
положения. Зачем я стою на коленях перед  какой-то
старухой? Да и почему эта старуха находится в моей
комнате и сидит в моем любимом кресле? Почему я не
выгнал эту старуху?
    - Послушай-те, - говорю я, - какое  право име-
ете вы распоряжаться в моей комнате, да еще коман-
довать мной? Я вовсе не хочу стоять на коленях.
    - И не надо, - говорит старуха.  -  Теперь  ты
должен лечь на живот и уткнуться лицом в пол.
    Я тотчас исполнил приказание...
    Я   вижу  перед  собой  правильно  начерченные
квадраты. Боль в плече и в правом бедре заставляет
меня изменить положение. Я лежу ничком, теперь я с
большим трудом поднимаюсь на колени. Все члены мои
затекли  и  плохо  сгибаются. Я оглядываюсь и вижу
себя в своей комнате, стоящего на коленях  посере-
дине пола. Сознание и память медленно  возвращают-
ся ко мне. Я еще оглядываю комнату и вижу,  что на
кресле  у окна будто сидит кто-то.  В  комнате  не
очень светло, потому что сейчас, должно быть,  бе-
лая ночь. Я пристально вглядываюсь.  Господи!  Не-
ужели  это старуха все еще сидит в моем кресле?  Я
вытягиваю  шею  и смотрю.  Да, конечно,  это сидит
старуха  и голову опустила на грудь.  Должно быть,
она уснула.
    Я  поднимаюсь  и,  прихрамывая, подхожу к ней.
Голова старухи опущена на  грудь,  руки  висят  по
бокам  кресла.  Мне хочется схватить эту старуху и
вытолкать ее за дверь.
    - Послушай-те, - говорю я, - вы  находитесь  в
моей комнате. Мне надо работать. Я прошу вас уйти.
    Старуха  не движется. Я нагибаюсь и заглядываю
старухе в лицо. Рот у  нее  приоткрыт  и  изо  рта
торчит  соскочившая  вставная челюсть. И вдруг мне
делается все ясно: старуха умерла.
    Меня охватывает страшное чувство досады. Зачем
она  умерла  в  моей  комнате?  Я  терпеть не могу
покойников. А теперь возись с  этой  падалью,  иди
разговаривать  с  дворником,  управдомом, объясняй
им, почему эта  старуха  оказалась  у  меня.  Я  с
ненавистью посмотрел на старуху. А может быть, она
и не умерла? Я щупаю ее лоб.  Лоб  холодный.  Рука
тоже. Ну что мне делать?
    Я закуриваю трубку и сажусь на кушетку. Безум-
ная злость поднимается во мне.
    - Вот сволочь! - говорю я вслух.
    Мертвая старуха как мешок сидит в моем кресле.
Зубы  торчат  у нее изо рта. Она похожа на мертвую
лошадь.
    - Противная картина, - говорю  я,  но  закрыть
старуху  газетой  не  могу, потому что мало ли что
может случиться под газетой.
    За стеной  слышно  движение:  это  встает  мой
сосед,  паровозный  машинист. Еще того не хватало,
чтобы он пронюхал, что  у  меня  в  комнате  сидит
мертвая  старуха!  Я прислушиваюсь к шагам соседа.
Чего он медлит? Уже половина  шестого!  Ему  давно
пора  уходить. Боже мой! Он собирается пить чай! Я
слышу, как за стенкой шумит примус.  Ах,  поскорее
ушел бы этот проклятый машинист!
    Я забираюсь на кушетку с ногами и лежу. Прохо-
дит восемь минут,  но чай у соседа еще не  готов и
примус шумит. Я закрываю глаза и дремлю.
    Мне  снится, что сосед ушел и я, вместе с ним,
выхожу на лестницу и захлопываю за собой  дверь  с
французским  замком. Ключа у меня нет, и я не могу
попасть в квартиру.  Надо звонить и будить осталь-
ных жильцов, а это уж совсем плохо. Я стою на пло-
щадке лестницы  и думаю, что мне делать,  и  вдруг
вижу, что у меня нет рук. Я наклоняю голову, чтобы
лучше рассмотреть,есть ли у меня руки, и вижу, что
с одной стороны у меня вместо руки торчит столовый

 
в начало наверх
ножик, а с другой стороны - вилка. - Вот, - говорю я Сакердону Михайловичу, кото- рый сидит почему-то тут же на складном стуле.- Вот видите, - говорю я ему, - какие у меня руки? А Сакердон Михайлович сидит молча, и я вижу, что это не настоящий Сакердон Михайлович, а глиня- ный. Тут я просыпаюсь и сразу же понимаю, что лежу у себя в комнате на кушетке, а у окна, в кресле, сидит мертвая старуха. Я быстро поворачиваю к ней голову. Старухи в кресле нет. Я смотрю на пустое кресло, и дикая радость наполняет меня. Значит, это все был сон. Но только где же он начался? Входила ли старуха вчера в мою комнату? Может быть, это тоже был сон? Я вернулся вчера домой, потому что забыл выключить электрическую печку. Но, может быть, и это был сон? Во всяком случае, как хорошо, что у меня в комнате нет мертвой старухи и, значит, не надо идти к управдому и возиться с покойником! Однако сколько же времени я спал? Я посмотрел на часы: половина десятого, должно быть, утра. Господи! Чего только не приснится во сне! Я спустил ноги с кушетки, собираясь встать, и вдруг увидел мертвую старуху, лежащую на полу за столом, возле кресла. Она лежала лицом вверх, и вставная челюсть, выскочив изо рта, впилась одним зубом старухе в ноздрю. Руки подвернулись под туловище и их не было видно, а из-под задравшейся юбки торчали костлявые ноги в белых, грязных шерстяных чулках. - Сволочь! - крикнул я и, подбежав к старухе, ударил ее сапогом по подбородку. Вставная челюсть отлетела в угол. Я хотел ударить старуху еще раз, но побоялся, чтобы на те- ле не остались знаки, а то еще потом решат,что это я убил ее. Я отошел от старухи, сел на кушетку и закурил трубку. Так прошло минут двадцать. Теперь мне ста- ло ясно, что все равно дело передадут в уголовный розыск и следственная бестолочь обвинит меня в убийстве. Положение выходит серьезное, а тут еще этот удар сапогом. Я подошел опять к старухе, наклонился и стал рассматривать ее лицо. На подбородке было малень- кое темное пятнышко. Нет, придраться нельзя. Мало ли что? Может быть, старуха еще при жизни стукну- лась обо что-нибудь? Я немного успокаиваюсь и на- чинаю ходить по комнате, куря трубку и обдумывая свое положение. Я хожу по комнате и начинаю чувствовать голод, все сильнее и сильнее. От голода я начинаю даже дрожать. Я еще раз шарю в шкапике, где хранится у меня провизия, но ничего не нахожу, кроме куска сахара. Я вынимаю свой бумажник и считаю деньги. Одиннадцать рублей. Значит, я могу купить себе ветчины и хлеб и еще останется на табак. Я поправляю сбившийся за ночь галстук, беру часы, надеваю куртку, тщательно запираю дверь своей комнаты, кладу ключ к себе в карман и выхожу на улицу. Надо раньше всего поесть, тогда мысли будут яснее и тогда я предприму что-нибудь с этой падалью. По дороге в магазин еще приходит в голову: не зайти ли мне к Сакердону Михайловичу и не расска- зать ли ему все, может быть, вместе мы скорее при- думаем, что делать. Но я тут же отклоняю эту мысль, потому что некоторые вещи надо делать одно- му, без свидетелей. В магазине не было ветчинной колбасы, и я купил себе полкило сарделек. Табака тоже не было. Из магазина я пошел в булочную. В булочной было много народу, и к кассе стояла длинная очередь. Я сразу нахмурился, но все-таки в очередь встал. Очередь продвигалась очень медлен- но, а потом и вовсе остановилась, потому что у кассы произошел какой-то скандал. Я делал вид, что ничего не замечаю, и смотрел в спину молоденькой дамочки, которая стояла в очереди передо мной. Дамочка была, видно, очень любопытной: она вытягивала шейку то вправо, то влево и поминутно становилась на цыпочки, чтобы разглядеть, что происходит у кассы. Наконец она повернулась ко мне и спросила: - Вы не знаете, что там происходит? - Простите, не знаю, - сказал я как можно суше. Дамочка повертелась в разные стороны и наконец опять обратилась ко мне: - Вы не могли бы пойти и выяснить, что там происходит? - Простите, меня это нисколько не интересует, - сказал я еще суше. - Как не интересует? - воскликнула дамочка. - Ведь вы же сами задерживаетесь из-за этого в оче- реди! Я ничего не ответил и только слегка поклонил- ся. Дамочка внимательно посмотрела на меня. - Это, конечно, не мужское дело стоять в очередях за хлебом, - сказала она. - Мне жалко вас, вам приходится тут стоять. Вы, должно быть, холостой? - Да, холостой, - ответил я, несколько сбитый с толку, но по инерции продолжая отвечать довольно сухо и при этом слегка кланяясь. Дамочка еще раз осмотрела меня с головы до ног и влруг, притронувшись пальцами к моему рукаву, сказала: - Давайте я куплю что вам нужно, а вы подожди- те меня на улице. Я совершенно растерялся. - Благодарю вас, - сказал я. - Это очень мило с вашей стороны, но, право, я мог бы и сам. - Нет, нет, - сказала дамочка, - ступайте на улицу. Что вы собирались купить? - Видите ли, - сказал я, - я собирался купить полкило черного хлеба, но только формового, того, который дешевле. Я его больше люблю. - Ну вот и хорошо, - сказала дамочка. - А теперь идите. Я куплю, а потом рассчитаемся. И она даже слегка подтолкнула меня под локоть. Я вышел из булочной и встал у самой двери. Весеннее солнце светит мне прямо в лицо. Я закури- ваю трубку. Какая милая дамочка! Это теперь так редко. Я стою, жмурюсь от солнца, курю трубку и думаю о милой дамочке. Ведь у нее светлые карие глазки. Просто прелесть какая она хорошенькая! - Вы курите трубку? - слышу я голос рядом с собой. Милая дамочка протягивает мне хлеб. - О, бесконечно вам благодарен, - говорю я, беря хлеб. - А вы курите трубку! Это мне страшно нравит- ся, - говорит милая дамочка. И между нами происходит следующий разговор. ОНА: Вы, значит сами ходите за хлебом? Я: Не только за хлебом; я себе все сам поку- паю. ОНА: А где же вы обедаете? Я: Обыкновенно я сам варю себе обед. А иногда ем в пивной. ОНА: Вы любите пиво? Я: Нет, я больше люблю водку. ОНА: Я тоже люблю водку. Я: Вы любите водку? Как это хорошо! Я хотел бы когда-нибудь с вами вместе выпить. ОНА: И я тоже хотела бы выпить с вами водки. Я: Простите, можно вас спросить об одной вещи? ОНА (сильно покраснев): Конечно спрашивайте. Я: Хорошо, я спрошу вас. Вы верите в Бога? ОНА (удивленно): В Бога? Да, конечно. Я: А что вы скажете, если нам сейчас купить водки и пойти ко мне. Я живу тут рядом. ОНА (задорно): Ну что ж, я согласна! Я: Тогда идемте. Мы заходим в магазин, и я покупаю пол-литра водки. Больше у меня нет денег, какая-то только мелочь. Мы все время говорим о разных вещах, и вдруг я вспоминаю, что у меня в комнате, на полу, лежит мертвая старуха. Я оглядываюсь на мою новую знакомую: она стоит у прилавка и рассматривает банки с вареньем. Я осторожно пробираюсь к двери и выхожу из магазина. Как раз, против магазина, останавливается трамвай. Я вскакиваю в трамвай, даже не посмотрев на его номер. На Михайловской улице я вылезаю и иду к Сакердону Михайловичу. У меня в руках бутылка с водкой, сардельки и хлеб. Сакердон Михайлович сам открыл мне двери. Он был в халате, накинутом на голое тело, в русских сапогах с отрезанными голенищами и в меховой с на- ушниками шапке, но наушники были подняты и завяза- ны на макушке бантом. - Очень рад, - сказал Сакердон Михайлович, увидя меня. - Я не оторвал вас от работы? - спросил я. - Нет, нет, - сказал Сакердон Михайлович. - Я ничего не делал, а просто сидел на полу. - Видите ли, - сказал я Сакердону Михайловичу. - Я к вам пришел с водкой и закуской. Если вы ничего не имеете против, давайте выпьем. - Очень хорошо, - сказал Сакердон Михайлович. - Вы входите. Мы прошли в его комнату. Я откупорил бутылку с водкой, а Сакердон Михайлович поставил на стол две рюмки и тарелку с вареным мясом. - Тут у меня сардельки, - сказал я. - Так, как мы их будем есть: сырыми, или будем варить? - Мы их поставим варить, - сказал Сакердон Ми- хайлович, - а сами будем пить водку под вареное мясо. Оно из супа, превосходное вареное мясо! Сакердон Михайлович поставил на керосинку кастрюльку, и мы сели пить водку. - Водку пить полезно, - говорил Сакердон Ми- хайдович, наполняя рюмки. - Мечников писал, что водка полезнее хлеба, а хлеб - это только солома, которая гниет в наших желудках. - Ваше здоровие! - сказал я, чокаясь с Сакер- доном Михайдовичем. Мы выпили и закусили холодным мясом. - Вкусно, - сказал Сакердон Михайдович.
в начало наверх
Но в это мгновение в комнате что-то щелкнуло. - Что это? - спросил я. Мы сидели молча и прислушивались. Вдруг щелкнуло еще раз. Сакердон Михайлович вскочил со стула и, подбежав к окну, сорвал занавеску. - Что вы делаете? - крикнул я. Но Сакердон Михайлович, не отвечая мне, кинул- ся к керосинке, схватил занавеской кастрюльку и поставил ее на пол. - Черт побери! - сказал Сакердон Михайлович. - Я забыл в кастрюльку налить воды, а кастрюлька эмалированная, и теперь эмаль отскочила. - Все понятно, - сказал я, кивая головой. Мы сели опять за стол. - Черт с ними, - сказал Сакердон Михайлович, - мы будем есть сардельки сырыми. - Я страшно есть хочу, - сказал я. - Кушайте, - сказал Сакердон Михайлович, по- додвигая мне сардельки. - Ведь я последний раз ел вчера, с вами в подвальчике, и с тех пор ничего еще не ел, - сказал я. - Да, да, да, - сказал Сакердон Михайлович. - Я все время писал, - сказал я. - Черт побери! - утрированно вскричал Сакердон Михайлович. - Приятно видеть перед собой гения. - Еще бы! - сказал я. - Много поди наваляли? - спросил Сакердон Ми- хайлович. - Да, - сказал я. - Исписал пропасть бумаги. - За гения наших дней, - сказал Сакердон Ми- хайлович, поднимая рюмки. Мы выпили. Сакердон Михайлович ел вареное мя- со, а я - сардельки. Съев четыре сардельки, я за- курил трубку и сказал: - Вы знаете, я ведь к вам пришел, спасаяь от преследования. - Кто же вас преследовал? - спросил Сакердон Михайлович. - Дама, - сказал я. Но так как Сакердон Михайлович ничего меня не спросил, а только молча налил в рюмки водку, то я продолжал: - Я с ней познакомился в булочной и сразу влю- бился. - Хороша? - спросил Сакердон Михайлович. - Да, - сказал я, - в моем вкусе. Мы выпили, и я продолжал: - Она согласилась идти ко мне и пить водку. Мы зашли в магазин, но из магазина мне пришлось поти- хоньку удрать. - Не хватило денег? - спросил Сакердон Михай- лович. - Нет, денег хватило в обрез, - сказал я, - но я вспомнил, что не могу пустить ее в свою комнату. - Что же, у вас в комнате была другая дама? - спросил Сакердон Михайлович. - Да, если хотите, у меня в комнате находится другая дама, - сказал я, улыбаясь. - Теперь я никого в свою комнату не могу пустить. - Женитесь. Будете приглашать меня к обеду, - сказал Сакердон Михайлович. - Нет, - сказал я, фыркая от смеха. На этой даме я не женюсь. - Ну тогда женитесь на той, которая из булоч- ной, - сказал Сакердон Михайлович. - Да что вы все хотите меня женить? - Сакердон Михайлович я. - А что же? - сказал Сакердон Михайлович, на- полняя рюмки. - За ваши успехи! Мы выпили. Видно, водка начала оказывать на нас свое действие. Сакердон Михайлович снял свою меховую с наушниками шапку и швырнул ее на кровать. Я встал и прошелся по комнате, ощущая уже некоторое головокружение. - Как вы относитесь к покойникам? - спросил я Сакердона Михайловича. - Совершенно отрицательно, - сказал Сакердон Михайлович. - Я их боюсь. - Да, я тоже терпеть не могу покойников, - сказал я. - Подвернись мне покойник, и не будь он мне родственником, я бы, должно быть, пнул бы его ногой. - Не надо лягать мертвецов, - сказал Сакердон Михайлович. - А я бы пнул его сапогом прямо в морду. - Терпеть не могу покойников и детей. - Да, дети - гадость, - согласился Сакердон Михайлович. - А что, по-вашему, хуже: покойники или дети? - спросил я. - Дети, пожалуй, хуже, они чаще мешают нам. А покойники все-таки не врываются в нашу жизнь, - сказал Сакердон Михайлович. - Врываются! - крикнул я и сейчас же замолчал. Сакердон Михайлович внимательно посмотрел на меня. - Хотите еще водки? - спросил он. - Нет, - сказал я, но, спохватившись, приба- вил: - Нет, спасибо, я больше не хочу. Я подошел и сел опять за стол. Некоторое время мы молчим. - Я хочу спросить вас, - говорю я наконец. - Вы веруете в Бога? У Сакердона Михайловича появляется на лбу по- перечная морщина, и он говорит: - Есть неприличные поступки. Неприлично спросить у человека пятьдесят рублей в долг, если вы видели, как он только что положил себе в карман двести. Его дело: дать вам деньги или отказать; и самый удобный и приятный способ отказа - это соврать, что денег нет. Вы же видели, что у того человека деньги есть, и тем самым лишили его воз- можности вам просто и приятно отказать. Вы лишили его права выбора, а это свинство. Это неприличный и бестактный поступок. И спросить человека: "веру- ете ли в Бога?" - тоже поступок бестактный и не- приличный. - Ну, - сказал я, - тут уж нет ничего общего. - А я и не сравниваю, - сказал Сакердон Михай- лович. - Ну, хорошо, - сказал я, - оставим это. Из- вините только меня, что я задал вам такой непри- личный и бестактный вопрос. - Пожалуйста, - сказал Сакердон Михайлович. - Ведь я просто отказался отвечать вам. - Я бы тоже не ответил, - сказал я, - да толь- ко по другой причине. - По какой же? - вяло спросил Сакердон Михай- лович. - Видите ли, - сказал я, - по-моему, нет ве- рующих или неверующих людей. Есть только желающие верить и желающие не верить. - Значит, те, что желают не верить, уже во что-то верят? - сказал Сакердон Михайлович. - А те, что желают верить, уже заранее не верят ни во что? - Может быть, и так, - сказал я. - Не знаю. - А верят или не верят во что? В Бога? - спросил Сакердон Михайлович. - Нет, - сказал я, - в бессмертие. - Тогда почему же вы спросили меня, верую ли я в Бога? - Да просто потому, что спросить: верите ли вы в бессмертие? - звучит как-то глупо, - сказал я Сакердону Михайловичу и встал. - Вы что, уходите? - спросил меня Сакердон Михайлович. - Да, - сказал я, - мне пора. - А что же водка? - сказал Сакердон Михайло- вич. - Ведь и осталось-то всего по рюмке. - Ну, давайте допьем, - сказал я. Мы допили водку и закусили остатками вареного мяса. - А теперь я должен идти,- сказал я. - До свидания, - сказал Сакердон Михайлович, провожая меня через кухню на лестницу. - Спасибо за угощение. - Спасибо вам, - сказал я. - До свидания. И я ушел. Оставшись один, Сакердон Михайлович убрал со стола, закинул на шкап пустую водочную бутылку, опять надел на голову свою меховую с наушниками шапку и сел под окном на пол. Руки Сакердон Михай- лович заложил за спину, и их не было видно. А из- -под задравшегося халата торчали голые костлявые ноги, обутые в русские сапоги с отрезанными голе- нищами, Я шел по Невскому, погруженный в свои мысли. Мне надо сейчас же пройти к управдому и рассказать ему все. А разделавшись со старухой, я буду целые дни стоять около булочной, пока не встречу ту милую дамочку. Ведь я остался ей должен за хлеб 48 копеек. У меня есть прекрасный предлог ее разыски- вать. Выпитая водка продолжала еще действовать, и казалось, что все складывается очень хорошо и про- сто. На Фонтанке я подошел к ларьку и, на оставшуюся мелочь, выпил большую кружку хлебного кваса. Квас был плохой и кислый, и я пошел дальше с мерзким вкусом во рту. На углу Литейной какой-то пьяный, пошатнув- шись, толкнул меня. Хорошо, что у меня нет револь- вера: я бы убил его тут же на месте. До самого дома я шел, должно быть, с искажен- ным от злости лицом. Во всяком случае почти все встречные оборачивались на меня. Я вошел в домовую контору. На столе сидела низкорослая, грязная, курносая, кривая и белобры- сая девка и, глядясь в ручное зеркальце, мазала себе помадой губы. - А где же управдом? - спросил я. Девка молчала,продолжая мазать губы. - Где управдом? - повторил я резким голосом. - Завтра будет, не сегодня, - отвечала гряз- ная, курносая, кривая и белобрысая девка. Я вышел на улицу. По противоположной стороне шел инвалид на механической ноге и громко стучал своей ногой и палкой. Шесть мальчишек бежало за инвалидом, передразнивая его походку.
в начало наверх
Я завернул в свою парадную и стал подниматься по лестнице. На втором этаже я остановился; про- тивная мысль пришла мне в голову: ведь старуха до- лжна начать разлагаться. Я не закрыл окна, а гово- рят, что при открытом окне покойники разлагаются быстрее. Вот ведь глупость какая ! И этот чертов управдом будет только завтра! Я постоял в нереши- тельности несколько минут и стал подниматься даль- ше. Около двери в свою квартиру я опять остановил- ся. Может быть пойти к булочной и ждать там ту ми- лую дамочку? Я бы стал умолять ее пустить меня к себе на две или три ночи. Но тут я вспоминаю, что сегодня она уже купила хлеб и, значит, в булочную не придет. Да и вообще из этого ничего бы не выш- ло. Я отпер дверь и вошел в коридор. В конце коридора горел свет, и Марья Васильевна, держа в руках какую-то тряпку, терла по ней другой тряп- кой. Увидя меня, Марья Васильевна крикнула: - Ваш шпрашивал какой-то штарик! - Какой старик? - сказал я. - Не жнаю, - отвечала Марья Васильевна. - Когда это было? - спросил я. - Тоже не жнаю, - сказала Марья Васильевна. - Вы разговаривали со стариком? - спросил я Марью Васильевну. - Я, - отвечала Марья Васильевна. - Так как же вы не знаете, когда это было? - сказал я. - Чиша два тому нажад, - сказала Марья Василь- евна. - А как этот старик выглядел? - спросил я. - Тоже не жнаю, - сказала Марья Васильевна и ушла на кухню. Я подошел к своей комнате. "Вдруг, - подумал я, - старуха исчезла. Я войду в комнату, а старухи-то и нет. Боже мой! Неужели чудес не бывает?!" Я отпер дверь и начал ее медленно открывать. Может быть, это только показалось, но мне в лицо пахнул приторный запах начавшегося разложения. Я заглянул в приотворенную дверь и, на мгновение, застыл на месте. Старуха на четвереньках медленно ползла ко мне навстречу. Я с криком захлопнул дверь, повернул ключ и отскочил к противоположной стенке. В коридоре появилась Марья Васильевна. - Вы меня жвали? - спросила она. Меня так трясло, что я ничего не мог ответить и только отрицательно замотал головой. Марья Ва- сильевна подошла поближе. - Вы ш кем ражговаривали, - сказала она. Я опять отрицательно замотал головой. - Шумашедший, - сказала Марья Васильевна и опять ушла на кухню, несколько раз по дороге огля- нувшись на меня. "Так стоять нельзя. Так стоять нельзя", - повторял я мысленно. Эта фраза сама собой сложи- лась где-то внутри меня. Я твердил ее до тех пор, пока она не дошла до моего сознания. - Да, так стоять нельзя, - сказал я себе, но продолжал стоять как парализованный. Случилось что-то ужасное, но предстояло сделать что-то, может быть, еще более ужасное, чем то, что уже произошло. Вихрь кружил мои мысли, и я только видел злобные глаза мертвой старухи, медленно ползущей ко мне на четвереньках. Ворваться в комнату и раздробить этой старухе череп. Вот что надо сделать! Я даже поискал глаза- ми и остался доволен, увидя крокетный молоток, не- известно для чего уже в продолжение многих лет стоящий в углу коридора. Схватить молоток, ворва- ться в комнату и трах!.. Озноб еще не прошел. Я стоял с поднятыми плечами от внутреннего холода. Мои мысли скакали, путались, возвращались к исходному пункту и вновь скакали, захватывая новые области, а я стоял и прислушивался к своим мыслям и был как бы в стороне от них и был как бы не их командир. - Покойники, - объясняли мне мои собственные мысли, - народ неважный. Их зря называют п о к о й н и к и, они скорее б е с п о к о й н и к и. За ними надо следить и следить. Спросите любого сторожа из мертвецкой. Вы думаете, он для чего поставлен там? Только для одного: следить, чтобы покойники не расползались. Бывают, в этом смысле, забавные случаи. Один покойник, пока сторож, по приказанию начальства, мылся в бане, выполз из мертвецкой, заполз в дезинфекционную камеру и съел там кучу белья. Дезинфекторы здорово отлупцевали этого покойника, но за испорченное белье им пришлось рассчитываться из своих собственных карманов. А другой покойник заполз в палату рожениц и так перепугал их, что одна роженица тут же произвела преждевременный выкидыш, а покойник набросился на выкинутый плод и начал его, чавкая, пожирать. А когда одна храбрая сиделка ударила покойника по спине табуреткой, то он укусил эту сиделку за ногу, и она вскоре умерла от заражения трупным ядом. Да, покойники народ неважный, и с ними надо быть начеку. - Стоп! - сказал я своим собственным мыслям. - Вы говорите чушь. Покойники неподвижны. - Хорошо, - сказали мне мои собственные мысли, - войди тогда в свою комнату, где находится, как ты говоришь, неподвижный покойник. Неожиданное упрямство заговорило во мне. - И войду! - сказал я решительно своим соб- ственным мыслям. - Попробуй! - сказали мне мои собственные мыс- ли. Эта насмешливость окончательно взбесила меня. Я схватил крокетный молоток и кинулся к двери. - Подожди! - закричали мне мои собственные мысли. Но я уже повернул ключ и распахнул дверь. Старуха лежала у порога, уткнувшись лицом в пол. С поднятым крокетным молотком я стоял нагото- ве. Старуха не шевелилась. Озноб прошел, и мысли мои текли ясно и четко. Я был командиром их. - Раньше всего закрыть дверь! - скомандовал я сам себе. Я вынул ключ с наружной стороны двери и вставил его с внутренней. Я сделал это левой ру- кой, а в правой я держал крокетный молоток и все время не спускал со старухи глаз. Я запер дверь на ключ и, осторожно переступив через старуху, вышел на середину комнаты. - Теперь мы с тобой рассчитаемся, - сказал я. У меня возник план, к которому обыкновенно прибегают убийцы из уголовных романов и газетных происшествий; я просто хотел запрятать старуху в чемодан, отвезти ее за город и спустить в болото. Я знал одно такое место. Чемодан стоял у меня под кушеткой. Я вытащил его и открыл. В нем находились кое-какие вещи: несколько книг, старая фетровая шляпа и рваное белье. Я выложил все это на кушетку. В это время громко хлопнула наружная дверь, и мне показалось, что старуха вздрогнула. Я моментально вскочил и схватил крокетный молоток. Старуха лежит спокойно. Я стою и прислушива- юсь. Это вернулся машинист, я слышу, как он ходит у себя по комнате. Вот он идет по коридору на кух- ню. Если Марья Васильевна расскажет ему о моем су- масшествии, это будет нехорошо. Чертовщина какая! Надо и мне пройти на кухню и своим видом успокоить их. Я опять перешагнул через старуху, поставил молоток возле самой двери, чтобы, вернувшись обратно, я бы мог, не входя еще в комнату, иметь молоток в руках, и вышел в коридор. Из кухни неслись голоса, но слов не было слышно. Я прикрыл за собой дверь в свою комнату и осторожно пошел на кухню: мне хотелось узнать, о чем говорит Марья Васильевна с машинистом. Коридор я прошел быстро, а около кухни замедлил шаги. Говорил машинист, по-видимому, он рассказывал чтото случившееся с ним на работе. Я вошел. Машинист стоял с полотенцем в руках и говорил, а Марья Васильевна сидела на табурете и слушала. Увидя меня, машинист махнул мне рукой. - Зравствуйте, здравствуйте, Матвей Филлипо- вич, - сказал я ему и прошел в ванную комнату. По- ка все было спокойно. Марья Васильевна привыкла к моим странностям и этот последний случай могла уже и забыть. Вдруг меня осенило: я не запер дверь. А что если старуха выползет из комнаты? Я кинулся обратно, но вовремя спохватился и, чтобы не испугать жильцов, прошел через кухню спо- койными шагами. Марья Васильевна стучала пальцем по кухонному столу и говорила машинисту: - Ждорово! Вот это ждорово! Я бы тоже швисте- ла! С замирающим сердцем я вышел в коридор и тут уже чуть не бегом пустился к своей комнате. Снаружи все было спокойно. Я подошел к двери и, приотворив ее, заглянул в комнату. Старуха по-прежнему спокойно лежала , уткнувшись лицом в пол. Крокетный молоток стоял у двери на прежнем месте. Я взял его, вошел в комнату и запер за собою дверь на ключ. Да, в комнате определенно пахло трупом. Я перешагнул через старуху, подошел к окну и сел в кресло. Только бы мне не стало дурно от этого пока еще хоть и слабого, но все-таки нестерпимого запаха. Я закурил трубку. Меня подташнивало, и немного болел живот. Ну что же я так сижу? Надо действовать скорее, пока эта старуха окончательно не протухла. Но, во всяком случае, в чемодан ее надо запихивать осторожно, потому что как раз тут-то она и может тяпнуть меня за палец. А потом умирать от трупного заражения - благодарю покорно! - Эге! - воскликнул я вдруг. - А интересуюсь я: чем вы меня укусите? Зубки-то ваши вон где! Я перегнулся в кресле и посмотрел в угол по ту
в начало наверх
сторону окна, где, по моим расчетам, должна была находится вставная челюсть старухи. Но челюсти там не было. Я задумался: может быть, мертвая старуха ползала у меня по комнате, ища свои зубы? Может быть даже, нашла их и вставила себе обратно в рот? Я взял крокетный молоток и пошарил им в углу. Нет, челюсть пропала. Тогда я вынул из комода толстую байковую простыню и подошел к старухе. Крокетный молоток я держал наготове в правой руке, а в левой я держал байковую простыню. Брезгливый страх к себе вызывала эта мертвая старуха. Я приподнял молотком ее голову: рот был открыт, глаза закатились кверху, а по всему подбо- родку, куда я ударил ее сапогом, расползлось боль- шое темное пятно. Я заглянул старухе в рот. Нет, она не нашла свою челюсть. Я опустил голову. Голо- ва упала и стукнулась об пол. Тогда я расстелил по полу байковую простыню и подтянул ее к самой старухе. Потом ногой и кро- кетным молотком я перевернул старуху через левый бок на спину. Теперь она лежала на простыне. Ноги старухи были согнуты в коленях, а кулаки прижаты к плечам. Казалось, что старуха, лежа на спине, как кошка, собирается защищаться от нападающего на нее орла. Скорее, прочь эту падаль! Я закатал старуху в толстую простыню и поднял ее на руки. Она оказалась легче, чем я думал. Я опустил ее в чемодан и попробовал закрыть крышкой. Тут я ожидал всяких трудностей, но крышка сравни- тельно легко закрылась. Я щелкнул чемоданными зам- ками и выпрямился. Чемодан стоит перед мной, с виду вполне благо- пристойный, как будто в нем лежит белье и книги. Я взял его за ручку и попробовал поднять. Да, он был, конечно, тяжел, но не чрезмерно, я мог вполне донести его до трамвая. Я посмотрел на часы: двадцать минут шестого. Это хорошо. Я сел в кресло, чтобы немного передох- нуть и выкурить трубку. Видно, сардельки, которые я ел сегодня, были не очень хороши, потому что живот мой болел все сильнее. А может быть, это потому, что я ел их сырыми? А может быть, боль в животе была и чисто нервной. Я сижу и курю. И минуты бегут за минутами. Весеннее солнце светит в окно, и я жмурюсь от его лучей. Вот оно прячется за трубу противостоя- щего дома, и тень от трубы бежит по крыше, переле- тае улицу и ложится мне на лицо. Я вспоминаю, как вчера в это же время я сидел и писал повесть. Вот она: клетчатая бумага и на ней надпись, сделанная мелким почерком: "Чудотворец был высокого роста". Я посмотрел в окно. По улице шел инвалид на механической ноге и громко стучал своей ногой и палкой. Двое рабочих и с ними старуха, держась за бока, хохотали над смешной походкой инвалида. Я встал. Пора! Пора в путь! Пора отвозить старуху на болото! Мне нужно еще занять деньги у машиниста. Я вышел в коридор и подошел к его двери. - Матвей Филлипович, вы дома? - спросил я. - Дома, - ответил машинист. - Тогда, извините, Матвей Филлипович, вы не богаты деньгами? Я послезавтра получу. Не могли ли бы вы мне одолжить тридцать рублей? - Мог бы, - сказал машинист. И я слышал, как он звякал ключами, отпирая какой-то ящик. Потом он открыл дверь и протянул мне новую красную тридцатирублевку. - Большое спасибо, Матвей Филлипович, - сказал я. - Не стоит, не стоит, - сказал машинист. Я сунул деньги в карман и вернулся в свою ком- нату. Чемодан спокойно стоял на прежнем месте. - Ну теперь в путь, без промедления, - сказал я сам себе. Я взял чемодан и вышел из комнаты. Марья Васильевна увидела меня с чемоданом и крикнула: - Куда вы? - К тетке, - сказал я. - Шкоро приедете? - спросила Марья Васильев- на. - Да, - сказал я. - Мне нужно только отвезти к тетке кое-какое белье. А приеду, может быть, и се- годня. Я вышел на улицу. До трамвая я дошел благопо- лучно, неся чемодан то в правой, то в левой руке. В трамвай я влез с передней площадки прицепно- го вагона и стал махать кондукторше, чтобы она пришла получить за багаж и билет. Я не хотел пере- давать единственную тридцатирублевку через весь вагон, и не решался оставить чемодан и сам пройти к кондукторше. Кондукторша пришла ко мне на пло- щадку и заявила, что у нее нет сдачи. На первой же остановке мне пришлось слезть. Я стоял злой и ждал следующего трамвая. У меня болел живот и слегка дрожали ноги. И вдру я увидел мою милую дамочку: она перехо- дила улицу и не смотрела в мою сторону. Я схватил чемодан и кинулся за ней. Я не знал, как ее зовут, и не мог ее окликнуть. Чемодан страшно мешал мне: я держал его перед собой двумя руками и подталкивал его коленями и животом. Милая дамочка шла довольно быстро, и я чувствовал, что мне ее не догнать. Я был весь мокрый от пота и вы- бивался из сил. Милая дамочка повернула в переу- лок. Когда я добрался до угла - ее нигде не было. - Проклятая старуха! - прошипел я, бросая че- модан на землю. Рукава моей куртки насквозь промокли от пота и липли к рукам. Двое мальчишек остановились передо иной и стали меня рассматривать. Я сделал спокой- ное лицо и пристально смотрел на ближайшую подво- ротню, как бы поджидая кого-то. Мальчишки шепта- лись и показывали на меня пальцами. Дикая злоба душила меня. Ах, напустить бы на них столбняк! И вот из-за этих паршивых мальчишек я встаю, поднимаю чемодан, подхожу с ним к подворотне и заглядываю туда. Я делаю удивленное лицо, достаю часы и пожимаю плечами. Мальчишки издали наблюдают за мной. Я еще раз пожимаю плечами и заглядываю в подворотню. - Странно, - говорю я вслух, беру чемодан и тащу его к трамвайной остановке. На вокзал я приехал без пяти минут семь. Я беру обратный билет до Лисьего Носа и сажусь в поезд. В вагоне, кроме меня, еще двое: один, как вид- но, рабочий, он устал и, надвинув кепку на глаза, спит. Другой, еще молодой парень, одет деревенс- ким франтом: под пиджаком у него розовая косово- ротка, а из-под кепки торчит курчавый кок. Он ку- рит папироску, всунутую в ярко-зеленый мундштук из пластмассы. Я ставлю чемодан между скамейками и сажусь. В животе у меня такие рези, что я сжимаю кулаки, чтобы не застонать от боли. По платформе два милиционера ведут какого-то гражданина в пикет. Он идет, заложив руки за спину и опустив голову. Поезд трогается. Я смотрю на часы: десять ми- нут восьмого. О, с каким удовольствием спущу я эту старуху в болото! Жаль только, что я не захватил с собой палку, должно быть, старуху придется подталкивать. Франт в розовой косоворотке нахально разгляды- вает меня. Я поворачиваюсь к нему спиной и смотрю в окно. В моем животе происходят ужасные схватки; тог- да я стискиваю зубы, сжимаю кулаки и напрягаю но- ги. Мы проезжаем Ланскую и Новую Деревню. Вон мелькает золотая верхушка Буддийской пагоды, а вон показалось море. Но тут я вскакиваю и, забыв все вокруг, мелки- ми шажками бегу в уборную. Безумная волна качает и вертит мое сознание... Поезд замедляет ход. Мы подъезжаем к Лахте. Я сижу, боясь пошевелиться, чтобы меня не выгнали на остановке из уборной. - Скорее бы он трогался! Скорее бы он трогал- ся! Поезд трогается, и я закрываю глаза от наслаж- дения. О,эти минуты бывают столь сладки, как мгно- вения любви! Все силы мои напряжены, но я знаю, что за этим последует страшный упадок. Поезд опять останавливается. Это Ольгино. Зна- чит, опять эта пытка! Но теперь это ложные позывы. Холодный пот вы- ступает у меня на лбу, и легкий холодок порхает вокруг моего сердца. Я поднимаюсь и некоторое время стою прижавшись головой к стене. Поезд идет, и покачиванье вагона мне очень приятно. Я собираю все свои силы и пошатываясь выхожу из уборной. В вагоне нет никого. Рабочий и франт в розовой косоворотке, видно, слезли на Лахте или в Ольгино. Я медленно иду к своему окошку. И вдруг я останавливаюсь и тупо гляжу перед собой. Чемодана, там, где я его оставил, нет. Должно быть, я ошибся окном. Я прыгаю к следующему окошку. Чемодана нет. Я прыгаю назад, вперед, я пробегаю вагон в обе стороны, заглядываю под скамейки, но чемодана нигде нет. Да, разве можно тут сомневаться? Конечно, пока я был в уборной, чемодан украли. Это можно было предвидеть! Я сижу на скамейке с вытаращенными глазами, и мне почему-то вспоминается, как у Сакердона Михай- ловича с треском отскакивала эмаль от раскаленной кастрюльки. - Что же получилось? - спрашиваю я сам себя. - Ну кто теперь поверит, что я не убивал старуху? Меня сегодня же схватят, тут же или в городе на вокзале, как того гражданина, который шел, опустив голову. Я выхожу на площадку вагона. Поезд подходит к Лисьему Носу. Мелькают белые столбики, окружающие дорогу. Поезд останавливается. Ступеньки моего
в начало наверх
вагона не доходят до земли. Я соскакиваю и иду к станционному павильону. До поезда, идущего в го- род, еще полчаса. Я иду в лесок. Вот кустики можжевельника. За ними меня никто не увидит. Я направляюсь туда. По земле ползет большая зеленая гусеница. Я опускаюсь на колени и трогаю ее пальцем. Она сильно и жилисто складывается несколько раз в одну сторону. Я оглядываюсь. Никто меня не видит. Легкий трепет бежит по моей спине. Я низко склоняю голову и негромко говорю: - Во имя Отца и Сына и Святого Духа, ныне при- сно и во веки веков. Аминь. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . На этом я временно заканчиваю свою рукопись, считая, что она и так уже достаточно затянулась. Last-modified: Tue, 12-Mar-96 06:04:01 GMT

ВВерх